КОЛОНИЗАТОР АЛЕКСАНДР И КОЛОНИЗИРОВАННЫЙ ВОСТОК

Успех этой модели объясняется ее простотой и пластичностью. В ней можно сохранить структуру и смысл, приспособить ее к новым потребностям, добавить новые детали. Давайте вернемся к суждению Масперо об упадке ахеменидской империи. Следствием этого суждения является утверждение о необходимости внешнего вмешательства: "Старый восточный мир из последних сил агонизировал: и прежде, чем он умер сам, счастливая отвага Александра призвала Грецию к принятию наследства". Это заявление Масперо напрямую унаследовано от Дройзена, который, в свою очередь, основывался на небольшом по объему труде Плутарха ("De Fortuna Alexandre), прочитанном с мыслью (вдохновленной Гегелем) о "плодотворной" встрече Европы с Азией. Приведенные им примеры показывают, согласно его мнению, что македонский царь принимает решения, видя изменения и преобразования в стране. Эти решения позволили ему прийти к следующей общей оценке:

"Достаточно хорошо заметна значимость побед Александра с точки зрения экономики страны. Возможно, никогда больше один человек не приводил к столь внезапным, столь мощным преобразованиям на столь огромном пространстве... [Речь идет действительно], - добавляет Дройзен, - о преобразовании... необходимом и проводимом с полным осознанием цели" (стр. 690-691).

В свою очередь, неистовство созидательной деятельности Александра демонстрирует огромный контраст с застоем ахеменидской империи. В целом предпринятые Александром меры имели целью "пробудить народы Азии от оцепенения", например, благодаря "восстановлению системы вавилонских каналов".

Подобную идею мы обнаруживаем у других историков эпохи Александра, писавших о работах, проводимых на Тигре. Уже представленные Хогартом в 1897 году (стр. 191), а затем Дройзеном, две идеи были развиты У. Вилкеном в 1952 году (стр. 258-259) и Ф. Альтхеймом в 1954 году (стр. 143). Одна из них состояла в том, что Александр "был великий экономист", а другая в том, что он доказал это, развивая ирригационное сельское хозяйство в Вавилонии: "Он приказал убрать плотины, которые персы возвели в русле Тигра для защиты от нападений с моря... Персы, не имевшие флота, установили заграждения, чтобы защищаться против атак с моря; эти заграждения пали". Вновь легко определить происхождение тезиса: нужно лишь прочитать без сокращений пассажи Арриана и Страбона, полностью посвященные неистовой деятельности македонского царя. Однако, начиная с 1850 года, Чесней поставил под сомнение оборонительный характер сооружений: "Разрушение этих стен может быть полезным для навигации, но очень невыгодным с других точек зрения, в особенности с точки зрения сокращения производства по всей стране, росту которого ассирийцы посвятили столько усилий, к тому же завершившихся успехом". В 1888 году Делаттр также выдвигал вполне здравые аргументы: "Кажутся невероятными утверждения Арриана и Страбона, согласно которым персы всегда опасались вторжения флотов, пришедших в их империю из Персидского залива и поднимающихся по рекам. Откуда бы они появились? Почему, согласно выдвинутой гипотезе, заграждения находятся так далеко от моря?" Нет объяснений. Эти комментарии не были прочитаны или их не приняли во внимание, продолжая безостановочно повторять одну и ту же историю, не пытаясь вернуться к текстам и контекстам. Причина столь длительного ослепления проста: то, что Дройзен окрестил "экономическими успехами Александра", стало неотъемлемой составной частью канонического образа завоевателя, "колониального героя" в любой европейской стране [19].

Вовлеченный в политические баталии своего времени, Дройзен старался установить связь между своими исследованиями и волновавшими его вопросами современности, поскольку, с его точки зрения, "события эллинистической эпохи [есть нечто большее], чем просто объект трудолюбивых досугов эрудитов". Беспощадно разоблачая "прискорбные ужасы, являющиеся следствием системы колонизации, в которой уже в течение трех веков упражнялись христианские нации Европы", он предлагает увидеть в "действительно грандиозной системе эллинистической Колонизации" модель, пригодную для щедрой колонизации, которую он пропагандировал (III, стр. 774-777). Таким образом, стоит ли удивляться тому, что, вопреки намерениям автора, его интерпретации легко используются идеологами колониализма. Во Франции эта идея развивалась главным образом после поражения 1870 года: было необходимо навязать колониальную идею общественному мнению, которое в большинстве своем было к нему враждебно. Анализ школьных учебников и распространенных трудов в период 1850-1950 годов ведет к абсолютно ясным результатам.

Если явный или подразумеваемый анализ империи Дария остается крайне негативным, то изображение действий Александра в период с XVII по XVIII век быстро меняется. Конечно, авторы учебника продолжают сожалеть об изменениях в поведении завоевателя: "Великодушный и щедрый, Александр мог бы быть достойным примером, если бы пороки не испортили его... Этот принц предался корысти, гневу, роскоши, несдержанности, разгулу... Он напал, без какого-либо правового повода, на скифов и индийцев и т.д." Но, начиная с 1890-1900 годов, эти морализаторские суждения были оставлены ради восторгов по поводу его трудов как преобразователя Востока.

Именно в античной истории теоретики и публицисты, историки и географы ищут прецеденты, которые должны доказать, что Франция должна также броситься в приключения, если она хочет сохранить свое доминирующее положение. Глядя на историю завоеванных ею стран, в первую очередь в Северной Африке, французские авторы ссылаются на римский прецедент. Им нравится развивать идею о том, что солдаты и французские колонисты пришли восстановить сельскохозяйственное благополучие, созданное римской колонизацией, а затем разрушенное арабским вторжением. Но Александр также может являться великим прецедентом. Хочу процитировать только один пример. Накануне войны 1914 года один из военачальников, Рейно, пытался проводить параллель между колонизационной политикой Александра и системой протектората, которую Франция намеревалась навязать Марокко: "Мы возьмем у македонского героя урок колонизации, который, несмотря на возраст в две тысячи лет, является для нас сегодняшних жгуче актуальным... Только вместо всех других европейских народов мы собираемся использовать [этот пример] в Марокко".

Историографические последствия были тяжелыми и долговременными не только для истории империи, но и для самой фигуры Дария. Завершившаяся ахеменидская история была украдена историками, высадившимися, наподобие Александра, в страны, которых они не знали. Нередко они действовали на основании чтения древних авторов и тех, кого они, особо не рассуждая, называли "древними историками эпохи Александра", обычно не давая себе времени разумно оценить их труды. Имея имидж побежденного, такой человек как Дарий III, не имел никаких шансов на самостоятельную жизнь внутри историографии этого периода, тем более, что многие историки приписывали его поражение трусости "азиатского деспота", вскормленного властью и роскошью. Даже некоторые моральные и внутренние достоинства, в которых ему не отказывают некоторые авторы, не возвышали Дария, так как эти его качества были совершенно недостаточны для того, чтобы поддержать энергию в своих подданных и отразить атаки героя, пришедшего из Европы. Единственное, в чем единогласно сходятся все критики Дария, - это неслыханная мощь его противника. В остальном же его безжалостно опускают до уровня обычного царя, без размаха или таланта.

Кроме того, колониальная историография сделала из него плохого администратора, бросающего на произвол судьбы дороги, преобразующего налоги в предметы роскоши, вместо того чтобы заниматься ирригацией и развивать товарооборот, устраняющегося от участия в беседах по вопросам сети рек и питающих поля каналов Вавилонии, - короче, содержащего свою страну в несправедливой зависимости и "азиатском застое". Вот, например, как вслед за Дройзеном [20] В. Дюруа представляет труд по экономическому преобразованию Азии как следствие завоеваний Александра. В этом отрывке легко читается изображение царства Дария:

"За счет дорог, которые Александр открыл или обеспечил их безопасность, подготовленных им портов, строек, убежищ или этапов, начала активно развиваться торговля и связь между народами... Промышленность получила сильный толчок при помощи огромных, прежде неактивных и потому бесплодных, богатств, лежавших в царских сокровищницах, которые теперь были пущены вдело расточительной рукой завоевателя" (1889, стр. 314).

Рассматриваемый исключительно в телеологической перспективе, первый победоносный завоеватель, пришедший из Европы - "солдат цивилизации", - только Александр был в состоянии предложить реальный выход странам империи Дария. Таково мнение AT. Ольмстеда, высказанное в 1948 году в его замечательной книге об истории Персидской империи. С его точки зрения, развал империи объясняется излишним налоговым бременем. По этой причине история империи постоянно сотрясалась все большим числом мятежей покоренных народов (стр. 289). Переходя практически к началу царствования Дария III, он с негодованием описывает хитроумные финансовые меры, навязанные ахеменидскими военачальниками как подвластным жителям страны, так и иноземным наемникам, и поэтому безоговорочно отводит Александру роль положительного героя, освободителя страны, раздавленной деспотизмом Дария: "Ближний Восток был, таким образом, готов к тому, чтобы согласиться с любым захватчиком, который предложил бы ему надежное и эффективное управление" (стр. 487). Тезис показался настолько четким и ясным, что он был взят на вооружение Реза Пехлеви, бывшим шахом Ирана, озабоченным возвеличиванием иранской истории: "Разложение Ахеменидов привело к такому уникальному явлению как - Александр Македонский" (1979, стр. 18).