СЛЕДСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ…

СЛЕДСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ…

Тем временем в Москве не прекращались аресты лиц, имевших отношение к ЕАК. В двадцатых числах января и феврале 1949 года за решеткой оказались литераторы Л.М. Квитко, П.Д. Маркиш, Д.Р. Бергельсон, С.З. Галкин, заместитель министра госконтроля РСФСР С.Л. Брегман, ответственный редактор «Эйникайт» Г.М. Жиц, его заместитель С.Х. Рабинович, заведующий издательством ЕАК С.О. Котляр, главный редактор ЕАК С.Н. Хайкин, директор издательства «Дер эмес» Л.И. Стронгин, главный редактор того же издательства и руководитель еврейского театрального училища М.С. Беленький, академик-биохимик Л.С. Штерн, начальник высших инженерных курсов Министерства путей сообщения Л.А. Шейнин. Некоторые из них входили в президиум ЕАК, состоявший из 20 человек. Почти все его члены, за исключением нескольких человек[1035], были репрессированы. Некоторые из них обвинялись не только по линии ЕАК.

Лине Штерн инкриминировались еще контакты с иностранцами, подозреваемыми в шпионаже против СССР. Дело в том, что в основе принесшего ей после войны широкое признание и славу метода лечения туберкулеза лежало применение антибиотика стрептомицина, который она нелегальным путем получала из-за границы. Производимый только в США и отнесенный конгрессом к разряду стратегических материалов, этот препарат контрабандно переправлял в Советский Союз брат Л. Штерн Бруно, богатый американский бизнесмен. Всего она получила от него 1,2 кг стрептомицина. Благодаря брату осенью 1946 года Л. Штерн познакомилась и с прибывшими по приглашению Академии медицинских наук СССР в Москву американскими коллегами — известным микробиологом и президентом Американо-советского медицинского общества С. Маддом и издателем популярного медицинского журнала Р. Лесли. Гостям была предоставлена возможность посетить 11 научно-исследовательских институтов, они были также в лаборатории Клюевой и Роскина, проведя с ними переговоры по антираковому препарату «КР». Американцев принял и В.В. Парин, обвиненный потом в сотрудничестве с иностранными спецслужбами. Все это дало возможность властям взять со временем под подозрение всех, кто так или иначе контактировал с Маддом и Лесли. Разумеется, для Штерн в данном случае не сделали исключения. Тем более было установлено, что в 1944–1945 годах она принимала в возглавляемом ею Институте физиологии[1036] еще и английского специалиста по органической химии Б. Трипп, которую задним числом тоже объявили шпионкой, поскольку та работала пресс-атташе в посольстве Великобритании[1037].

В пароксизме очередного приступа шпиономании власти СССР не пощадили не только Штерн, но и 75-летнего биохимика Я.О. Парнаса[1038], также встречавшегося с этими иностранцами. Этого всемирно известного ученого, действительного члена АН СССР, директора Института биологической и медицинской химии АМН СССР взяли под стражу 29 января 1949 г. Перенести столь тяжкое испытание оказалось не под силу престарелому человеку, через несколько дней он скончался в тюрьме. За академиков Парнаса, Штерн и доктора Шимелиовича открыто вступился только 90-летний академик Н.Ф. Гамалея. 4 и 16 февраля он направил Сталину письма, в которых связал аресты выдающихся деятелей науки и медицины и «близких друзей» с антисемитизмом, который, как он писал, «пышным цветом расцвел в последнее время в нашей стране…». В этих посланиях были и такие строчки:

«Я родом украинец, вырос среди евреев и хорошо знаю этот одаренный народ, который так же, как и другие народы нашей страны, любит Россию… Мой долг, моя совесть требуют от меня того, чтобы я во весь голос заявил Вам то, что наболело у меня на душе. Я считаю, что по отношению к евреям творится что-то неладное в данное время в нашей стране… Судя по совершенно бесспорным и очевидным признакам, вновь появившийся антисемитизм идет не снизу, не от народных масс, среди которых нет никакой вражды к еврейскому народу, а он направляется сверху чьей-то невидимой рукой. Антисемитизм исходит сейчас от каких-то высоких лиц, засевших в руководящих партийных органах, ведающих делом подбора и расстановки кадров»[1039].

Затратив на этот исполненный благородства и гражданского мужества поступок последние жизненные силы, академик Гамалея очень скоро скончался.

Помимо руководителей в тюрьме оказались и рядовые члены ЕАК, главным образом те, кто тем или иным образом был связан в прошлом с заграницей и мог соответствующим манером препарированными следствием показаниями подкрепить его версию о шпионском следе в «деле ЕАК». Это Э.И. Теумин, которая, родившись в Швейцарии в семье видного бундовца, после революции приехала в Россию, а в 40-е годы работала редактором у Лозовского в Совинформбюро. Это супруги И.С. Ватенберг и Ч.С. Ватенберг-Островская, которые в 1933 году репатриировались в Россию из США, где занимались коммунистической деятельностью и работали в просоветской организации ИКОР. В 1934 году они были завербованы в качестве секретных сотрудников чекистами Я.К. Берзиным и Д.К. Мурзиным. После ареста последних в 1937 году связь супругов с госбезопасностью на время прекратилась. Однако в 1947-м их вновь стали принуждать к доносам, тем не менее они отделывались ничего не значащей информацией, и «органы» заподозрили их в «двурушничестве». И это, наконец, Л.Я. Тальми, в 1912-м выехавший из России в США, а после Февральской революции возвратившийся на родину, где включился в лево-сионистское движение, подготовив в начале 20-х годов материал о еврейских погромах на Украине и в Белоруссии. По линии Коминтерна в 1921 году он вновь выехал в США, где в 1925-м встречался с Маяковским, переводил его стихи на английский. В 1932-м вернулся в СССР. В годы войны и до апреля 1948-го работал в Совинформбюро. Его арестовали самым последним, 3 июля 1949 г. Возможно, ему удалось бы избежать этого, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что его сына Владимира, работавшего в Берлине в экономическом управлении Советской военной администрации в Германии (СВАГ, 5 декабря 1947 г. взяли под стражу в ходе чистки аппарата этой организации, развернувшейся после побега к англичанам работавшего в СВАГ офицера Г.А. Токаева[1040]. Непосредственной причиной ареста сына Тальми стало обнаружение у него книги невозвращенца В.А. Кравченко «Я выбираю свободу». За решеткой молодой Тальми оказался, видимо, не вдруг, а в результате тотальной слежки, которая особенно тщательно велась за, так сказать, потенциально неблагонадежными сотрудниками СВАГ. К разряду таковых были причислены и евреи. В документах управления кадров и секретариата ЦК, датируемых апрелем 1947 года, отмечалось как тревожное то обстоятельство, что в центральном аппарате СВАГ доля работавших евреев составляла 6,5 %. Но «явно ненормальной» была признана кадровая ситуация в управлении пропаганды СВАГ, в котором каждый четвертый работник был из «товарищей еврейской национальности»[1041]. 28 апреля 1948 г. военный трибунал приговорил Владимира Тальми к 25 годам лишения свободы[1042]. По этапу его отправили в Южкузбасслаг, что в Кемеровской области. Чтобы повидать сына, Л.Я. Тальми решил поехать в Сибирь и уже даже купил железнодорожный билет, но реализации задуманного воспрепятствовали люди с Лубянки, явившиеся к нему домой накануне отъезда с ордером на арест.

Расследование «преступной деятельности еврейских националистов» было поручено следственной части по особо важным делам МГБ СССР, возглавлявшейся генерал-майором А.Г. Леоновым. Под руководством Абакумова он и его заместители — полковники М.Т. Лихачев и В.И. Комаров — внесли на первом этапе наибольший вклад в фабрикацию «дела ЕАК». Лихачев, например, имел обыкновение говорить подследственным: «Я сверну вам шеи, иначе мне снимут голову». Но особенно усердствовал Комаров, который пришел в «органы» в 1938 году, а спустя четыре года, в возрасте 26 лет, стал у Абакумова личным секретарем, что и предопределило в дальнейшем его стремительный карьерный взлет. О том, как относился этот интеллектуально примитивный человек к находившимся в его полной власти «еаковцам», дает представление его письмо Сталину от 18 февраля 1953 г., то есть в самый разгар «дела врачей», когда этот уже бывший следователь сам волей судьбы угодил за решетку:

«Дорогой товарищ Сталин!.. В коллективе следчасти хорошо знают, как я ненавидел врагов. Я был беспощаден с ними, как говорится, вынимал из них душу, требуя выдать свои вражеские дела и связи. Арестованные буквально дрожали передо мной, они боялись меня, как огня… Сам министр не вызывал у них того страха, который появлялся, когда допрашивал их лично я. Арестованные враги хорошо знали и ощущали на себе мою ненависть к ним, они видели во мне следователя, проводившего жесткую карательную линию по отношению к ним, и поэтому, как докладывали мне следователи, всяким путем старались избегнуть встречи со мной, не попасть ко мне на допрос…. Особенно я ненавидел и был беспощаден с еврейскими националистами, в которых видел наиболее опасных и злобных врагов. За мою ненависть к ним не только арестованные, но и бывшие сотрудники МГБ СССР еврейской национальности считали меня антисемитом. В 1948 году я первый при допросах арестованных выявил, что еврейские националисты проявляют интерес к нашим руководителям партии, и в результате в дальнейшем вышли на Еврейский антифашистский комитет… Узнав о злодеяниях, совершенных еврейскими националистами, я наполнился еще большей злобой к ним и убедительно прошу Вас: дайте мне возможность со всей присущей мне ненавистью к врагам отомстить им за их злодеяния, за тот вред, который они причинили государству…»[1043].

Весь 1949 год в МГБ проводились интенсивные допросы и очные ставки арестованных по «делу ЕАК». Однако с начала 1950-го интерес к ним со стороны следственной части по особо важным делам заметно снизился. В это время Абакумов и его приспешники направили свою энергию на создание новой антисемитской мистификации — «дочернего» дела о шпионаже сионистов на Московском автомобильном заводе имени Сталина (подробнее об этом будет рассказано далее). Но главные силы Лубянки тогда были сконцентрированы на подготовке судебной расправы над А.Н. Вознесенским и другими арестованными партийными и государственными деятелями, принадлежавшими к так называемой ленинградской группе. До томившихся на Лубянке «еаковцев» просто не доходили руки. В марте им было официально объявлено об окончании следственных действий и предоставлена возможность ознакомиться с протоколами допросов. Чуть позже было решено вдвое сократить количество лиц, первоначально проходивших по «делу ЕАК» (с 30 до 15), выделив в отдельные производства следствия по Жемчужиной, Галкину, Соркину и другим фигурантам, судьбу которых решило потом Особое совещание.

Из всех «еаковцев» только Фефера продолжали вызывать на допросы. Его как ключевую фигуру по множеству находившихся тогда в производстве дел по еврейским националистам даже перевели из Внутренней тюрьмы МГБ СССР в так называемую «Особую тюрьму», созданную по указанию Сталина в феврале 1950 года и разместившуюся в отдельном блоке тюрьмы московского управления МВД (улица Матросская Тишина, 18). Руководство этим новоявленным изолятором партгосбезопасности[1044], где содержались узники, считавшиеся наиболее опасными политическими врагами режима («ленинградцы» и другие), осуществлялось Маленковым и Шкирятовым[1045].