1

1

В этой последней главе мне осталось досказать немногое. В конце 1811, в 1812 г. министерство внутренних дел и вновь учрежденное министерство мануфактур и торговли занимались общими подсчетами, исчислениями числа промышленных заведений, рабочих, суммы оборотов в разных отраслях производства и т. п. В частности, министерство торговли требовало от префектов также «триместриальных» ведомостей о положении промышленности в их департаментах. Эти триместриальные отчеты 1812–1813 гг., как было уже указано во введении, часто были весьма неточны и произвольны, нередко цифры просто механически списывались с предыдущих (что замечало само начальство) и т. п.; общие исчисления, особенно же опубликованные в феврале 1813 г. министром Монталиве, грешат казенным оптимизмом, часто фантастичностью, но все же я хочу ознакомить читателя с главными выводами, которые были сделаны центральной властью в эти последние времена Империи касательно состояния важнейших отраслей промышленности. Глава эта и с ней вся книга закончится некоторыми характерными показаниями о «контрабанде» 1813 и начала 1814 г., точнее об явных симптомах крушения континентальной блокады не только в освобождающейся от Наполеона Европе, но и в еще повинующейся ему Франции.

Перед войной 1812 г., несмотря на пережитый весной 1811 г. общий кризис, положение вещей рисовалось властям в чрезвычайно отрадном виде.

В конце 1811 г. министр внутренних дел представил Наполеону общий обзор состояния промышленности во Франции (без Голландии и без ганзейских городов, как он оговаривается). Он, как всегда, предупреждает императора о «недостаточности средств», которыми располагал для собирания сколько-нибудь точной статистики, с ударением говорит о многих ошибках в показаниях, о неполноте присланного местными властями материала и, кроме того, делает в высшей степени важную оговорку, что в его подсчеты не вошли «маленькие мастерские», а только заведения более или менее значительные. Все это было бы очень неясно, если бы мы не знали, что в эту эпоху слова «les petits ateliers» обозначали обыкновенно «мастерскую» одинокого производителя, работающего на дому за собственный счет и продающего товар на рынке. Если же он получал заказ от фабриканта, то хотя и работал на дому, он уже считался в числе рабочих такой-то мануфактуры. Мастерская же, где работали хоть 2–3 наемных рабочих, обозначалась очень редко словом «le petit atelier», а называлась обыкновенно «une petite usine». Но все-таки точного представления о том, что автор доклада считает petits ateliers, он нам не дает[1]. Этих промышленных заведений «более или менее значительных» оказалось 81 718, а рабочих, которые для этих заведений работают, — 1 747 108. Сумма, на которую вырабатывалось товаров всеми этими заведениями, была равна 1 962 130 613 франкам.

Монталиве обращает внимание Наполеона еще на следующее: до блокады в первые годы царствования Наполеона (но не указано, когда именно) был произведен Шампаньи (герцогом де Кадором) подсчет рабочих, работающих в промышленных предприятиях, и их оказалось «всякого пола и возраста» 1 052 782, а промышленных заведений 55 247. Сумма, на которую вырабатывалось товаров ежегодно, была равна 1 026 711 233 [франкам].

Конечно, я привожу эти цифры больше для характеристики того представления, которое имело наполеоновское правительство об обрабатывающей промышленности, об ее эволюции после пяти лет блокады. Более точных и полных цифр никто не имел ни тогда, ни, конечно, впоследствии, когда исчезли некоторые материалы, на основании которых сначала герцог де Кадор, а затем Монталиве производили свои подсчеты; но это, как мы видели, вовсе не значит, что приводимые цифры сколько-нибудь точны и полны[2].

Окончательно восстановилось (после кризиса 1811 г.) вполне нормальное положение вещей, по уверениям министра торговли и мануфактур, в конце 1811 г. По крайней мере в докладе, поданном Наполеону 14 февраля 1812 г., содержится прямое утверждение, что с ноября 1811 г., когда в последний раз подавался общий доклад о промышленности (министром внутренних дел), положение вещей «замечательно улучшилось». Почти все мануфактуры возобновили работу[3]; в частности, шелковое производство подвигается «быстрыми шагами» к былому благополучию. Так, в ноябре 1811 г. в Лионе работало 8 тысяч станков, а теперь (в феврале 1812 г.) работает 9615. Правда, даже префект департамента Роны пишет, что это благополучие не продержится, но министр «имеет основания думать, что в этих опасениях есть преувеличения». Столь же хорошие известия будто бы идут и из других местностей, где существует шелковое производство. Так, в октябре 1811 г. в г. Турине работало всего 499 станков, а к 1 января 1812 г. уже было 609; во Флоренции в октябре 1811 г. было 1250 станков, а за последний триместр число это увеличилось на 56. В департаменте H?rault в июле 1811 г. работал 881 станок, теперь — 907. В Кельне, Клеве, Крефельде было в сентябре 1811 г. 4337 станков, теперь — 4342. В г. Ниме работает 955 станков — на 135 больше, нежели было в конце 1811 г., и т. д. Только в одном Авиньоне заметно уменьшение, да и то незначительное: в августе 1811 г. там работало 1228 станков, теперь работает 1150.

Вот общий подсчет, сделанный только за девять месяцев 1812 г. министерством мануфактур и торговли и относящийся к шелковой промышленности всей Империи[4]:

Шерстяное производство «процветает» в 1812–1813 гг., так уверяли Наполеона все докладчики. Жалоб особых, действительно, за эти годы нет со стороны шерстобитов и суконщиков. Но не могу не обратить внимание читателя на один документ, показывающий, что в 1813 г., когда в общем промышленность осталась почти в стационарном положении сравнительно с 1812 г. и с последними месяцами 1811 г., именно шерстяное производство в некоторых местах, особенно в южном районе, страдало от «чрезмерной дороговизны шерсти»[5], что было обусловлено окончательным вытеснением французов из Испании.

Состояние хлопчатобумажной промышленности, говорит министр, не улучшилось, но, правда, и не ухудшилось, по крайней мере «в городах, где она главным образом и существует»: в Руане, Лилле, Рубе, Тараре, Амьене и Сен-Кантене. Что касается кожевенного производства, то оно процветает; оно, впрочем, по мнению министра, и от кризиса 1811 г. меньше пострадало, чем производства шелковое и хлопчатобумажное[6].

Довольно оптимистична относительно хлопчатобумажной промышленности была общая сводка, представленная Наполеону в начале 1813 г. и имевшая целью представить в цифрах успехи этой отрасли производства.

Вот эта сводка, сделанная в министерстве мануфактур и торговли в 1813 г.[7]:

Конечно, ни полным, ни точным этот подсчет мы не назовем; но, как и в других случаях, где дело касается статистики эпохи революции и Империи, тут интереснее соотношения между цифрами, чем самые цифры.

Эта сводка дополнялась не менее оптимистическими размышлениями министра Монталиве в его отчете.

Хлопчатобумажная промышленность оказывается в 1812 г. в весьма отрадном, по оценке Монталиве, положении. До революции хлопка во Францию ввозилось ежегодно на 24 миллиона франков в год; с 1800 г. по 1806 г. — на 48 миллионов франков в год, а после февральского декрета 1806 г. о воспрещении ввоза из-за границы бумажной пряжи и бумажных материй эта отрасль промышленности так возросла, что Франция в 1807–1812 гг. в среднем потребляет хлопка на 55 миллионов франков ежегодно. В общем хлопчатобумажных материй в Империи вырабатывается теперь (в 1812 г.) на 290 миллионов франков, вывозится за границу на 17 миллионов франков[8].

Все это, казалось бы, весьма отрадно, а между тем министр (к возможному удивлению малоосведомленного читателя) выражает некоторое глухое недовольство, что в данной отрасли производства нельзя обойтись без сырья, «привозимого извне»[9]. Но лица, близко стоявшие к делу, не должны были особенно удивляться: они не могли не понимать, что с того момента, как Наполеон окончательно решил ускорить разорение Англии уничтожением колониальной торговли, не только английской, но и всякой иной, с того момента, как он стал мечтать об «изгнании хлопка», в экономической политике Империи, по крайней мере поскольку дело касалось хлопчатобумажной промышленности, водворилось некоторое внутреннее противоречие: признавать успехи хлопчатобумажных мануфактур значило признавать успехи торговли колониальными товарами, то есть «замаскированной английской торговли».

Нечего поэтому удивляться и новому кризису хлопкового голода, постигшему Францию в 1813 г., вскоре после всех этих оптимистических всеподданнейших докладов и таблиц.

По-видимому, начало обострения нового кризиса бумагопрядильной промышленности, разразившегося в 1813 г., следует отнести к началу апреля. По крайней мере этот вывод можно было бы сделать из слов докладчика совета мануфактур Gueroult, сказанных им в заседании 30 сентября 1813 г., где он говорит о кризисе, длящемся уже шесть месяцев[10]. Есть, впрочем, указания и на более раннее начало кризиса; уже с конца 1812 г. опять стало не хватать хлопка, опять хлопок в угрожающих размерах стал повышаться в цене.

Жалобы на отсутствие хлопка (и жалобы повсеместные) не прекращаются в течение 1813 г. (говорю о первых ? года, конечно, а не о последних месяцах перед вторжением неприятеля, когда вообще торгово-промышленная жизнь была парализована)[11].

Впрочем, официальный оптимизм оставался несокрушимым до самой Лейпцигской битвы.

В осеннем отчете того же 1813 г. констатируется большое процветание («еще большее», нежели в начале 1813 г.) в области суконной промышленности, а также полотняной, так как эти два производства рассчитаны на внутренний рынок. Но вот хлопчатобумажное производство находится не в таком благоприятном положении из-за недостатка сырья. Что же касается шелкового производства, то оно, если не считать Флоренцию, в хорошем положении. Впрочем, и хлопчатобумажные мануфактуры оказываются не в особенно дурном состоянии: одни сократились, другие увеличились[12].

О том, как смотрело правительство в начале 1813 г. на положение металлургии, кожевенного, писчебумажного производства и т. п., мы уже знаем из соответствующих глав, где даются и общие сведения из Expos? Монталиве. Насколько можно доверять триместриальным отчетам, общее состояние этих отраслей промышленности до осени 1813 г. было почти стационарным сравнительно с 1812 г. Лишь в декабре 1813 г. торгово-промышленную жизнь Империи, теснимую со всех сторон, стал охватывать паралич, миновавший лишь после отречения Наполеона и общего замирения.

Я упоминал о триместриальных отчетах префектов: со второй половины 1813 г. они становятся все путанее и сомнительнее. Общей сводки этим цифровым показаниям за последние месяцы Империи никогда уже сделано не было, да и слишком мало надежна была бы такая сводка: совсем уж не до статистики было и местной, и центральной администрации Французской империи в 1813 г. Пожалуй, подобная сводка была бы еще менее достоверна, нежели те «итоги итогов», которые дает Монталиве в феврале 1813 г. в своем Expos?. Этими общими заключениями министра я и закончу настоящий параграф последней главы.

Вообще, по исчислениям Монталиве, земледелие дает Империи ежегодно продуктов на 5 миллиардов 31 миллион; обрабатывающая промышленность «увеличивает ценность» сырья, поступающего на мануфактуры, заводы, мастерские и т. д., на 1 миллиард 300 миллионов. (Товаров мануфактурных Империя производит на 1 962 130 613 франков, но из этой суммы Монталиве вычитает ценность сырья, которое посчитано в доходе от земледелия). Наконец, «новую промышленность» (т. е. свекловичное сахароварение, добывание индиго из вайды и т. п.) он оптимистично оценивает в 65 миллионов франков и для эффекта считает ее отдельно[13]. Не менее сомнительны и исчисления касательно ремесл, которые дают «окончательную отделку» товару, перед тем как он поступает на рынок[14].

Эти общие весьма радужные показания и лестные для Империи исчисления дополнены были (тем же Монталиве) к началу 1813 г. еще такими цифрами «торгового баланса»:

Перевес суммы вывоза над суммой ввоза:

При этом еще подчеркивалось (в Expos? 1813 г.), что вывозится из Франции больше всего именно не сырья, но фабрикатов; указывалось также, что относительно крупная цифра вывоза за 1788 г. объясняется тем обстоятельством, что в дореволюционные времена внешними рынками считались (и были на самом деле) многие страны, которые теперь, в 1810–1812 гг., стали рынками «внутренними», так как были завоеваны и присоединены к Империи; иначе-де баланс был бы в еще большей степени «лестным» для эпохи Наполеона.