«Разве мы уже не аустерлицкие солдаты?»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

«Разве мы уже не аустерлицкие солдаты?»

В мае 1812 года совершенно неожиданно для Наполеона подписала мир с Россией и Турция, что также освободило часть русских войск с южного фронта. Продиктовал туркам условия мира Михаил Кутузов, сумевший незадолго до этого разгромить армию великого визиря. Новость о русско-турецком мире Наполеона потрясла: «Это такая грубая ошибка, что я не мог даже предвидеть. Турки еще дорого заплатят мне за эту ошибку!»

Война становилась неизбежной и в силу политики континентальной блокады, проводимой Францией против Англии. Эффективной блокада могла стать, лишь будучи общеевропейской и полностью подконтрольной Наполеону. Россия, предоставившая свои порты английским судам под американским флагом исходя из своих собственных национальных интересов, фактически бойкотировала экономические санкции, введенные Францией. Наполеон должен был либо признать крах всей своей антианглийской стратегии, либо заставить Александра I изменить позицию. Подкупить Россию обещанием Галиции и привязать Петербург к Парижу брачными узами не получилось. Оставалась война.

Наконец, Наполеон все еще не отказался от своей давней мечты — покорить Индию. Накануне похода на Россию французский император говорил генерал-адъютанту Нарбонну:

Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва. Предположите, что Москва взята, Россия повержена, царь смирился или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре, и скажите мне, разве невозможен тогда доступ к Гангу для армии французов и вспомогательных войск? А Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы обрушилось все здание меркантильного величия.

Не сумев переправиться через Ла-Манш, Наполеон мечтал ударить по англичанам в обход. Идя на Москву, император видел перед собой воды Ганга, а дальше и Темзы.

Путь предстоял неблизкий и предельно рискованный. Тем не менее реалистов в стане Наполеона практически не оказалось. Баварский генерал Вреде, один из немногих, кто осмелился заметить вслух, что лучше воздержаться от войны с русскими, в ответ услышал от французского императора: «Еще три года, и я — господин всего света».

Если и были другие скептики, то они предпочли тогда смолчать и обнародовали свои разумные доводы уже постфактум. Талейран в своих воспоминаниях написал:

Когда, отвергая всякое разумное соглашение, Наполеон бросился в 1812 году в роковой поход против России, всякий рассудительный человек мог заранее указать день, когда, преследуемый оскорбленными им державами, он будет вынужден перейти Рейн и утратить власть, дарованную ему судьбой. Побежденный Наполеон должен был исчезнуть с мировой сцены; такова судьба узурпаторов, потерпевших поражение

Сам Наполеон в канун похода на Москву вовсе не считал себя ни узурпатором, ни «оскорбителем Европы», в своем «Мемориале» французский император пишет:

...Я не имел привычки опаздывать. Я мог идти против России во главе остальной Европы; предприятие было народное, дело - европейское; 8 этом заключалось последнее усилие Франции; ее судьба и судьба новой европейской системы зависела от конца этой борьбы.

Многое в этих словах можно оспорить. Прав был Талейран: наполеоновская «европейская система» на самом деле не нравилась не только России и Англии, но и почти всем остальным европейским странам. Другое дело, что в предстоящем противостоянии двух гигантов — французской и русской империй — большинство на европейском тотализаторе действительно ставило на Наполеона. Он все-таки вел в Россию огромную, невиданную армию в полмиллиона человек. Конечно, не все в этой смешанной колонне страстно рвались в бой. Помимо французов в колонне находились и представители многих покоренных европейских стран, в том числе австрийцы, немцы, итальянцы, голландцы, швейцарцы. Были даже насильно мобилизованные испанцы.

Впрочем, в наполеоновской армии имелись и пламенные добровольцы — поляки. В наполеоновской армии их насчитывалось 90 тысяч. Из Польши Наполеон и начал свой поход на Россию. Герцогство Варшавское постепенно превратилось в плацдарм для нападения. Как указывают книги по военной истории, на Висле, от Варшавы и до устья, создавались продовольственные и артиллерийские склады. В Данциге — главном складском пункте — в январе 1812 года имелся 50-дневный запас продовольствия для 400 тысяч человек и 50 тысяч лошадей. Большие запасы продовольствия и боеприпасов имелись и в самой Варшаве.

28 мая 1812 года в Познани французского императора торжественно встретили разодетые польские вельможи. Наполеон, мысленно уже находившийся в действующей армии, парадную церемонию скомкал, заявив, что предпочел бы увидеть всех присутствующих в сапогах со шпорами и с саблей на боку, готовыми двинуться в поход. Поляки тут же бросились переодеваться.

В воззвании к войскам Наполеон подчеркивал, что в Тильзите Россия поклялась в вечном союзе с Францией и в том, что будет вести войну с Англией.

Она теперь нарушает свою клятву... Считает ли она нас уже выродившимися? Разве мы уже не аустерлицкие солдаты? Она нас ставит перед выбором: бесчестье или война. Выбор не может вызвать сомнений. Итак, пойдем вперед, перейдем через Неман, внесем войну на ее территорию... Мир, который мы заключим, будет обеспечен и положит конец гибельному влиянию, которое Россия уже 50 лет оказывает на дела Европы, — резюмировал французский император.

Простой арифметический подсчет указывает на то, что Бонапарт отсчитывал время «гибельного влияния» России на европейские дела с 1762 года, то есть года вступления на престол Екатерины II. Почему в отличие от других недоброжелателей-пропагандистов Наполеон начал свой отсчет не с Петра Великого, а с эпохи Екатерины, можно предположить, учитывая место и обстоятельства появления документа. В своем воззвании поход на Россию Наполеон называет «второй польской войной», войска стоят в Польше, а значительную часть армии составляют поляки. Петр I был, как известно, противником раздела польских земель, а Екатерина II — одна из главных участниц раздела Польши. Хорошо помнили в Польше и имя Суворова, дважды по приказу Екатерины, в 1772 и в 1794 году, железной рукой подавлявшего польские восстания. В данном конкретном случае имя Екатерины как символ «гибельного влияния» русских, безусловно, звучало для поляков и для армии, стоявшей в Польше, намного убедительнее, чем имя Петра Великого, личного друга польского короля Августа.

Через два дня после наполеоновского воззвания, в ночь на 12 (24) июня 1812 года, войска начали переправу через Неман. Долго стоять на одном месте разноязыкая армия Наполеона не могла. Как метко заметил сам полководец:

Моя армия составлена так, что одно движение поддерживает ее Во главе ее можно идти вперед, но не останавливаться и не отступать, это армия нападения, а не защиты.

Дальнейшие события этот диагноз Наполеона полностью подтвердили.

Как замечает «Всемирная история войн»:

Есть с десяток различных показаний о численности великой армии, перешедшей через Неман. Наполеон говорил о 400 тысячах человек, барон Фэн, его личный секретарь, о 300 тысячах, Сегюр - о 375 тысячах, Фезанзак - о 500 тысячах. Цифры, даваемые Сент-Илером (614 тысяч) и Лабомом (68о тысяч), явно принимают во внимание и резервы... Большинство показаний колеблется между 400 и 470 тысячами.

В любом случае на Россию надвигалась огромная, прекрасно экипированная и вооруженная сила — на русских шло настоящее цунами. К тому же во главе Великой армии стоял гениальный и непобедимый до того полководец.

В своей очередной победе французский император не сомневался, а стратегический план был прост и рассчитан на быстрый успех: «Я иду на Москву и в одно или два сражения все кончу». То, что целью похода оказалась Москва, а не тогдашняя российская столица Петербург, неслучайно. «Если я возьму Киев, — замечал полководец, — я возьму Россию за ноги; если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову; заняв Москву, я поражу ее в сердце».

Император в своих планах явно исходил из среднеевропейских стандартов ведения войны. Австрийцы сдались, потеряв Вену, пруссаки сдались, потеряв Берлин. Таким образом, русские были обязаны сдаться, потеряв Москву. Между тем то, что представлялось само собой разумеющимся во Франции, было далеко не бесспорно для самих русских. Москву русские сдавать, конечно, не собирались, но, помня свою историю, уже знали, что интервенты в Кремле — это еще не гибель России.

Как раз накануне вторжения граф Ростопчин, назначенный московским генерал-губернатором, резонно писал царю:

Русский император всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске.

Действительно, учитывая российские просторы, у царской армии хватало места для маневра. Для русских театр военных действий простирался до Сибири. На этих бесконечных просторах могла затеряться и растаять любая самая многочисленная и «великая» армия. Французский план все это не учитывал, игнорируя очевидное.

Возможность появления широкого народного сопротивления интервенции в расчет также не брали. Хотя неудачный испанский опыт мог бы навести Наполеона на эту мысль. Французская разведка, активно работавшая в этот период на русской территории, подобного варианта даже не предполагала. Появление некоего аморфного народного ополчения в России на базе земской милиции, незадолго до войны распущенной, конечно, принималось во внимание, но не пугало. Как представлялось в Париже, русские милиционеры, лишь на треть по штату 1807 года вооруженные ружьями (остальным полагалось иметь только пики и косы), не могли представлять серьезной угрозы. Исход поединка русского мужика с косой против опытного французского гренадера не мог вызывать, с точки зрения Парижа, никаких сомнений.

Вполне предсказуемой представлялась Наполеону и реакция русского императора на вторжение. Корсиканец ни минуты не сомневался в том, что после потери Москвы Александр I подпишет любой мирный договор. Наполеона не убедили слова, сказанные царем в беседе с французским послом Нарбонном накануне войны. Признав военный гений Наполеона, Александр I вместе с тем заметил, что на стороне русских пространство и время. «Во всей этой враждебной для вас земле, — сказал он, — нет такого отдаленного угла, куда бы я не отступил, нет такого пункта, который я не стал бы защищать, прежде чем согласиться заключить постыдный мир. Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России».

Трезвых скептиков в окружении Наполеона не нашлось. Казалось бы, кому как не полякам знать, что с русскими на их собственной земле лучше не драться. И что взять Москву (они там уже бывали) не означает выиграть войну. Тем не менее первыми переправились через Неман 300 воодушевленных предстоящим приключением поляков.

Домой вернулись единицы.