в) «Инженер нового типа»

в) «Инженер нового типа»

Инженеры, с которыми мы здесь познакомились, в большинстве своем учились в годы первой пятилетки, когда институты, учебные планы и требования к инженеру служили предметом бурных споров и постоянно изменялись. Все соглашались, что для первой пятилетки нужны хорошо образованные инженеры, но о «типе» нового инженера шли нескончаемые общественные дебаты. Прежде всего дискутировался вопрос, должен ли он быть «широким» специалистом, обладающим разносторонними знаниями, или «узким» — не столь многосторонним, но высококлассным профессионалом в своей области. Об этом спорили в первую очередь Наркомат просвещения во главе с А.В. Луначарским (1875-1933), ратовавший за широкое образование инженеров, и ВСНХ, которому для решения неотложных задач хозяйственного строительства как можно скорее требовались хорошо подготовленные инженеры соответствующего профиля. Таким образом, спор шел между представителями традиции гуманистического образования, поборниками универсального знания и сторонниками образования чисто функционального, видевшими в инженерах не ученых, а исключительно техников^{551}.

Здесь невозможно отразить полностью дискуссии, разворачивавшиеся тогда между учреждениями, партийными руководителями, самими инженерами и на страницах печати. Отметим только, что во время первой пятилетки горячо обсуждались смысл и цель, форма и продолжительность инженерного образования. Это тем более примечательно, что массовая подготовка ИТР уже осуществлялась, а по поводу ее методов все еще не существовало единого мнения, учебные планы и типы высшей школы постоянно изменялись. Июльский пленум ЦК 1928 г. поставил цель: нужен инженер «нового типа», выходец из рабочих, который прошел 10-месячную практику и в течение 3-4 лет обучался по новейшим учебным пособиям, в новых лабораториях, под руководством иностранных специалистов или отечественных преподавателей с большим практическим опытом^{552}. Кроме того, необходимо в 1928 г. послать для повышения квалификации за границу 250 молодых инженеров, а в 1929 г. — еще 600.^{553} Чтобы к концу пятилетки каждый второй ИТР действительно стал инженеров нового типа^{554}, предполагалось создать новые вузы, старые разбить на несколько институтов, 6 вузов в 1928 г. и еще целый ряд в 1929 г передать из-под опеки Луначарского в ведение ВСНХ и Наркомата тяжелой промышленности, составить новые учебные планы и переработать учебники^{555}. О прежних студентах с презрением отзывались как о копушах, которым для обучения требовалось от 6 до 9 лет^{556}. Вообще все прежнее образование объявлялось устаревшим. В качестве примера приводилось Московское высшее техническое училище (МВТУ), где пользовались верстаками 1847 г. и учебными пособиями 1895-го. Разносу подверглись учебные планы, до сих пор не включавшие знакомство с новыми материалами и конструкциями: студентам были неизвестны стройматериалы, которые уже не первый год применялись на советских стройках. Молотов негодовал: «Дипломные проекты студентов отличаются чрезвычайной отвлеченностью, опыт иностранной техники в проектах отражен слабо»^{557}. Старый преподавательский состав также стал мишенью критики; его настоятельно рекомендовали как можно скорее заменить молодыми силами^{558}. В то время шли показательные процессы, и многих профессоров арестовывали^{559}. Преподавателей, так же как и старых инженеров вообще (см. выше), упрекали в том, что они не понимают знамений времени и утратили связь с действительностью. Зачастую они якобы знали о новейших достижениях в строительстве меньше, чем их студенты^{560}. Годы первой пятилетки стали переломной эпохой и для высшей школы. Постоянная реорганизация учебного процесса поглощала много сил, времени и средств. В начале 1930 г. «Инженерный труд» констатировал, что до сих пор неясно, чем четырехлетнее инженерное образование должно отличаться от трехлетнего. Далее журнал указывал, что и на вопрос об общих требованиях, которым должен удовлетворять инженер, все еще нет ответа^{561}. Газета «За индустриализацию» в 1931 г. сообщала: «Пять втузов — пять систем НПО [научно-производственного обучения]», — и ехидно интересовалась, «какая же из них правильна»^{562} «…Профиль специалиста уподобился футбольному мячу, которым перебрасываются втуз и объединение [промышленности]: один пытается всучить другому разработку профиля»^{563}, — утверждала газета. В одном харьковском институте дело дошло до того, что студенты голосованием решали, какому выпускнику какую специальность записать в дипломе, хотя все учились одному и тому же. И в Днепропетровском химико-технологическом институте студенты даже на четвертом курсе еще не знали, с какой специальностью покинут стены вуза^{564}. Всесоюзный комитет по высшему техническому образованию в 1933 г. установил, что в первую очередь вечерние отделения вузов не дают достаточного уровня специальных знаний, а постоянное изменение учебных планов и программ везде отрицательно сказывается на качестве обучения^{565}.

К проблеме структурирования высшей школы и определения учебных специальностей, которых на тот момент насчитывалось 388,^{566} добавлялись и другие проблемы, прежде всего материальные. Профессор А. Пинкевич в 1934 г. нарисовал широкую их панораму: подготовка к новому учебному году неудовлетворительна; жилья катастрофически не хватает; ситуация с учебными аудиториями плохая, поскольку у некоторых вузов отобрали здания; часть учебных планов не утверждена; квалификация преподавательского состава оставляет желать лучшего; дефицит бумаги огромен^{567}. Государственная инспекция в 1934 г. выяснила, что в прославленном училище им. Баумана в Москве невозможно проводить энергоемкие опыты из-за скверного электроснабжения. Кроме того, для развития новых отраслей машиностроения училище нуждалось в совершенно нового оборудовании^{568}.

В таких сложных обстоятельствах, в условиях недостаточного обеспечения учебным материалом, лабораторными приборами ц главное, бумагой, при очень разном уровне подготовки учащихся из которых весьма немногие имели аттестат полной средней школы, а большинство попадало в вуз через другие учебные заведения вроде рабфака, техникума или вечерней школы, учебный процесс не мог не сталкиваться с трудностями. Профессор Я. Шпильрейн в 1934 г. жаловался, что инженеры плохо знают математику. Одно время господствовало мнение, будто инженеров ни к чему перегружать излишними математическими знаниями, но затем все вновь согласились, что математика — альфа и омега инженерного образования. Тем не менее преподавание этого предмета не реформировали должным образом^{569}. Летом 1935 г. несколько инженеров подтвердили, что недостаточное знание математики представляет для них большую проблему^{570}. В качестве еще одного изъяна отмечалась несамостоятельность студентов^{571}. Профессор Л. Повольский требовал от своих коллег, чтобы те учили студентов самостоятельно работать с книгами, делать конспекты и рефераты^{572}. Последствия неудовлетворительного обучения вскоре стали доставлять много хлопот тем, кто пытался защитить диссертацию. Профессор А. Дыховичный сетовал: «Отсутствие элементарной грамотности даже по русскому языку — почти нормальное явление»^{573}. Он же констатировал у аспирантов плохое знание общей теории и иностранных языков. Еще одна проблема заключалась в том, что, например, к защите диссертации по сопротивлению материалов в железнодорожном институте допускались выпускники педагогического института^{574}.

В этих дебатах обнаружилось, какие плоды принесла кампания против «научности», фундаментального базово-теоретического знания (см. выше). Идея создания инженера нового типа, который будет не инженером, а ИТР, не ученым, а специалистом, не буржуа от образования, а пролетарием, доказала свою несостоятельность на практике. С приходом из вузов в народное хозяйство первых подготовленных по ускоренной программе инженеров летом 1931 г. партийные и хозяйственные руководящие органы испытали, по словам Ш. Фицпатрик, большое «потрясение». Им пришлось признать, что новоиспеченным ИТР недостает как основополагающих знаний в области механики, физики и математики, так и производственных навыков^{575}. Вообще в годы первой пятилетки только 30% учащихся удавалось добраться до выпуска^{576}. Из риторических заклинаний некоторых партийных руководителей можно сделать вывод, что результаты работы высшей школы не оправдывали их ожиданий. Заместитель председателя ВСНХ М.М. Каганович (1888-1941) в январе 1931 г. взывал к комсомольцам: «Нужно, чтобы инженер, который выйдет из вуза, был настоящим инженером, а не "человеком с дипломом" Нам дипломированных инженеров без знаний не нужно. У нас не маменькины и не папенькины сынки, которые добиваются получить диплом, — нам нужен инженер, который умеет организовать производство»^{577}. «Правда» 30 марта 1934 г. в передовице под заглавием «О советском инженере» вещала: «Прежде всего инженер должен знать свое производство до мелочей. Как это ни странно, но многие молодые инженеры не постигли еще этой азбучной истины. Молодой человек, который отлично кончил учебное заведение и получил инженерский диплом, еще не инженер. Это надо твердо усвоить. Только после того, как он проработал несколько лет на предприятии, у механизмов, после того, как он влез с головой в практику, в организацию и усвоил особенности предприятия, только после этого он становится настоящим инженером. Ведь много молодых инженеров провалилось на работе именно потому, что они сразу со школьной скамьи, не зная детально своего производства, пошли управлять, не говоря уже о тех, которые засели в канцеляриях и переквалифицировались в бюрократов»^{578}. Ввиду плохого образования многие молодые инженеры, невзирая на нехватку кадров, не находили себе применения на рынке труда. Начальник Магнитостроя Я.С. Гугель (1895-1937) вспоминал: «Мы имели людей больше, чем было нужно, но качественно они не удовлетворяли нас»^{579}. Из Донбасса сообщали, что 15 дипломников, направленных туда на практику, оказалось невозможно поставить даже рабочими-бригадирами, поскольку они не имели никакого понятия о практической работе^{580}.

Правительство отреагировало на 70%-ный отсев в технических вузах и малоудовлетворительное качество оставшихся «людей с дипломом» новой реорганизацией системы образования. Техническое образование снова было централизовано, расчлененные институты воссоединены и все технические учебные заведения подчинены новообразованному Комитету по высшему техническому образованию при ЦИК во главе с Г.М. Кржижановским, который взял на себя контроль над учебными программами^{581}. Кржижановский в числе прочего добился и того, чтобы с 1932 г. места в вузах предоставлялись в зависимости от успеваемости, а не от социального происхождения^{582}. Благодаря всем этим реорганизациям и «ре-реорганизациям» высшая школа до середины 1930-х гг. находилась в перманентном кризисе. Лишь после того как стабилизировались учебные планы, сократился объем общественной работы и занятий по марксизму-ленинизму, которые даже получили непочтительную характеристику излишнего «коммунистического закона божьего»^{583}, а доля окончивших полную среднюю школу среди учащихся вновь достигла 50%,^{584} в печати появились первые сообщения о том, что качество последних заметно повышается. В январе 1936 г. газета «За индустриализацию» писала, что студенты становятся более образованными, больше читают и стараются «взять от технического вуза все, что только возможно»^{585}.

Что касается производственных навыков, то был разработан проект обучения инженеров на месте. Дабы восполнить недостаток практических знаний, но при этом как можно быстрее задействовать молодых техников, решили учить их «без отрыва от производства»» т. е. прямо на фабрике или заводе. Для этого студентов из институтов перед выпуском стали посылать заканчивать учебу на заводы^{586}. Тогда же вошло в употребление выражение «завод-втуз», означавшее предприятие, где уже подготовленные инженеры шлифовали свои знания на практике^{587}.