Глава XXII ШЕЛКОВАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XXII

ШЕЛКОВАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ

Города Франции, где было развито шелковое производство. Организация производства. Заботы о сырье. Эксплуатация пьемонтских и заальпийских департаментов. Сбыт. Падение сбыта. Заботы Наполеона о шелковой промышленности. Ходатайство Лионской торговой палаты. Роль лиценций в истории шелкового производства при Наполеоне. Шелковое производство к концу Империи.

В области шелковой промышленности Франция и до блокады, и после блокады не знала, в сущности, серьезных конкурентов, так что в этой области блокада принесла единственно только вред, отгоняя таких тароватых и многочисленных покупателей, как англичане, разоряя ганзейские города, затрудняя и стесняя всю внутреннюю и внешнюю торговлю страны.

Производство шелковых материй сосредоточено было в Лионе с его пригородами, но существовало оно отчасти и в других городах: Ниме, Туре, Сент-Этьене, Париже. Конечно, подавляющее первенство принадлежало Лиону. Что касается организации производства в этой отрасли, то об этом уже было сказано. Здесь повторю лишь, что эта организация не претерпела ни малейших изменений при Империи сравнительно с революционным периодом: marchand, глава предприятия, давал материал и заказы нескольким ouvriers-fabricants, или ma?tres-ouvriers, или, как они чаще стали называться при Наполеоне, chefs d’atelier, работавшим каждый у себя на дому. Каждый chef d’atelier уже от себя давал работу одному-двум-трем и больше рабочим (les compagnons). Правила от 22 жерминаля в точном смысле регулировали, собственно, отношения между chefs d’atelier и compagnons. Но вследствие хлопот Лионской торговой палаты, всецело поддерживавшей интересы купцов-предпринимателей, законоположения от 22 жерминаля были распространены и на отношении между marchands-fabricants и chefs d’atelier: воспрещено было какому-либо купцу давать, а хозяину получать заказ без предъявления удостоверения, что данный хозяин мастерской уже исполнил прежде взятый заказ. Сделано это было под предлогом «охраны собственности», т. е. товара, данного предыдущим заказчиком[1].

Машинное производство в этой отрасли производства сводится по-прежнему почти к нулю. В апреле 1806 г. во всей лионской шелковой промышленности действовало всего шесть станков Жаккара по точной справке, наведенной Лионской торговой палатой[2].

Рассмотрим, как обстояло дело: 1) с получением нужного сырья и 2) со сбытом товаров.

1. Собственно, первым городом Франции, где привилась шелковая промышленность, был Авиньон (там эта индустрия возникла в XIV столетии, во время пребывания папского двора), и первыми авиньонскими фабрикантами были выходцы из Генуи. При Людовике XI, в XV столетии, шелковая промышленность распространяется также в Туре, куда явился, при покровительстве короля, некий Франциск Калабриец, основавший в Туре мастерскую. XVI век, время внутренних войн и смут, был эпохой упадка этой только еще возникавшей промышленности, и воскресает она в Туре, Авиньоне, а потом и в Лионе лишь с царствования Генриха IV. Авиньон и Тур соперничали между собой до начала XVIII в. «Чума 1722–1723 гг., лишившая Авиньон тридцати тысяч жителей», нарушила равновесие в пользу Лиона и подкосила навсегда авиньонские шелковые мастерские; точно так же, хотя и без вмешательства чумы, пали эти предприятия в Туре. Зато возвысился в этом отношении, хотя и далеко не стал рядом с Лионом, город Ним. Кроме этих двух городов — Лиона и Нима — участвуют в этой отрасли производства Сент-Этьен, Сен-Шамон, Ганж, Виган, Сент-Ипполит и Париж в Империи и Генуя, Турин, Флоренция — в Италии[3].

Наполеон ничего не имел против того, чтобы Ним, или Тур, или любой другой город Империи соперничал с Лионом (и он это доказывал на деле), но с итальянскими городами дело обстояло иначе. Как быть с сырьем, с шелком? Индия, Китай и Персия, откуда прежде шла часть шелка, закрыты из-за войны с Англией. А в Европе шелковичный червь водится в Италии, Испании и на юге Франции. Но «самая замечательная страна Европы» в смысле шелководства — Пьемонт, который снабжает сырьем и Францию, и другие европейские страны. Там и больше шелка, чем сколько могут дать Прованс, Дофине, Лангедок, Турэнь, Виваре, и качество шелка лучшее.

Министерство внутренних дел еще при Директории (в сентябре 1797 г.) было того мнения, что во Франции в наихудшем случае имеется запас до 60 тысяч квинталов шелка-сырца, не использованного вследствие отсутствия потребителей; что «в среднем» во Франции сбор шелковичного кокона равен 30 тысячам квинталов в год, а так как с 1793 г. вывоз сырца был воспрещен, то, даже считая, что контрабандным путем вывозилась половина ежегодного урожая, все равно за четыре года должна была составиться вышеозначенная огромная цифра[4].

Еще будучи первым консулом, Наполеон категорически высказался (в заседании Государственного совета) в том смысле, что вывоз шелка-сырца из Франции должен быть воспрещен вовсе; что же касается сырца, производимого Пьемонтом (уже тогда завоеванным), то пьемонтский сырец должен быть разрешен к вывозу только во Францию (и притом с вывозной пошлиной в 2 франка за фунт). Позволить вывоз пьемонтского сырца по южному направлению нельзя, чтобы не создать из Ливорно и Триеста соперников Лиону. В Лионе должно быть складочное место для этого вывозимого из Пьемонта сырца; и лишь то, что не нужно будет лионским фабрикантам, пусть из Лиона вывозится дальше, в другие страны. Вообще в этом «вечном споре» (как он выразился) между производителями сырца и фабрикантами генерал Бонапарт решительно стал на сторону последних[5]. В частности, там, где речь шла о различии интересов Франции и покоренной страны, он стал, не колеблясь, на сторону Франции. В конце концов решено было несколько расширить право вывоза пьемонтского сырца: он мог направляться не только в Лион, но и в Ниццу (т. е. тоже во Францию, но так, что удобнее было потом отправлять его в Испанию и Португалию).

Вопрос о дешевом сырье для шелковых мануфактур всегда очень интересовал императора. Так, в 1810 г. он запросил именно по своей инициативе совет по управлению торговлей и промышленностью: не следует ли запретить ввоз шелка-сырца из Италии в Германию, чтобы лионские мануфактуры не испытывали недостатка в сырье[6]?

В 1810 г. случился сильный недобор шелковых коконов. В среднем ежегодно собиралось в 24 департаментах 831 493 килограмма, а в 1810 г. было собрано 377 535 килограммов. Значит, недобор был равен 453 958 килограммам. Правда, министр не получил вовсе сведений из девяти департаментов (он затребовал справку от 33-х, где было хотя бы в ничтожных размерах шелководство), но эти дополнительные сведения не могли изменить значения факта. Нужно было доставать шелк. И вот министр и обращает внимание императора на то, что Италия[7] в этом же году имеет обильный выход коконов, произвела «на 740 000 килограммов больше, чем нужно для ее потребления», а потому беспокоиться нечего[8]: стоит лишь изъять от всякой вывозной пошлины шелк, «который вывозится из нашего Итальянского королевства через таможню в Верчелли и поступает на лионские фабрики»[9].

О том, как эксплуатировалось итальянское шелководство ради доставления дешевого сырья французским промышленникам, было уже сказано в главе о торговле с Италией.

2. Обеспечить сбыт оказалось труднее в данном случае, чем заручиться дешевым сырьем.

Всемогущий император, правда, очень покровительствовал этому производству. Наполеон потребовал от министра внутренних дел в 1810 г. подробных сведений обо всем касающемся положения шелковой промышленности в Империи, и даже технических подробностей; он хотел отчетливо уяснить себе «этимологический смысл слова organsin» и т. п.[10]

Наполеон внимательнейшим образом следил, в частности, за лионской шелковой промышленностью, близко принимал к сердцу ее интересы, ее технические и торговые успехи и затруднения. Проектируя создать особую кафедру химии в Лионе, где как раз тогда (в 1808 г.) производились опыты новых способов окраски шелковых тканей, Наполеон написал министру внутренних дел: «… portez la plus grande attention sur les teintures de Lyon; vous savez que c’est une grande partie de nos richesses»[11].

Он требовал (особыми распоряжениями) обязательного ношения шелковых платьев при дворе; требовал того же и от дворов, зависимых от него. Так, 22 февраля 1806 г. он посылает сестре своей герцогине Элизе приказ допускать при дворе ее лишь шелковые и батистовые одежды, «чтобы благоприятствовать и дать сбыт произведениям французской промышленности»[12].

Существовало мнение, что вообще Наполеон стремился роскошью придворной жизни поддержать промышленность. Это мнение могло быть подкреплено в потомстве сомнительным показанием Флери де Шабулона, которое сам Наполеон успел еще опровергнуть. Когда Наполеон в 1815 г. вернулся с острова Эльбы, он, по свидетельству Флери де Шабулона, с насмешкой отозвался о скромности двора Людовика XVIII и, говоря о роскоши своего двора, будто бы объяснял ее желанием дать работу промышленности: «без роскоши нет промышленности»[13]. Однако Наполеон отрицал эти слова; по крайней мере, читая на острове Св. Елены записки Флери и делая свои пометки, он заключил всю страницу, где находятся между прочим и приведенные слова, в скобки и написал: «faux»[14].

Бесспорно, общее состояние шелковой промышленности при Наполеоне поправилось сравнительно с упадком в предшествовавший период.

По словам Шапталя (нигде не указывающего своих источников), лионская шелковая промышленность давала в 1789 г. работу 12 700 рабочим, в 1800 г. — 5800 рабочим, в 1812 г. — 15 506 рабочим[15].

Но тяжкие времена не раз возвращались. Бесконечные войны страшно угнетали торговлю предметами роскоши, в том числе и шелковыми материями. Иногда рабочие разбегались, нужно было с явной потерей для себя содержать оставшихся, лишь бы сохранить кадры опытных ткачей на лучшие времена. Иногда рабочих бывало так мало, что, например, лионская шелковая промышленность не могла без чужестранцев обойтись, так же как и некоторые другие отрасли производства; и именно благодаря этому обстоятельству Лионская торговая палата не могла всецело удовлетворять желаниям тех, которые полагали необходимым изгнать иностранцев-рабочих во имя сохранения секретов национального производства[16].

Эти опасения — растерять кадры обученных рабочих — были основательны; когда летом 1808 г. лионской шелковой промышленности неожиданно повезло и она получила очень выгодные заказы из-за границы, то оказалось, что нет достаточного количества нужных рабочих рук: есть всего 20 тысяч человек, а «некогда» было 40 тысяч. Нужно же немедленно по крайней мере еще 10 тысяч (кроме 20 тысяч имеющихся)[17].

Но что было делать в 1806 г. — в начале 1807 г., в 1811 г., в 1813–1814 гг., когда сбыт шелковых материй страшно падал под влиянием войн и континентальной блокады?

В другой связи, когда речь шла о торговле Франции с германскими странами, с ганзейскими городами, с Россией, были приведены документы, показывающие, как страшно боялись лионские промышленники конечного разорения среднеевропейских и северных рынков сбыта. Не мудрено, что Тильзитский мир был приветствован с восторгом.

Еще до битвы при Фридланде, решившей участь кампании 1807 г., лионская шелковая промышленность стала оживать. После битвы, давшей надежду на близкий мир, дела пошли так хорошо, что рабочие повысили требования относительно размеров заработной платы[18], а заключение Тильзитского мира еще более поправило лионские дела.

Шелковая промышленность всегда была во Франции весьма чутким барометром успехов или поражений французской внешней политики. В царствование Фридриха Великого в Пруссию были выписаны французские рабочие, и было положено начало прусского шелкового производства, а для поощрения его запрещен был ввоз шелковых материй из-за границы; подобное же запрещение действовало и в Австрии, и вот почему для лионского купечества, для лионских предпринимателей разделы Польши оказались таким страшным ударом: польский рынок сразу и сильно сократился. Не менее тяжким ударом был указ императрицы Екатерины (1793 г.), закрывший для французских товаров русский рынок и остальную часть польского (в областях, отошедших к России). Это воспрещение потом было снято, но войны 1805–1807 гг. опять повредили торговле. И именно поэтому для лионской шелковой промышленности Тильзитский мир был как бы призывом к новой жизни: во-первых, открывался громадный русский рынок, скупавший, по убеждению Лионской торговой палаты, в нормальное время на 25 миллионов франков шелковых материй двух только городов — Лиона и Сент-Этьена; во-вторых, герцогство Варшавское переходило во власть наполеоновского вассала — саксонского короля; в-третьих, после разгрома Пруссии можно было всего от нее требовать — свободного транзита через прусскую Силезию[19].

Как представляли себе вообще власти на основании собираемых ими сведений соотношение между размерами производства в городах Франции, занятых шелковой промышленностью?

В Авиньоне ткачей, занятых в шелковой промышленности, было в 1810 г. — 2500, в 1811 г. — 1635, в 1812 г. — 1778, в 1813 г. — 1768. Но рабочих, занятых другими главными функциями шелковой промышленности, в Авиньоне числилось[20], и эти цифры нужно удвоить (если в самом деле посчитать всех лиц, занятых в шелковом производстве, о которых префект давал особые сведения, почему-то внося их лишь в отдельные ведомости). Всех рабочих в этом производстве в Авиньоне оказывается: в 1810 г. — 5534 человека, в 1811 г. — 3122–3150 человек, в 1812 г. — 5098 человек; для 1813 г. этих общих цифр не дано[21].

В г. Ниме до революции числилось в шелковой промышленности до 4 тысяч станков да еще столько же «в остальном департаменте» (выражение весьма неточное, ибо тогда, до революции, не было департаментов; по смыслу последующего имеется в виду территория близ Нима, вошедшая потом в состав департамента Gard: округи — Gard-Alais, Anduze, St.-Jean du Gard, St.-Hippolyte, Vigan, Ouissac, Sauve). Перед испанской войной (1808 г.) еще была налицо половина этого количества, не только потому, что еще существовал испанский сбыт, но и потому, как сообщает префект, что приходили еще во Францию американские корабли. В 1809–1810 гг. это количество уменьшилось, а с июля 1810 г. опять стало несколько возрастать.

Вот цифры работающих станков, занятых в нимской шелковой промышленности в 1810–1813 гг., по триместрам (число станков и ткачей совершенно совпадает — по одному на станок), а также цифры, касающиеся других категорий рабочих, занятых в этом производстве[22].

(Показания о последнем триместре 1813 г. более нежели сомнительны.)

Что же касается Лиона, то здесь в 1812 г. рабочих в этой отрасли производства было 14 072, в Сент-Этьене и Шомоне вместе — 15 453; из новых присоединенных владений это производство распространено во Флоренции (10 тысяч рабочих) и в Крефельде (5346 человек)[23]. Цифра, касающаяся Крефельда, преувеличена. По другим сведениям, в феврале 1812 г. в Кельне, Крефельде и Клеве работало над выделкой шелковых материй 4942 станка (при них 5950 рабочих), и правительство замечало быстрый и непрерывный рост этой индустрии в означенных своих немецких владениях[24]. Вообще же, напоминаю читателю, что статистика 1812–1813 гг. особенно недостоверна и даже часто фантастична.

А теперь, ознакомившись с тем, как в 1810–1813 гг. власти представляли себе «в цифрах» общее состояние шелковой промышленности в Империи, перейдем к более достоверным и более любопытным показаниям о том, как на самом деле чувствовали себя шелкоделы в 1810–1813 гг.

В декабре 1810 г. Лионская торговая палата констатирует (согласно докладу Terret), что торговля и промышленность находятся в очень печальном состоянии. В частности, лионская индустрия почти вовсе прекратила работу; подавленность царит в тех кварталах, где живут удрученные бедственным положением вещей рабочие. Даже излишне-де производить подсчет и точно выяснять состояние этих рабочих, потому что с каждым днем положение вещей все ухудшается и ухудшается. Каковы же причины этого внезапного ухудшения положения вещей?[25] Во-первых, недобор сырца, а во-вторых, политика: меры, которые принимаются в Германии, «неутешительное состояние русских финансов».

В декабре 1810 г. в Париж была отправлена от Лионской торговой палаты депутация, которую принял сначала министр внутренних дел, затем Наполеон. Депутация констатировала, что из 14 тысяч станков, которые работали еще в сентябре 1810 г., семь тысяч теперь (в декабре) находятся в бездействии. Причины, указанные депутацией, сводились к пяти пунктам: 1) необычайное обесценение русских денег; 2) «несчастия, которые претерпела торговля в Германии»; 3) общее потрясение кредита; 4) повышение цен на сырец; 5) прекращение сбыта на парижском рынке.

Как же было помочь делу? Депутация почтительнейше просила императора о некоторых совершенно конкретных мерах к улучшению положения вещей: о заказах за счет правительства, о вывозных премиях в размере 5–6%; о разрешении немцам ввозить во Францию колониальные товары с условием взамен вывозить на соответствующую сумму шелковые материи; о том, чтобы его величество приказал закупить в России в значительном количестве все, что нужно для флота, чтобы таким образом посодействовать улучшению русского курса; наконец, о том, чтобы император усилил роскошь своего двора и этим поспособствовал сбыту шелковых материй.

Лионская депутация выяснила, между прочим, интересное обстоятельство: «Германия переполнена колониальными продуктами», которые ей некуда деть, так как она закупила их (у англичан, правдами и неправдами) в расчете именно на сбыт во Францию, а во Францию эти товары не допускают. Это ставит «первые торговые дома» германских стран в очень большое затруднение; вот лионцы и просят, чтобы император соблаговолил выдавать и для сухопутной торговли такие же «лиценции», какие выдает иногда для морской: этими лиценциями и пользовались бы немецкие купцы, чтобы привозить во Францию колониальные продукты, а увозить французские фабрикаты. Немцы, русские, американцы — вот три народа, с которыми безусловно нужно затеять оживленные торговые сношения. Все три народа могут доставить Франции именно то, что ей нужно: немцы и американцы — колониальные товары, русские — строительный лес, пеньку, кожи, и могут скупать у нее фабрикаты (любопытно, что верноподданнически написанная лионская петиция даже не останавливается на том, что ведь немцы попали в поставщики колониальных продуктов исключительно вследствие английской контрабанды и нарушений континентальной блокады)[26].

Наполеон принял депутацию благосклонно и кое-что сделал в самом деле: он приказал морскому министру произвести в России закупки и устроить так, чтобы Франция заплатила шелком (Sa Majest? a donn? l’ordre ? M. le ministre de la marine de faire des achats en Russie et de les combiner de mani?re ? les payer en soieries); он велел, чтобы торжественные костюмы и одеяния всех официальных лиц в администрации и суде Империи были шелковые; он позволил нескольким немецким франкфуртским фирмам (указанным депутацией) ввезти во Францию колониальные товары на вышеуказанных условиях.

Но все эти меры, за которые торговая палата весьма признательна его величеству, могут лишь временно помочь беде, но только мир, желанный и все отдаляющийся мир на самом деле оживит торговлю[27]. Пока английский рынок был закрыт и шла нескончаемая война, всякая попытка оживить торговлю шелком имела паллиативный характер.

Явным отступлением от духа и смысла континентальной блокады было, например, то разрешение франкфуртским купцам ввозить в Лион колониальные товары, о котором только что я упомянул; разрешение было в виде милости дано императором и обусловлено лишь тем, чтобы франкфуртцы всякий раз на соответствующую сумму вывозили из Лиона шелковых материй[28]. Это было распространение на сухопутную торговлю принципа лиценций.

Мы знаем уже, что так как англичане не допускали французских фабрикатов, то сплошь и рядом лиценциаты бросали этот обязательно «вывозимый» ими товар в море. Конечно, то обстоятельство, что шелковые материи бросались в воду владельцами лиценций, породило соответственные явления в шелковой промышленности: лионские и парижские мануфактуры повадились изготовлять специально для продажи владельцам лиценций самый дешевый и заведомо негодный товар, лишь бы он, однако, имел «богатую внешность»; обманутым оказывалось одно только правительство со своим стремлением соблюсти «торговый баланс»; владельцы лиценций по соглашению с продавцами шелка покупали этот товар по половинной цене, а в книгах своих показывали полную цену. И правительство, разузнав об этом, стало уже беспокоиться не о том, что эти материи не ввозятся в Англию, а о том, что, чего доброго, они туда как-нибудь проникнут и опозорят там добрую славу французской шелковой промышленности[29].

К новому 1811 г., даже еще до того, как мог стать известным декабрьский указ Александра I, положение вещей касательно сбыта шелковых товаров представлялось весьма неутешительным: «самый важный рынок — русский» — закрыт. Он закрыт как неслыханным понижением курса рубля, как общим угнетением русских экономических дел из-за блокады, так и разорением Амстердама и Гамбурга (les d?sastres des places de Hambourg et d’Amsterdam), через посредство которых прежде заключались сделки с русскими купцами. Америка пока подает еще только надежды, заменить Россию она не может. Остаются Германия, Франция и Италия[30]. Но и тут чуть не все упования возлагаются на правительственные заказы, правительственную помощь.

Наполеон мог помочь немедленно лишь громадными казенными заказами. По свидетельству лионских промышленников, заказы на 2 миллиона франков, сделанные по приказу Наполеона в 1810 г., «были источником благоденствия» лионских мануфактур в течение трех лет.

После болезненного общего кризиса в зиму 1810–1811 гг. опять стало несколько легче. Во второй половине 1811 г.: 1) благодаря громадным заказам со стороны двора, 2) благодаря разрешению ввоза из Германии колониальных товаров, 3) больше всего вследствие некоторого временного возобновления морской торговли с Северо-Американскими Штатами дела лионской шелковой промышленности очень поправились. Это — что касается сбыта. А сырьем Лион был достаточно обеспечен: политика Наполеона относительно Италии делала Лион и вообще французские города, как сказано, монополистами при покупке итальянского сырца[31]. Это благоприятное положение держалось с небольшими колебаниями в 1812 г. и с начала 1813 г. стало изменяться к худшему. Страшная война 1813–1814 гг., опустошавшая сначала Среднюю Европу, а потом Францию, тяжко отразилась на лионских торговых делах.

Нашествие 1814 г. и падение Империи нанесли новый, тяжкий удар промышленности Лиона, а благими последствиями крушения континентальной блокады и окончания войны фабриканты еще не успели воспользоваться в 1814 и 1815 гг. и в эпоху Ста дней опять умоляли возвратившегося императора о новых милостях[32].

Общий ход дел в шелковой промышленности во всей Империи характеризуется такими цифрами, которые дает министр мануфактур и торговли:

Но для нас интереснее замечания, которыми сопровождается эта цифровая картина (относящаяся к совокупности тех департаментов Империи, где вообще существует шелковая промышленность). Чем объясняется падение производства во вторую половину 1810 г.? «Прекращением сношений с Соединенными Штатами, утратой рынков сбыта в Греции и на Леванте вследствие войны, запрещением, сделанным в России»[33]. Дальше, в первую половину 1811 г., сбыт продолжает круто сокращаться: «… последствия войны последовательно закрыли все внешние рынки сбыта для шелковых фабрик». Но во вторую половину 1811 г. стали сказываться «отеческие меры помощи фабрикантам, предпринятые правительством», и сбыт несколько поднялся. Позволение ввозить из Германии колониальные товары в обмен на шелковые материи, лиценции и условия, на каких они давались (обязательный вывоз шелковых материй), восстановление торговых сношений с Америкой — все это подняло шелковую промышленность, и если общий итог второй половины 1811 г. хотя значительно лучше, чем в первой половине того же года, но все-таки не в ожидавшейся степени, то только потому, что департаменты Генуэзский и Рерский не пользовались милостями[34], оказанными Лиону и старофранцузским департаментам вообще, и итальянские и немецкие подданные Наполеона, занимающиеся шелковой индустрией, наглядно увидели, что император очень хорошо различает своих подданных по категориям. Наконец, хотя 1812 год открылся при благоприятных предзнаменованиях, судя по результатам первого триместра, но министерство отмечает, что не все обозначенные станки находились в «постоянном действии» и что сбыт в Германию уменьшился[35].

Таково было, или, вернее, таким представлялось императору положение вещей в шелковой промышленности накануне кровопролитных войн 1813–1814 гг., нанесших именно этой отрасли производства новый, весьма тяжкий удар. Правда, даже представляя императору эти цифры, министерство делало обычную оговорку, что здесь посчитаны лишь «главные заведения», но в данном случае, при ничтожном участии деревни в шелковом производстве и при сравнительной сосредоточенности его в определенных городах, эта оговорка не настолько умаляет значение приводимых цифр, как тогда, когда речь идет о шерстяной, хлопчатобумажной и полотняной промышленности.

Что касается до сбыта французских шелковых материй за границей, то, по оптимистическим исчислениям министра Монталиве (в его Expos? 1813 г.), Франция вывозила в среднем (вывод сделан из цифр 1811 и 1812 гг.) шелковых товаров всех сортов ежегодно на 70 115 800 франков, тогда как за последние годы старого режима (1787–1789) она вывозила в среднем этих товаров всего на 30 981 200 франков[36].

О разорении 1813–1814 гг. останется сказать немногое в соответствующей главе.