ПАНИЧЕСКОЕ БЕГСТВО В ВЕРХНИЕ ЗЕМЛИ

Изображение труса, пытающегося задержать час гибели, подпитывается также античными свидетельствами о непрерывном бегстве Дария, прерванном его жалкой смертью в парфянском поселке. Как только опасность делается слишком серьезной, Дарий отступает и бежит, и, что еще хуже, тем самым подает сигнал к беспорядочному бегству всего войска. Этот сюжет повторяется особенно ярко и часто Аррианом, начиная с описания битвы при Иссе:

"Персы не дрогнули до момента, когда узнали, что Дарий бежал... Но с этого момента поражение было явственным и общим... Что касается Дария, то как только Александр обратил его левое крыло в бегство и он понял, что его левое крыло смято, он немедленно развернулся и бежал в арьергард на своей колеснице, в первых рядах беглецов..." (II.11.2,4).

Преследуемый Александром, Дарий по мере бегства освобождается даже от всех знаков царского достоинства:

"Поскольку при бегстве он двигался по довольно ровной местности, то он сумел выбраться с поля боя целым и невредимым на своей колеснице; но, когда на пути начали попадаться овраги и другие неровности поверхности, он оставил колесницу и избавился от своего щита и одежды (kandys); он оставил в колеснице даже свой лук. Затем он снова бросился в бегство верхом, и опустившаяся ночь избавила его от попадания в руки Александра" (II. 11.5).

Теперь Александр может объявить себя победителем, поскольку он вернулся в свой лагерь с колесницей, щитом, платьем и луком Дария. Вскоре он завладевает палаткой Великого царя и его богатствами - это яркий знак передачи власти [147].

Согласно тому же Арриану, поведение Великого царя было не менее недостойным и при битве при Гавгамелах. Дарий снова находится в центре своих войск, окруженный элитными отрядами [148]. Затем в ходе сражения Александр переходит в наступление:

"Он быстрым шагом бросился к Дарию, выкрикнув воинственный клич... Он повел за собой своих всадников... Дарий, которому положение казалось ужасающим, находясь во власти страха, в момент, когда события были еще достаточно благоприятны, первым повернул назад и бежал... Персы правого крыла не знали еще ничего о бегстве Дария и, налетев на левый фланг Александра, атаковали войска Пармениона... [преследование Александра]... Он прибыл в Арбелы на следующий день... Он не мог найти и захватить Дария, который ускользал, не останавливаясь ни на миг; но он нашел там сокровища Великого царя, весь его багаж и снова (authis) колесница Дария был взята, и снова (authis) захватили щит, лук и стрелы" (III. 14.2-3,6; 15.3-5).

Арриан повторяет тот же образ в звонкой элогии, посвященной мужеству, проявленному индийским царем Пором перед лицом Александра. Он создает удаленное сравнение, и оно снова не в пользу Дария. Несмотря на массу затруднений и ударов, нанесенных македонцами его войскам, "Пор не убегает, давая сигнал бегства своим собственным войскам, как это сделал Великий царь Дарий" [149]. Он снова возвращается к Пору в виде короткой ретроспекции при описании сражения у Гавгамел, "в ходе которого Дарий бежал и бежал не останавливаясь, пока не попал в руки Бесса, а затем умер, когда Александр уже приближался" [150].

Даже если авторы Вульгаты делают позитивные замечания о поведении и привычках Великого царя в ходе сражений, все они описывают его страх и бегство в резких терминах: "Успех [Александра] оставался сомнительным до того момента, когда Дарий бежал", - пишет Юстиниан [151]. Описав беспощадные бои, которые шли в ходе сражения при Иссе вокруг царской колесницы, Диодор продолжает:

"Но лошади, которые несли квадригу Дария, были изрешечены ранами, и вид неисчислимого количества трупов вокруг них пугал их: они неистово грызли свои мундштуки и, еще немного, и они унесли бы Дария в окружение его врагов. Чтобы избежать этой серьезной опасности, Великий царь сам быстро схватил вожжи, вынужденный одновременно потерять священное величие и нарушить обычай, который персы установили для своих царей. Слуги привели Дарию другую квадригу. Но возник момент неясности в тот момент, когда царь переходил с одной колесницы на другую, и Дарий, которого враг тесно окружал, был охвачен паникой и страхом. Отметившие тревогу Великого царя персы (из ближнего окружения) побежали... Дарий, царь, побежденный силой оружия, быстро бежал и, хватая поочередно лучших своих лошадей, бросился галопом, пытаясь ускользнуть из рук Александра: его план состоял в том, чтобы добраться до верхних сатрапий" (XVII.34.6-7; 37.1).

Прибегнув, очевидно, к тому же источнику, Квинт Курций также описывает страх лошадей царской колесницы, а затем страх Великого царя, который обращается к окружающим его бойцам:

"Он опасался попасть живым в руки своих врагов, спрыгнул с колесницы и вскочил на лошадь, которая следовала за ним для этой цели, постыдно избавившись от знаков царской власти, которые могли бы выдать его при бегстве. Затем, когда все остальные бежали, напуганные, он бросился туда, где они нашли свободный путь для бегства..." (III. 11.11).

То же самое можно встретить при описании битвы при Гавгамелах, даже если в этом случае Диодор и Квинт Курций указывают, что не сам Великий царь дал сигнал к бегству:

"Он сам сражался на колеснице и бросал копья в нападающих... (XVII.60.2)... Все были убеждены, что царь был убит. Скорбные крики, дикие стоны родных и приближенных Дария привели в замешательство и беспорядок персидскую армию, которая до этих пор сражалась с равными шансами" (Квинт Курций IV. 15.28-29).

В этом случае Квинт Курций утверждает также, что, "как говорят", оставленный своим левым крылом, Дарий извлек свой короткий меч и спросил себя, не избежал ли бы он, умирая с честью, стыда бегства. Но, стоя высоко на колеснице, "он отказался оставить своих воинов, которые не были готовы единогласно покинуть поле битвы" [152].

Если Дарий не является, таким образом, первым ответственным за панику, тем не менее он поддается общему пораженческому настроению ввиду того, что видит, что его фланги прорваны:

"Он также был охвачен страхом и бежал... Было невозможно понять, в каком направлении бежал Дарий... Слышался только стон людей, лежавших повсюду, топот кавалерийских отрядов и непрерывное хлопанье кнутов... Он бежал в верхние сатрапии, желая оставить между собой и Александром как можно большее пространство [153]... Когда Дарий развернулся на колеснице и бежал, это уже был даже не бой, а массовое убийство... Слышалось хлопанье вожжей - это возница не переставал хлестать царскую упряжку: это были единственные следы, которые Дарий оставил в своем бегстве" (Квинт Курций IV. 15.32-33).

В то время как Арриан утверждает, что в Иссе Дарий бежал на своей колеснице, прежде чем бросить ее и пересесть на коня [154], Квинт Курций вводит один особенно унизительный мотив, доказывающий, что бегство царя было подготовлено заранее: "Он опасается попасть живым во власть врага, спрыгивает с колесницы и садится на лошадь, которая следовала за ним для этой цели" [155]. Плутарх также отмечает, что паника не зародилась вследствие действий Дария, наоборот, он отмечает его мужество. Плутарх рассказывает, как царская колесница не могла более маневрировать, поскольку ее колеса были заблокированы трупами, валяющимися вокруг нее: "Тогда Дарий оставил свою колесницу и свое вооружение; он сел верхом на кобылу, которая, как говорят, была подведена ему, и бежал" [156]. Эта тема была снова рассмотрена, в более расширенной и аргументированной форме, Элианом, автором римской эпохи, в морализаторском анекдоте, включенной в его труд, где были собраны анекдоты о животных:

"Похоже, что кобыла была хорошей матерью и с нежностью вспоминала своих жеребят. Последний Дарий отметил это. По этой причине ему нравилось, чтобы его сопровождали на поле битвы несколько кобыл, которые недавно ожеребились, но у которых отняли их жеребят. Жеребята, которые теряют свою мать, выращиваются на молоке другой кобылицы, как это делается и у людей. Таким образом, когда сражение при Иссе стало неблагоприятным для персов, и когда Дарий был побежден, он вскочил на кобылу, озабоченный тем, чтобы как можно быстрее бежать и спасать свою жизнь. Известно, что кобыла, вспоминающая о своем жеребенке, которого она оставила позади, способна со всей возможной скоростью и заботой спасти своего хозяина в момент ужасной опасности" (Anim. VI.48).

Разумеется, автор сборников exempla, каким является Элиан, должен пользоваться всем, что попадает к нему в руки. При чтении его рассказов следует отличать то, что составляет основу истории и морализаторские комментарии, которыми он их приукрашивает. В данном случае речь идет о привязанности, которую, согласно Элиану, испытывают кобылы по отношению к своим жеребятам: даже когда они отделены от них, они их не забывают. История отношений кобылы/жеребята должна была быть довольно известной, так как, в самом разном повествовательном контексте, мы обнаруживаем ее в "Романе об Александре" и в "Искандар-наме" Низами [157]. Для того чтобы сделать повествование еще бодрее и забавнее, Элиан вставил его в описание поведения Дария III в ходе сражения. Даже если в повествовании не присутствуют определенные термины, все равно мы обнаруживаем там topos подлого царя и беглеца. Повествование просто приводит к подобной характеристике, так как, если верить Элиану и Плутарху, Дарий, знающий о привязанности кобыл к жеребятам, преднамеренно выбрал кобылу. Торопливый читатель, таким образом, вынужден думать, что еще до начала сражения Дарий подготовил все для того, чтобы обеспечить себе неизбежное бегство, откуда появилось выражение Квинта Курция: "Лошадь, которая следовала за ним для этой цели (ad hoc)". В результате возникла история, крайне принижающая царя, готового к любым уверткам и хитростям, чтобы не рисковать своей собственной жизнью. Именно основываясь на этой легенде, комментаторы интерпретировали присутствие лошади около царской колесницы на Неапольской мозаике (рис. 43): перс, который держит в поводу лошадь, готов передать повод Великому царю [158]. Надо ли уточнять, что иконографическая интерпретация исходит также от предполагаемых слабости и трусости Великого царя, и это мнение еще более усиливается в результате совпадений между Аррианом и Вульгатой?

Совершенно ясно, что, использованные друг за другом, соответствующие друг другу и ассоциативно усиливающие друг друга, использованные слова и выражения будут позорить Дария и лишать его достоинств, единогласно признанных характеристиками законного царя, неважно, идет ли речь об испытании боем, - стоя в первых рядах перед лицом всего войска вместо того, чтобы постоянно показывать врагу спину, - или о долге государя попытаться испытать судьбу вместо того, чтобы готовиться к поражению, о духовном обязательстве защищать своих солдат от краха и унижения вместо того, чтобы подготовить свои тылы и все необходимое для бегства еще до начала сражения.

Необходимо отметить и еще один сюжет. Дело в том, что, если Дарий ускользнул в конечном счете от Александра, то, с одной стороны, он оставил поле битвы еще в тот момент, когда битва была в самом разгаре (в особенности при Гавгамелах), но при этом он воспользовался ночью, чтобы скрыть свое бегство. Невозможно не обнаружить связь этого момента с одним из эпизодов переговоров, описанных Аррианом, между Александром и Парменионом, накануне сражения у Гавгамел [159]. Старый военачальник уговаривал Александра атаковать персов ночью; при этом атака получилась бы неожиданной, в условиях полной неясности, тем более что ночью люди более склонны пугаться. Ответ Александра, а главным образом Арриана, выводит на первый план тактические и практические аргументы (ночь может быть благоприятной для слабейших), и даже политические: побежденный при таких обстоятельствах, Великий царь мог бы "отказаться признать свою неполноценность и неполноценность войска, которым он командовал, из-за того, что атака македонцев происходила бы скрытно и в ночи". Аргумент, отведенный Великому царю, содержит явную ссылку на нормы, принятые в обоих лагерях, и являющиеся, по всей видимости, этическими нормами: ночной бой не может выявить истинного победителя.

Если аргументы практического и тактического характера по большей части исходят от Арриана, этические аргументы выдвигаются в основном Александром: "Он ответил Пармениону, что для него было бы позором украсть победу, и что Александр должен победить при свете дня и без фокусов" [160]. Эта реплика очень точно напоминает то, что Юстиниан вкладывает в уста Дария в контексте, посвященном началу войны [161], и она довольно точно воспроизведена арабо-персидским автором Таалиби, написавшим "Историю персидских царей", который, не называя Пармениона, приводит тот же самый диалог: "Ночная атака - это разбой, а разбой не к лицу царям" (стр. 408), - отвечает Искандер. Царская реплика очень точно соответствует традиционной ментальности, согласно которой солдат ведет свой бой при свете дня; ночь, напротив, используется людьми хитрыми и недостойными. К противопоставлению Александра и Дария присоединяется, таким образом, контраст между преследователем и беглецом; он соединяется с героизмом, проявленным македонским царем в первых рядах своих войск и при свете дня, в противовес позорному бегству Великого царя, который пользуется ночью, чтобы постыдно скрыться обманным путем от своего долга, по крайней мере с точки зрения греческих этических норм: необходимо встречать противника лицом к лицу, без хитростей или уловок.