II. НАЧАЛО ПОЛИТИЧЕСКИХ ПЕРЕГОВОРОВ 1 ФЕВРАЛЯ — 10 МАЯ 1939 ГОДА

II. НАЧАЛО ПОЛИТИЧЕСКИХ ПЕРЕГОВОРОВ 1 ФЕВРАЛЯ — 10 МАЯ 1939 ГОДА

Недели между отозванием Шнурре и открытием XVIII съезда ВКП (б) 10 марта 1939 г. прошли для германского посольства в Москве в упорной борьбе за продолжение едва начавшихся переговоров о постав­ках сырья и предоставлении кредитов.

Как утверждал германский посол в письме статс-секретарю Вайцзеккеру от 6 февраля, посольство (видимо, устно) «провело зондаж у советского наркома внешней торговли Микояна». Подчеркивая значе­ние Микояна, Шуленбург заявил, что речь идет об «очень влиятельной советской личности», и сообщил, что зондаж имел целью определить, «в какой степени мы сможем содействовать интересам Германии».

Однако первая беседа с Микояном 10 февраля не принесла успеха. Посол лично передал новому наркому германский проект соглашения о кредитах, но не встретил взаимопонимания. Советское правительство лишь выразило готовность продолжать поставки сырья примерно в прежних объемах[314]. Крайне сдержанны в беседах с германским послом были и другие представители Советского правительства. Не дали ре­зультатов и неоднократные попытки Шуленбурга в отсутствие забо­левшего наркома Литвинова продолжить переговоры об арестованных немцах с его первым заместителем Потемкиным. Несмотря на огром­ные усилия, писал Шуленбург в частном письме в Берлин, он все еще «не продвинулся вперед»[315]. 11 февраля Председатель Президиума Вер­ховного Совета М. Калинин официально уведомил вновь назначенного французского посла Поля Эмиля Наджиара (после вручения им вери­тельной грамоты) о том, что накануне германский посол представил на рассмотрение Советскому правительству «официальные предложения относительно переговоров по экономическим вопросам»[316].

Между тем в посольстве продолжало царить подавленное настрое­ние. В письме от 20 февраля посол подчеркнул, что неудачи все накап­ливаются. «Мы живем в трудное время! Но именно поэтому нельзя сдаваться! Нужно бороться!..»[317] За упорными попытками посла смяг­чить оскорбление, нанесенное Советскому правительству отозванием Шнурре, с большим вниманием следили дипломатические представи­тельства западных держав. Но вывод американского поверенного в де­лах в Москве Кэрка, который в отчете от 20 февраля 1938 г. сообщил, что переговоры Шуленбурга с Микояном находятся в стадии заверше­ния[318], был преждевременным. Двумя днями позже Кэрк пошел еще дальше, утверждая, что благодаря проводимым с Германией перегово­рам Микоян приобрел «значительный политический авторитет в совет­ской иерархии»[319], в то время как влияние Литвинова упало до такой степени, что «в Наркомате иностранных дел по этой причине намети­лись перемены».

В действительности же и второй визит Шуленбурга к Микояну 23 февраля[320] не изменил советской позиции. 27 февраля, в частном письме, вспоминая об отозвании Шнурре, Шуленбург с иронией заметил, что «теперь он вместо Шнурре имеет удовольствие вести очень сложные переговоры или по меньшей мере способствовать им». Он отметил: «Я не питаю больших надежд, что из этого что-нибудь да выйдет!»[321]

Но когда новый посол Японии в Москве Того в разговоре 28 февра­ля упрекнул Шуленбурга в том, что германские экономические перего­воры, по мнению дипломатического корпуса в Москве, имеют целью лишь «приободрить Москву», Шуленбург правдиво отметил, «что нет никакой уверенности... приведут ли они вообще к какому-нибудь ре­зультату». На предложение Того прервать переговоры хотя бы на неко­торое время Шуленбург, по его собственным словам, «несколько раз подчеркнул, что вовсе нет необходимости тормозить переговоры с Со­ветским Союзом, Москва сама об этом позаботится!»[322].

Причину «упорства», которое в это время демонстрировало Совет­ское правительство по отношению к представителям держав «оси», осо­бенно Японии, дипломатические наблюдатели в Москве в какой-то мере усматривали в новой оценке внешнеполитического положения: заявление Гитлера об отсутствии притязаний на Украину, сделанное польскому министру иностранных дел Беку, привело, по мнению неко­торых дипломатов, к тому, что Советский Союз «почувствовал себя со стороны Европы в большей безопасности»[323].

На деле положение, с точки зрения Советского правительства, бы­ло довольно затруднительным.