РАЗВЯЗКА

РАЗВЯЗКА

Ясность в запутанную интригу внесла съемочная групна аудиовизуальной редакции ТАСС — это в ее телекамеру попал эпизод с обезвреживанием террориста, а не в кагэбэшную.

Следствие по делу Шмонова вел старший следователь по особо важным делам КГБ СССР полковник Петр Соколов. От него удалось узнать немало дополнительных подробностей о тончайших ухищрениях, предпринятых террористом.

Оказывается, неудовлетворенность советской действительностью у Шмонова появилась еще в 1981 году. Уже тогда он задумал физически устранить Л. И. Брежнева. Но после некоторых размышлений отказался от своего намерения — понимал, что это может стоить ему жизни.

В 1978 году он лечился в ленинградской психиатрической больнице N 6 с диагнозом шизоаффективный психоз. Когда выписался, был поставлен на соответствующий учет. Однако он очень боялся этого медицинского клейма. Чтобы избавиться от него, Шмонов сменил место жительства. И, странное дело, по каким-то невыясненным причинам документы о его недуге в новый диспансер не поступили. Они непонятно как исчезли из того лечебного учреждения, где Шмонов находился на учете до переезда на новую квартиру.

Расправиться с Горбачевым он задумал в 1987 году. На подготовку теракта ушло почти три года. Он с поистине маниакальной методичностью просчитал все мыслимые и немыслимые ситуации, в которые мог угодить. За несколько месяцев до выстрелов на Красной площади подготовил письмо-ультиматум Горбачеву и несколько листовок, начинавшихся словами: «Дамы и господа, прошу вас убивать руководителей СССР». Напечатал их на машинке «Любава». После чего напильником затер на ней все литеры и закопал ее в пустынном глухом месте. Взамен же приобрел пишущую машинку «Москва» — мол, такая у него всегда стояла.

Маленьких хитростей у него было предостаточно. Например, спилил мушку на ружье, чтобы случайно не зацепилась за одежду. Приклад спилил только накануне приезда в Москву, боясь, что придет участковый и попросит предъявить приобретенное оружие. А оно окажется без приклада. Сразу подозрения: для какой цели?

Для обреза смастерил специальный чехол, который с помощью ремней крепил на теле. Чтобы оружие сильно не выпирало из-под одежды, прикрывал его резиновым ковриком, пришитым к костюму. Прямо на пиджак нашил несколько бинтов. Это на тот случай, если бы вдруг подошел милиционер и спросил бы, что у него там под длинным пальто? Он бы расстегнул пуговицу и показал бы на бинты — мол, бандаж у него, после операции.

Тщательно продумал, как вытащить ствол на Красной площади, не вызывая подозрений. До автоматизма отработал движение руки, доставая из кармана пальто носовой платок, громко высмаркивался и якобы клал его за пазуху, а сам между тем моментально хватался за рукоять обреза.

Предусмотрел Шмонов и вовсе невероятный момент: вдруг специальной аппаратурой, установленной на Красной площади, у него засекут металл? На этот случай смастерил плакат «Поддерживаем демократию» и водрузил его на массивный металлический штырь. Если подойдут, скажет, что он-то и фонит.

Шмонов извлек обрез за рекордно короткий срок —

12 секунд. Убойная сила пули «Полева» — 1060 метров, пули «Спутник» — 915 метров. Президента и стрелявшего разделяло всего 52 метра.

Осенью 1991 года Московский городской суд признал Александра Шмонова невменяемым. Уголовное дело в его отношении было прекращено.

Шмонова после суда направили на принудительное лечение, где он находился до середины 1995 года.

Кстати, по словам самого Шмонова, в психиатрической экспертизе участвовали семь профессоров. Их мнения разделились. Двое экспертов признали пациента психически здоровым. Однако остальные пятеро вынесли вердикт — невменяем.

Такой диагноз спас жизнь террористу. Если бы его признали психически здоровьш, то суд мог бы приговорить к высшей мере наказания. Но объективно, по мнению Шмонова, было бы лучше, если бы его признали здоровым. Потому что одно дело, если стреляет невменяемый, и совсем другое — если здоровый. В первом случае это обычная выходка душевнобольного, во втором — месть Горбачеву за совершенные им злодеяния.

О психиатричке у Шмонова остались плохие воспоминания. Постоянные таблетки, очень болезненные уколы. К тому же — неволя.

Товарищи по Свободной демократической партии не забывали невольника: приносили передачи, дважды организовывали пикеты у больницы. Выпустили его через четыре года и семь месяцев.

После возвращения домой Шмонов некоторое время вынашивал идею создать партию под названием «Партия возможности гражданину отделиться от России с территорией». Согласно уставу, эта территория равнялась примерно одиннадцати гектарам. В Санкт-Петербурге, где живет Шмонов, набралось 36 желающих вступить в его партию. Но дальше дело не пошло.

Первое время после освобождения к нему часто приходили журналисты. Спрашивали, считает ли он, что попал в историю? Ведь он был настоящим, классическим террористом последнего этапа жизни Советского Союза.

Относительно истории Шмонов говорил: нет, наверное в нее он не попадет.

Комментируя события в Буденновске, сказал, что это не терроризм. Террор — это убийство политического противника. Захват же заложников — не террор, это просто уголовное преступление.

Террор, по мнению Шмонова, многие одобряют. В Советском Союзе немало улиц было названо именами террористов.

— В июне девяностого года я направил письмо в Политбюро, — рассказывал Шмонов. — В нем я предупреждал, что попытаюсь их убить, если до первого сентября девяностого года они не организуют всенародный референдум. На него должны были быть вынесены вопросы о свободных всенародных выборах руководства, о введении многопартийной системы, о рыночной экономике — всего тринадцать пунктов. Если бы мои условия выполнили, я бы не стал мстить. Письмо я подписал псевдонимом. Оно до них дошло, потому что потом, уже на следствии, мне его показывали. Но до выстрелов на Красной площади меня по нему не вычислили.

Вот какой предупредительный террорист.

О мотивах своего поступка через пять лет после его совершения он рассказывал так:

— Почему я решил это сделать? Я считал Горбачева виновным в убийствах мирных людей девятого апреля восемьдесят девятого года в Тбилиси и двадцатого января девяностого года в Баку.

О причине неудачи:

— Видимо, целился я слишком долго — секунды две, наверное. Ко мне успел подбежать сержант, он ударил по ружью, и стволы задрались вверх. Первая пуля прошла над Мавзолеем. К сержанту подбежали другие охранники, вывернули ружье в противоположную от Мавзолея сторону, так что вторая пуля попала в стену ГУМа… Ружье я зарядил двумя пулями: правый ствол пулей «Полева», а левый — пулей «Спутник». Стрелял я неплохо. В армии со ста метров попадал в «девятку», диаметр которой всего пятнадцать сантиметров. А на Красной площади я стрелял с сорока семи метров и целил в голову. Так что шансы у меня были… Целиться, конечно, надо было побыстрее… Демонстранты мне, конечно, не мешали, а вот сержант опередил…

Остается лишь добавить, что обрез, из которого он хотел выстрелить в Горбачева, сейчас вывешен для обозрения в уютном особнячке с каланчой на Селезневской улице в Москве, недалеко от станции метро «Новослободская». Там когда-то были пожарная охрана и полицейский участок. Сейчас — музей МВД.