В борьбе с «завоевателями трофеев»

В борьбе с «завоевателями трофеев»

Столыпин очень точно и емко определил силу России. Сила эта — ее культурная традиция, цивилизационный проект. Он должен быть перенесен из сферы культуры, ценностей и веры в сферу политики, экономики и повседневной социальной жизни.

Возвращение к культурным традициям означало возрождение корневого значения труда, возврат в русскую жизнь творческого начала. Это главное, что необходимо для переустройства России. Здесь – ключевое звено для того, чтобы вытянуть Россию из пропасти катастрофы. Столыпин четко понимал, что Россия больна, почти неизлечимо больна страстью к присвоению, воровству, «добыванию трофеев». Причем как в верхах, так и в низах. Десятки миллионов золотых рублей ежегодно уходили в Монте-Карло, в Баден-Баден, в Карлсбад, тратились в парижских магазинах, берлинских ресторанах, на курортах Биаррица, Бельфранша или Сен-Тропеца. Дворянство, этот никчемный хозяин богатейшей страны, вывозило ее ресурсы в Европу, питало ими развитие европейской цивилизации. Дворянство сосало кровь своей родины, обирая ее, отнимая у нее надежду на будущее.

Наряду с трофеизмом верхов, существовал не менее страшный трофеизм низов. Труд для народа перестал быть потребностью и творчеством, превратился в тяжелую, непосильную провинность. «Работа не волк, в лес не уйдет». Ни у одного народа мира нет такой горькой пословицы. Народ на своем месте ощущал, что сколько бы он не трудился, лучше жить не станет. Все отнимут либо погода, либо хозяева. И в этих условиях не труд, не сознательные усилия, направленные на повышение продуктивности своего двора, хозяйства, не улучшение работы – а грабеж, присвоение и бунт стали для народа выходом. В глубины подсознания народа проник трофеизм. Грабь награбленное, экспроприируй экспроприаторов. Ничего не делай – но получай много. Вернуть свое, преодолеть несправедливость – вот наиболее популярные мысли и чаяния русской толщи, как выражались популисты конца XIX века…

Именно в преодолении этого «духа захвата трофеев» Петр Столыпин увидел главный смысл своих реформ. Указ 9 января трактовался им как выбор между крестьянином-бездельником и крестьянином-хозяином в пользу последнего. «Всегда были и будут тунеядцы, – решительно заявил премьер. – Не на них должно ориентироваться государство. Только правоспособного, праводаровитого человека создало право собственности на Западе», — утверждал он в своем выступлении. Он говорил: «Правительство желает видеть крестьянина богатым и достаточно трудолюбивым, так как где достаток – там и конечное просвещение, там и настоящая свобода». Он в своей речи говорил, что «способный, трудолюбивый работник есть соль земли русской и потому его надо скорее освободить от тисков общины, передав ему землю в неотъемлемую собственность».

Именно в борьбе с трофеизмом, в стремлении перестроить на началах русской культуры и подлинной исторической традиции России ее экономику и политику, Столыпин видел смысл, сверхзадачу своих реформ. В этом и заключался их сакральный, священный смысл.

Поэтому уделялось такое внимание крестьянскому вопросу. Столыпин, пожалуй, вторым после Александра Освободителя, четко осознал, что без коренного переворота в народной толще, в основном теле русского социума, не совершить прорыв, не вернуть России ее цивилизационный смысл. Не обрести новое дыхание в политике, экономике и общественной жизни.

Но именно потому, что сакральный смысл столыпинских реформ был много глубже и серьезнее чисто экономических, политических и социальных преобразований, он уделял такое внимание свободе веры, свободе совести, возможностям включения в творческий процесс, в политическую, хозяйственную, социальную жизнь тех групп, которые были отвергнуты от общества. Прежде всего, староверов самых различных толков и укладов. Затем – инородцев и евреев, с их огромным творческим и одновременно протестным потенциалом.