3

3

Итак, грандиозная теория об изменении судеб мировой торговли, об «изгнании колониальных товаров» из Европы на практике не дала почти ничего. И, как уже сказано в начале второго параграфа этой главы, подешевевшие в 1813 г. в Европе колониальные продукты стали в громадном количестве ввозиться в Империю. Вместе с ним ввозились и английские фабрикаты.

По мере постепенного отступления французских таможенных линий от морских берегов в 1813 г. английский ввоз в Европу становился все больше и английские фабрикаты — все дешевле на европейских рынках. И со всех сторон — с Рейна и Эльбы, от Пиренеев и Альп — в Империю хлынула контрабанда в неслыханных дотоле размерах. Все те огромные запасы английских изделий, которые, несмотря ни на какие ухищрения контрабандистов, нельзя было все же целиком переправлять на континент в 1806–1812 гг., теперь, в 1813 г., свободно ввозились с побережья Немецкого и Балтийского морей.

20 марта 1813 г. в Бреславле Фридрих-Вильгельм III подписал эдикт, отменявший континентальную блокаду в Пруссии, и блокада фактически рухнула во всей Германии, даже в странах, формально не порвавших пока еще связей с Наполеоном. Отсюда английские фабрикаты, продававшиеся по ничтожной цене, проникали неудержимо во Францию.

О «сильной заминке» в сбыте французских бумажных материй совет мануфактур докладывал министру еще 18 марта 1813 г., прося его о тщательном ограждении (путем выдачи особых удостоверений французским фабрикантам) от конкуренции контрабандистов[29].

На колоссальную, «необузданную» контрабанду, явственно вытесняющую «в Париже и главных городах» национальные бумажные материи, жалуются фабриканты[30] уже в апреле 1813 г. и не перестают при этом указывать: 1) на то, что невозможность бороться с контрабандой обусловлена большей дешевизной предлагаемых ею товаров и 2) что эта дешевизна в свою очередь объясняется дешевизной за границей сырья, т. е. хлопка, на котором не лежит таких огромных пошлин, как во Франции[31].

Вместе с английскими фабрикатами усиленно ввозятся во Францию и континентальные. От саксонской и от швейцарской контрабанды французская бумагопрядильная промышленность страдала уже в начале 1813 г. «не меньше, чем от английской», и именно вследствие дороговизны сырья во Франции, а не от недостатка машин, — на это жалоб не слышно. Напротив, рабочие и мастера в этой отрасли промышленности достигали большого совершенства, но сокращение сбыта, закрытие мануфактур уже в начале 1813 г. заставляет их «покидать родину и устраиваться вне таможенной линии»[32].

Дерзость контрабандистов такова, заявил при полном и единодушном сочувствии совета мануфактур владелец самых больших бумагопрядилен во Франции Ришар, что бумагопрядильная промышленность близка к полной гибели. Уже 11 мануфактур в Сент-Антуанском предместье в Париже закрылись. Сам он, Ришар, некоторые свои прядильни закрыл вовсе, а другие свои бумагопрядильни обратил в шерстопрядильни.

Нечего и говорить о близких к границе промышленных городах, вроде Страсбурга. Никогда промышленность не переживала такого бедственного состояния, как теперь, пишут оттуда (в середине октября 1813 г.). Мануфактуры увольняют по 5/6 числа своих рабочих. «Если бы война была единственной причиной отсутствия продажи, можно было бы утешаться надеждой на мир, который когда-нибудь наступит; но нас в этой стране уничтожает контрабанда, она никогда не производилась с таким бесстыдством, так как цена сырья дает иностранцам слишком благоприятный шанс». Страсбургские фабриканты посылают своих коммивояжеров в Швейцарию, на юг Франции и в Италию, а там им показывают с фактурой в руках, что в тех местах уже распространены тонкие бумажные материи, которые на 25% в продаже дешевле, чем во сколько они обходятся в Страсбурге самому фабриканту. Конечно, эта материя доставляется контрабандой[33]. В самом Страсбурге ежегодно продается на 400 тысяч франков бумажных материй, но из них французское производство не поставляет и на 3 тысячи: все остальное поставляет контрабанда.

Господствующим мнением среди промышленников (по крайней мере громко ими выражаемым даже в несчастный 1813 год) было, что война ведется главным образом затем, чтобы уничтожить английскую монополию[34], но что «все жертвы будут напрасны», если позволить иностранной конкуренции «постепенно уничтожать» французские бумагопрядильни, а тем самым и все мануфактуры вообще, ибо эта ветвь промышленности так важна и поглотила столько капиталов, что ее упадок отзовется тяжкими последствиями на всей индустрии вообще[35].

В октябре и ноябре 1813 г. совет мануфактур не перестает жаловаться на сильное падение сбыта в текстильной промышленности. Не только тонкие сорта бумажных материй не идут, но быстро прогрессирует и оскудение мануфактур, занятых выделкой более грубых сортов. Жалуется Париж, жалуется Страсбург, жалуется Руан. «Вскоре тридцать тысяч рабочих будет выброшено на мостовую», — докладывают совету руанские фабриканты. Совет снова и снова приписывает этот кризис тому, что вместе с приближением врагов к границам, с их успехами в Германии, в Испании и Италии во Францию хлынула такая контрабанда, которой раньше не было[36]. Совет не перестает молить правительство, чтобы поскорее были введены правила строгого контроля происхождения всех товаров, обращающихся на внутреннем рынке.

Конечно, чем более после Лейпцигской битвы приближалась война к границам Франции, тем шире распространялась контрабанда, тем смелее становились ее приемы. В ноябре 1813 г. контрабанда уже стала кое-где ввозиться под охраной вооруженных отрядов, которые сражались с таможенными[37]. Министр торговли вполне был согласен с советом мануфактур, что контрабанда грозит существованию французских мануфактур, и именно занятых текстильной промышленностью, прядильных и ткацких[38].

Сбыт для контрабанды был так выгоден, что покрывал и расходы за страховку (в 50% стоимости товара), и расходы по грандиозно организованному подкупу таможенных чинов. Кому принадлежат колоссальнейшие состояния в Страсбурге, составленные за последние десять лет? — горестно вопрошают местные фабриканты в 1813 г. и, не колеблясь, отвечают: «таможенным чиновникам и контрабандистам», и они настаивают, что меры репрессии, пущенные в ход правительством для борьбы с таможенными злоупотреблениями, ни к чему не привели[39].

Что делать против природы экономических отношений? Промышленники несчетное число раз жалуются правительству на то, что контрабанда портит им дела, губит французскую индустрию. Министр торговли и мануфактур отвечает, что он принял все меры, что провинившиеся таможенные чиновники уже сидят в тюрьме, что обострение мер борьбы против контрабанды повлияло очень сильно и премия, взимаемая страхователями контрабанды, идущей из Германии во Францию, возвысилась до 50% стоимости товара, и все-таки, добавляет министр, «кажется, что, несмотря на столь большую премию, те, которые производят эту торговлю, имеют еще преимущество над французскими фабрикантами в 25%»[40], т. е. их товары все-таки дешевле французских на 25%.

Наконец, в ноябре 1813 г. министр торговли и мануфактур официально уведомил совет мануфактур о грозящем нашествии врагов. «Император хочет мира, но мира прочного, почетного…» Министр настаивал, что ведь император и воевал затем, чтобы «добиться свободы морей» и создать процветание торговли и промышленности, и он не сомневается, что промышленники первые пожалеют о победе Англии, если она эту победу одержит[41].

Совет мануфактур ответил патриотическим адресом, в котором особенно подчеркивал то, какие гибельные последствия будет иметь мир, а особенно торговый договор с Англией, если Англия будет диктовать условия. Французская промышленность погибла безвозвратно, если это несчастие случится. Они просят министра верить искренности их чувств, потому что для них этот вопрос есть вопрос существования[42]. И они тут же непосредственно обращаются к самому больному для них вопросу последних лет: к тому, что делать с контрабандой? «Пусть будет нам позволено, однако, заметить вашему превосходительству, что наше мужество, наша преданность будут бессильны, если контрабанда, несмотря на энергичные усилия вашего превосходительства, будет продолжать предлагать по ничтожной цене французским потребителям, единственным, так сказать, какие нам остались, товары того же рода, какие выходят из наших фабрик»[43].

В декабре 1813 г. руанские промышленники жалуются, что торговля стала, дела — в упадке, масса рабочих — без дела, и намереваются прислать депутацию с просьбой оградить их от контрабанды, губящей промышленность[44]. Главный совет мануфактур выслушивает новые и новые предложения и доклады о борьбе с растущей и заливающей Францию волной контрабанды. Что эта контрабанда — совсем особая, что на этот раз Европа сразу оказалась заполненной колоссальными количествами неслыханно дешевых английских провенансов, владельцы которых так долго ждали своего часа, что блокада фактически уничтожилась даже не с мартовского эдикта Фридриха-Вильгельма, а с того момента, как русские показались в Пруссии и Йорк перешел на их сторону, — это ни для кого не было тайной.

Но только за 48 часов до перехода неприятеля через Рейн французский император признал, что континентальная блокада вне Франции перестала существовать. Только 30 декабря 1813 г.

Наполеон разрешил не сжигать захватываемые на рейнской границе товары, а лишь отправлять их обратно в Германию, «куда англичане теперь ввозят все свои товары без всяких препятствий»[45].