Глава XXI ШЕРСТЯНОЕ ПРОИЗВОДСТВО В ЭПОХУ НАПОЛЕОНА

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XXI

ШЕРСТЯНОЕ ПРОИЗВОДСТВО В ЭПОХУ НАПОЛЕОНА

Положение шерстяного производства в начале правления Наполеона. Крупные и мелкие предприниматели. Вопрос о сбыте. Сбыт внутренний и внешний. Вопрос о сырье. Получение иностранного сырья. Положение производства к концу Империи

Наполеон в начале своего правления застал шерстяную промышленность в таком же почти тяжелом положении, как и бумагопрядильную. Говорю «почти», так как суконщики имели сравнительно с владельцами бумагопрядильных мануфактур два больших преимущества. Во-первых, их поддерживали обширные и постоянные заказы военного ведомства; во-вторых, они не так нуждались в сырье. Но все-таки дела шли и тут очень тихо.

В 1800 г. лица, на обязанности которых лежала закупка сукон для обмундирования армии, констатировали общее весьма безотрадное положение этой отрасли промышленности в республике[1].

Правда, личные впечатления первого консула при посещении одного из главных районов суконного производства были гораздо лучше. Посетив в октябре 1802 г. Нормандию, Наполеон остался «очень доволен состоянием мануфактур Лувье и Ромильи»[2]. Однако этот радушный взгляд не разделялся промышленниками.

И хотя с водворением внутреннего порядка дела стали несколько поправляться, но все еще не настолько, чтобы заинтересованные, прежде всего фабриканты, могли чувствовать себя вполне хорошо. Чему приписывалось печальное положение вещей?

В сентябре 1802 г. в министерство внутренних дел был подан небольшой мемуар[3] (он не подписан и по архивной папке значится «анонимным»; судя по ответной бумаге министерства, на него там обратили внимание). Автор мемуара озаглавил его так: «Causes du d?p?rissement de la fabrique de Reims», и говорит именно о падении суконного производства в районе Шампани, но его соображения встречаются много раз и в современных ему заявлениях промышленников других районов[4].

Причинами упадка этой отрасли промышленности он считает: во-первых, спекуляции с шерстью, которую скупают тотчас же после стрижки и перепродают значительно дороже; во-вторых, злостные и многочисленные банкротства, страшно подрывающие цену на фабрикаты; в-третьих, воровство (les vols ?normes) со стороны рабочих, которые теперь (1800 г.) без надзора и против которых хозяин бессилен; в-четвертых, возможность совместительства, легкость для каждого сделаться «фабрикантом», даже для кабатчика, который скупает у рабочих украденное ими у своих хозяев сукно; в-пятых, высокий процент на капитал: в-шестых, дороговизна рабочих рук, вызываемая дороговизной хлеба. Хлеб и съестные припасы так дороги, что рабочему, несмотря на высокую плату, еле хватает на пропитание, а совсем уже не хватает на одежду, так что «и это вредит потреблению», именно тому, которое нужно шерстяным фабрикантам. Мемуар кончается снова жалобой на безграничную свободу промышленности, на то, что «в Реймсе должна было бы быть 200 фабрикантов, а их там больше 1000», что и вредит сбыту.

Министерство ответило по пунктам на эти жалобы. Относительно первого пункта оно ответило, что указываемое зло «исчезнет само собой от пробуждения торговой деятельности». Относительно второго, третьего и четвертого пунктов было отвечено, что «новый торговый кодекс и новый закон об охране порядка в мануфактурах» помогут делу. Относительно высоты процента на капитал и дороговизны рабочих рук министерства объявило, что «оно не имеет прямых средств» бороться с этим явлением. Наконец, чтобы не было сомнений, что в пункте четвертом министерство усмотрело только жалобу на легкость сбыта краденых материй посторонним лицам, прикрывающимся патентом, министерская бумага кончается указанием, что какие бы то ни было искусственные стеснения и ограничения числа фабрикантов, даже путем повышения цены патента, «противны интересам промышленности»[5].

Нужно к слову сказать, что местные власти в эпоху Консульства тоже нередко подтверждали, что суконная промышленность страдает от кустарей.

Префект департамента Лозеры от имени владельцев шерстяных мануфактур своего департамента просит (в августе 1800 г.) об установлении строгого надзора за «маленькими фабрикантами», которые «в погоне за наживой» недобросовестно относятся к делу, плутуют при выделке ткани и т. д. Заинтересованы в этом надзоре не только потребители, но также и скупщики материи, выделываемой этими «маленькими фабрикантами»[6]. Но читатель знает уже из предшествующего изложения, что именно в области шерстяного производства (как и полотняного) «маленькие фабриканты», мелкие, единичные производители, разбросанные по городам и особенно по деревням, играли огромную роль. Конечно, были и крупные фабриканты, но они были и здесь редким исключением; был и в этой области промышленности свой промышленный магнат, но у него рабочие в большинстве только получали заказ, а работали у себя на дому. Это был Терно.

В области шерстяной промышленности ту роль, которую в упомянутых других отраслях текстильного производства играли Оберкампф и Ришар, играл суконщик Терно, владелец нескольких громадных предприятий. Еще до революции он основал суконную мануфактуру в Седане, которая накануне революции давала работу более нежели 3 тысячам человек, а за революционный период сильно пала, так что к концу революции на ней работало лишь 15 станков. В 1800 г. Терно успел настолько поправить дела, что у него работало уже более 150 станков (он ставит себе это в большую заслугу на том основании, что «все шерстяные мануфактуры были, так сказать, уничтожены»). С этого времени его заведение заняло первое место во Франции в этой области производства. В 1807 г. оно давало работу «как в своих стенах, так и извне» 2400 рабочим. Второе заведение Терно было расположено в Сопоне (учреждено в 1802 г.), в Арденнских горах; оно давало работу 500 человекам. Третья его мануфактура (существующая с 1802 г.) в Энсивале, недалеко от Вервье, давала работу 1400 рабочим. Четвертая мануфактура, в Реймсе, учрежденная в 1799 г., давала в 1807 г. работу более нежели 3 тысячам человек. Пятая (тоже в Реймсе) давала работу 1800–2000 человек, шестая (там же) — 350–360 человекам. Седьмая (в Лувье), учрежденная в 1800 г., давала работу 700 человекам. Наконец, особое заведение для промывания шерсти, устроенное Терно в Отейле, давало работу 70 человекам. Кроме того, у Терно была (в Париже) особая мастерская специально для изготовления станков и механических приспособлений, которые потом отправлялись отчасти на его же мануфактуры, отчасти шли в продажу. Он хвалился, что эта мастерская выделывала инструменты «по образцу англичан».

Помимо этих чисто промышленных заведений, Терно обладал в Париже, Ливорно, Неаполе, Петербурге, Байонне, Байе (Bayeux) торговыми домами и складами, связанными со сбытом производимых сукон, шерстяных, фланелевых, кашемировых тканей и т. п.[7] Но, повторяю, Терно был исключением.

1. С точки зрения сбыта, владельцы шерстяных мануфактур при Наполеоне были поставлены в выгодные условия; да они на плохой сбыт обыкновенно и не особенно часто жаловались в эпоху 1800–1812 гг.

Например, Лионская торговая палата в ноябре 1808 г. жалуется вовсе не на дурной сбыт шерстяных товаров; напротив, на армию нужны такие огромные количества сукон, что шерсти не хватает, и можно опасаться, что ее вскоре уже не станет[8]. Если кто мог себя хорошо чувствовать вследствие установления континентальной блокады, так именно французские суконщики: внутренний рынок Империи, в значительной мере рынок Италии были за ними обеспечены; конечно, им вредила чувствительно контрабанда, но все же меньше, чем она вредила, например, французским бумагопрядильням и бумаготкацким мануфактурам. Сукна английские были и дороже, и провезти их контрабандой было труднее; разница в цене между английским товаром и французским не могла быть такой большой, потому в этой области и машинное производство не играло такой роли, и сырье у французов было в значительной степени свое, а привозное не обходилось им дороже, чем англичанам. Правда, они не могли завоевать среднеевропейский рынок, где им пришлось, как мы видели в своем месте, встретиться с конкуренцией более дешевого саксонского, бергского, швейцарского, богемского производства.

Но именно в этой области текстильной промышленности были такие отрасли фабрикации, которые в целых районах были рассчитаны только на заграничный сбыт. Шерстовязальное производство, судя по некоторым отзывам, оказывалось при Наполеоне чуть не единственным[9], которое работало почти исключительно на чужие земли — именно на страны Леванта, и промышленники просили правительство покровительствовать им во владениях турецкого султана: границы наполеоновских завоеваний вплотную придвинулись к Турции, и сбыт мог идти сухим путем. В начале 1812 г. шерстовязальные заведения в Марселе, выделывавшие главным образом шапки для сбыта в страны Леванта, давали работу от шести до семи тысяч рабочих. Шерсть доставлялась из завоеванных частей Испании, из Италии (Римской области и Апулии), отчасти потреблялась туземная — из Лангедока и Прованса; окрашивающие вещества доставлялись тоже отчасти из Прованса, отчасти из Голландии. Промышленники эти хвалились тем, что они получают все нужное из непосредственно подчиненных Наполеону или вассальных земель, а работают на чужие земли[10].

Другое показание, особенно характерное потому, что оно касается даже отсталых в промышленном отношении местностей: шерстяное производство в департаментах Обоих Севров, Eure, H?rault, Верхнего Рейна в 1807 г. стойко держится: оно удержало за собой внутренний рынок и отчасти завоевало новый. Департамент Верхнего Рейна стал с 1807 г. работать на Италию и Швейцарию; департамент Обоих Севров стал работать на Италию и Испанию[11]. Я уж не говорю о Седанском районе, о районе Нормандском (Руан, Лувье): тонкие сукна этих районов имели постоянный сбыт не только на внутреннем рынке, но даже и в германских государствах, где из-за конкуренции более дешевых местных материй не сбывались простые сорта французских.

Бельгийские шерстопромышленники с восторгом говорили о запретительной таможенной политике Наполеона и его предшественников. Гентские суконщики и фабриканты шерстяных материй, объединявшиеся одним термином Wolle-Wevers, прямо заявляли правительству, что они были задавлены до запретительного закона от 10 брюмера V года. Они так и изображали историю суконной промышленности на своей родине: 1) с IX столетия до XVI — процветание; 2) с XVI столетия до закона от 10 брюмера V года — полный упадок, и не только вследствие неумелого хозяйничанья австрийского дома, но и вследствие всесокрушающей конкуренции англичан; наконец, 3) воскресение к новой жизни с 10 брюмера V года. И они в эпоху перед Амьенским миром очень тревожились, как бы этот благодетельный для них закон не был изменен, и умоляли правительство этого не делать[12]. Они (как и другие промышленники континента) не верили в возможность бороться против английской конкуренции, например, при помощи высоких «запретительных пошлин»: англичане пойдут на все жертвы, будут целый ряд лет торговать себе в убыток[13], лишь бы уничтожить соперников и отвоевать рынок в свое монопольное владение. Только прямое и безусловное запрещение английского ввоза может быть целесообразным.

Шерстяной промысел, которым Фландрия славилась не «в средние века», как пишет префект[14], а в XIV–XVI вв., к началу XIX столетия сильно пал. Выделывались (в департаменте Шельды) лишь грубые шерстяные ткани для местных нужд. Развились и ситцевые мануфактуры: в одном Генте их числилось (в 1810 г.) до восемнадцати.

Конечно, южные шерстопрядильни и шерстоткацкие заведения, работавшие преимущественно на Испанию, сильно страдали от разорившей Испанию длительной войны. В Монтобане и Монтобанском округе, где некогда (jadis) до 5 тысяч человек работало над выделкой кадисовых и других простых шерстяных сортов, к 1809 г. осталось не более половины этого числа[15]. Но в общем промышленники, занятые в этой отрасли, мало жаловались на плохой сбыт.

Во Франции часто в эти годы высказывалось убеждение, что качества французской суконной фабрикации настолько высоки, что ни одна страна не могла бы вступить с ней в конкуренцию, если бы возможно было легко и дешево получать нужное сырье. Только тогда рынок, откуда вытесняются континентальной блокадой англичане, не будет занят саксонскими, богемскими, моравскими, швейцарскими фабрикатами[16].

Это нас приводит к рассмотрению другого огромной важности вопроса, тревожившего французских суконщиков больше, чем вопрос о сбыте: вопроса о сырье.

2. Как сказано, этот вопрос тут не имел того грозного значения, как в хлопчатобумажной промышленности. Для широкого внутреннего потребления нужны были простые материи, а для простых материй хватало в общем туземной французской шерсти. Но для выделки тонких сукон (а именно тонкими сукнами можно было привлечь часть покупателей на тех рынках, где безнадежно было предлагать свои простые сорта) необходима была испанская шерсть, и ничто ее заменить не могло. Простую шерсть Франция прикупала из-за границы в небольших количествах, а испанскую — закупали все мануфактуры, сделавшие своей специальностью фабрикацию тонких сукон.

Считалось, что во Францию (перед революцией) ежегодно ввозилось 15 тысяч кип шерсти из Саксонии, Польши, Валахии, Италии, варварийских стран (Северной Африки) и 25 тысяч кип из одной только Испании[17]

Наполеон с самого начала своего правления обратил внимание на необходимость избавить Францию от этой зависимости. Он приказал завести на казенный счет овцеводство (мериносов), и эти bergeries Imp?riales существовали с 1805–1806 гг. в Трире, Арле, Нанте, Пюи-де-Дом, в Ландах, в департаменте Roer’a (в Перпиньяне такая bergerie была устроена еще в 1799 г.)[18]. Но эти меры могли лишь с годами принести ощутительные результаты, а пока необходима была испанская шерсть.

По утверждению и промышленников, и скотоводов, распространение мериносов во Франции стало играть сколько-нибудь заметную роль лишь около 1810 г.; до начала завоевания Испании Наполеоном разведение мериносов было почти неизвестно даже в южных департаментах[19].

Стада мериносов по 15 тысяч голов под военным эскортом гнались из Испании во Францию по прямому приказу Наполеона[20].

Наполеон продолжал требовать, чтобы были приняты меры для распространения племенных испанских мериносов в самой Франции и для полной акклиматизации мериносов[21]. Но наряду с этим он, как мы видели уже в главе, посвященной Испании, деятельно стремился сделать французских суконщиков монопольными покупателями испанской шерсти. Англичане отвечали на это соответственными мерами. Он их стремился вытеснить силой; они стремились перекупить шерсть, в которой нуждалась Франция.

С 1808–1809 гг. многообразная война между Францией и Англией приняла еще одну форму: англичане «на глазах у французов» скупали и испанскую, и саксонскую, и богемскую шерсть и ставили этим французскую шерстопромышленность в очень трудное положение. Они, правда, могли это делать лишь «контрабандой», но большого утешения в этом для французов не было[22]. Правда, Наполеон, как мы знаем, в 1808–1810 гг. отправил из Испании во Францию несколько больших партий шерсти, забранной в покоряемых областях; англичане к этому «способу прибегать не могли, но они зато широко пользовались фактически открытыми границами в восставших провинциях, и вывоз шерсти в Англию непрерывно продолжался.

Кто был удачливее в этой войне за шерсть? Неполные (к сожалению) данные говорят нам, что Англия. В Руане, в Антверпене, в городах Французской империи эта шерсть оказывалась дороже, чем в Англии. В ноябре 1811 г. 1 килограмм высшего сорта испанской шерсти (из провинции Леон) стоил[23]: в Амстердаме от 17 до 18 франков, в Антверпене — 20–21 франк, в Лондоне — от 14 франков 40 сантимов до 17 франков 10 сантимов. Другой тонкий сорт (сеговийский): в Амстердаме — 15 франков — 15 франков 60 сантимов, в Антверпене — 15–16 франков, в Руане — 16–17 франков, в Лондоне — 10 франков 80 сантимов — 14 франков 60 сантимов. Третий (тоже тонкий) сорт испанской шерсти (из Сории): в Амстердаме — 13 франков 20 сантимов — 14 франков, в Антверпене — 12–14 франков, в Лондоне — 9 франков 80 сантимов — 12 франков 60 сантимов.

Ряд банкротств, разразившихся в конце 1810 и начале 1811 г. в провинции, тяжко отразился даже на самых промышленных районах; там, где шерстяная промышленность лишь недавно стала прививаться, банкротства ее почти вовсе уничтожили[24], и только с 1812 г. дела в таких местностях стали кое-как поправляться.

3. Наполеон, как мы видели, сознательно, в интересах не фиска, а французской промышленности, приказал продавать секвестрованную испанскую шерсть по низкой цене, с рассрочками, со всевозможными льготами[25]. Но ему все менее и менее нравилось, что все еще без испанской шерсти нельзя обойтись и что продолжается также прикупка немецких простых сортов.

Суконщиков удручало, в особенности в 1811 г., то обстоятельство, что сильное понижение цен на сукна и вообще шерстяные материи вовсе не сопровождалось соответствующим понижением цен на шерсть[26]. А в это время правительство готовилось нанести им новый удар.

В ноябре 1811 г. император запрашивает у министерства внутренних дел сведения по вопросу, не нужно ли было бы обложить высокой пошлиной шерсть, получаемую из Саксонии, с целью поощрить «торговлю отечественной шерстью», но его отговаривали, указывая, между прочим, что цены на французскую шерсть крайне низки не потому, что ввозится саксонская, но вследствие сокращения потребления[27]: ведь страна только что успела пережить тяжкий экономический кризис. Тем не менее Наполеон сделал то, что собирался сделать.

Декретом от 29 ноября 1811 г. он обложил ввозимую мериносовую или смешанную шерсть пошлиной в 30 франков за квинтал, а простую шерсть — пошлиной в 10 франков за квинтал. По сведениям правительства, во Францию ввозилось в среднем ежегодно на 29 304 730 франков заграничной шерсти (эта средняя цифра была выведена из данных о ввозе за 1799–1809 гг.)[28].

Совет мануфактур (который не был предварительно спрошен об этой мере) после некоторых колебаний и выражений неуверенности в своем праве критики[29] высказался решительно против этой меры, хотя сознавал, что она имеет целью поощрить разведение мериносов во Франции и, следовательно, в конечном счете направлена к удешевлению сырья.

Протест раздался не только со стороны суконщиков, но и со стороны военного министра. Он решительно обратил внимание министра внутренних дел на то, что если этот налог пройдет, то очень затруднится экономное обмундирование войск. Он категорически утверждал, что без саксонской, богемской, франконской, венгерской, валашской шерсти, без шерсти «большей части» германских стран, без шерсти левантийской, североафриканской (особенно тунисской) не могут обойтись не только французские мануфактуры, но и генуэзские и пьемонтские (его-то интересовали также и эти североитальянские мануфактуры, так как в случае нужды они могли бы легче всего быть использованы для поставок). Военный министр предлагал обложить простую шерсть пошлиной не в 10 франков, а в 20 сантимов за квинтал (т. е. дать ей свободный пропуск в Империю)[30].

Эта политика неуклонно проводилась Наполеоном до конца Империи. Он был недоволен тем, что промышленники все-таки предпочитают шерсть испанских мериносов шерсти недавно заведенных французских.

В 1813 г. владельцы стад чистых мериносов, а также метисов обратились к правительству с жалобой, что тонкая шерсть, которую они поставляют, не находит себе сбыта. Правительство (в июле 1813 г.) обратилось к Главному совету мануфактур и к «совещательным палатам» городов Эльбефа, Лувье, Вервье, Седана, Ахена и Штольберга (где была развита суконная промышленность) с извещением, что оно намерено утроить пошлину на ввозимую из-за границы тонкую шерсть, дабы поощрить национальное овцеводство. Промышленники энергично и с горечью протестовали против этого проекта довести пошлину на иностранную тонкую шерсть до 90 сантимов за килограмм. Прежде всего они объясняют упадок сбыта этого сырья тем, что мериносы разводятся в последние годы в громадных количествах и во Франции, и вне Франции; далее, само же правительство бросило на рынок огромное количество (20 тысяч кип) тонкой испанской шерсти, продаваемой на самых льготных условиях казной, и это не могло не подорвать сбыта частных овцеводов. Принципиально же нельзя покровительствовать «земледельческой промышленности за счет промышленности мануфактурной». Во Франции, если считать самые первые опыты, улучшение овцеводства производится всего лет пятнадцать, а в Австрии и Саксонии оно производится уже пятьдесят лет, и однако там за это время никто не думал о введении запретительных пошлин на ввозимую из-за границы шерсть. Теперь в среднем килограмм тонкой шерсти во Франции стоит 4 франка, и этого вполне достаточно, чтобы овцеводы не имели права роптать.

Уже и теперь существующий налог на тонкую иностранную шерсть лишил французские мануфактуры нужного им сырья, сильно ухудшил положение суконной промышленности (особенно на левом берегу Рейна) и только способствовал процветанию германских мануфактур. Новая пошлина так удорожит производство тонких сукон, что иностранные мануфактуры совершенно вытеснят французов на европейских рынках и на рынках Леванта, тем более что саксонские и испанские овцеводы, лишившись из-за этой новой пошлины сбыта во Франции, конечно, должны будут продавать тонкую мериносовую шерсть по более дешевой цене иностранным (нефранцузским) фабрикантам, и иностранное производство сукон подешевеет. Не помогут и вывозные премии (draw-back), предлагаемые правительством, особенно в тех ничтожных размерах, в каких эти премии предлагаются, да и обязанность вывозить тонкие сукна только через определенные таможни (где будет организована выдача этого draw-back’а) очень неудобна и стеснительна для торговли.

Вообще же эта пошлина, по утверждению совета, угрожает не только процветанию, но и существованию такой значительной (совет даже пишет главной) отрасли французской индустрии, как суконное производство; особенно опасно делать такие рискованные шаги, когда и без того вследствие войны сокращается количество звонкой монеты и торговля испытывает «тревожный кризис». А суконная промышленность «в текущий момент — почти единственная во Франции, которая еще держится»; но это ничего не значит, «достаточно одной неправильной фискальной меры, и это счастливое ее положение сделается «толь же плачевным, как положение наших бумагопрядилен»[31].

Но в это время суконщики стали ощущать другое зло, особенно обострившееся именно к концу Империи.

Шерстяная промышленность испытывала «громадные затруднения» в последние годы Империи не вследствие недостатка шерсти (которой, как мы видим, было достаточно), но вследствие скудости в окрашивающих материалах, подвоз которых так тесно был связан с погибшей колониальной и морской торговлей. Это лишало Францию возможности успешно конкурировать с Саксонией, где и шерсть была очень дешева, и рабочий труд был дешевле, и индиго и другие окрашивающие вещества стоили вдвое дешевле, чем во Франции, а часто втрое и вчетверо[32]. И это обстоятельство грозило опять-таки больше всего выделке тонких сукон, вывозного товара, качествами которого французы гордились.

Но война, опустошавшая Саксонию в 1813 г., Францию в 1814 г., все равно не позволила французским суконщикам сразиться с их среднеевропейскими конкурентами на франкфуртской и лейпцигской ярмарках в последний год наполеоновского царствования.

4. Мы уже видели, что вообще данные о заработной плате в текстильной промышленности весьма скудны, а потому и трудно в точности проверить, действительно ли во Франции труд был настолько уж дороже, нежели за границей. К сожалению, о размерах заработка рабочих в шерстопрядильном и шерстоткацком производстве наши документы почти всегда молчат. Они ограничиваются лишь жалобами на то, что в Швейцарии, в Саксонии, в Богемии этот труд дешевле, чем во Франции.

Что средний заработок в шерстяном, например, промысле в центральной Франции был очень незначителен, мы можем заключить из отдельных, очень характерных показаний. Например, даже не в эпоху кризиса, не в конце 1810 г. или начале 1811 г., а в конце 1811 г. и в 1812 г., когда время было, поскольку касается состояния промышленности, среднее, нормальное, заработок был так низок, что иногда в целых департаментах люди бросали работу и предавались бродяжничеству и нищенству. Не было никакого соответствия между ценой на предметы первой необходимости и заработком в текстильных промыслах, и горе было населению в тех департаментах, где текстильные промыслы были не подсобными, а существенно важными статьями бюджета[33].

В департаменте Устьев Шельды рабочий день вязальщика-шапочника оценивался (1812 г.) в 2 франка 50 сантимов[34]. Между тем это очень промышленный и торговый департамент; в других местах, как можно судить, сравнивая оценку дня в иных отраслях производства, рабочий труд был дешевле. Но это вязальщик, который работает и поштучно, и поденно. А так как ткач работает почти исключительно поштучно и при этом сплошь и рядом на дому, то оценить размеры его заработка документы наши и не пытаются. В еще большей мере это нужно сказать о пряхах и прядильщиках.

Пряхи в департаменте Aveyron, «если их берут в работу поденно, что бывает редко, получают в день 40–50 сантимов» на хозяйском иждивении. А ткачей, которые бы работали поденно, тут вовсе не бывает, они получают поштучно, от 30 до 40 сантимов за метр[35]. Вот одно из редчайших показаний этого характера. Никаких широких обобщений на основании таких единичных показаний, по-моему, строить нельзя. При работе на дому, при широкой распространенности самостоятельной мелкой фабрикации вопрос о заработной плате во всех отраслях текстильной индустрии оставляется документами совершенно в тени; и особенно в производствах шерстяном и полотняном, где совсем редок был тип мануфактуры с рабочими, работающими в помещении заведения, и где машинное производство сводилось, в сущности, к нулю.

Закончу общими цифровыми выкладками, касающимися шерстяной промышленности.

По подсчетам, произведенным в 1806–1807 гг., 99 департаментов в Империи занимаются обработкой шерсти; общее число заведений, выделывающих шерстяные материи, равно 7455, общее число рабочих — 278 тысячам. Сумма, на которую ежегодно выделывается в Империи шерстяных материй, равна 163 112 068 франкам. В начале 1813 г. в своем отчете, составленном для публики (и главное для Европы), министр внутренних дел Монталиве утверждает, будто шерстяных материй выделывается в Империи на 370 миллионов франков, причем на эту фабрикацию идет туземного сырья на 123 миллиона, привозного, заграничного — на 31 миллион, так что «чистая прибыль» от фабрикации — 210 миллионов. За границу же французских сукон продается на 28 миллионов (для курьеза замечу, что в одной таблице, приложенной к этому же отчету[36] Монталиве, вывоз сукон показан в сумме 26 826 950 франков). Сведения 1806–1807 гг. явно и заведомо неполны, правда, но отчет Монталиве 1813 г. слишком уж, так сказать, «полон» и цифры его сильно преувеличены. Не забудем, что в этом же отчете он утверждал, будто у Франции (весной 1813 г.!) под ружьем девятьсот тысяч солдат. С другими цифрами он обращался, несомненно, с той же непринужденностью. Что касается до цифр первого документа, то нечего прибавлять, что здесь посчитаны только более или менее большие заведения и их рабочие (министерство об этом прямо предупреждало императора). Не посчитана огромная масса кустарей и одиноких, маленьких самостоятельных мастерских. Но напрасно было бы думать, что разница в цифрах между первым документом и печатным Expos? 1813 г. происходит оттого, что в 1813 г. эти кустари и мелкие производители были приняты в расчет: они и в 1813 г. оставались вполне недоступными для какого бы то ни было учета. Констатируя громадное увеличение шерстяного производства во Франции сравнительно с дореволюционными годами, Монталиве признает, что, «несмотря на улучшение стад», приходится теперь (1813 г.) выписывать шерсти из-за границы на 31 миллион франков, а до революции выписывалось всего на 14 миллионов. Но вся привозная шерсть это — исключительно тонкие сорта[37]; простые сорта во Франции есть в изобилии.

Не придавая особого значения цифрам печатного отчета 1813 г., можно тем не менее признать (в согласии с единодушными отзывами и показаниями представителей торгово-промышленного мира), что шерстяное производство в самом деле находилось к концу Империи в гораздо более благоприятном положении, чем когда бы то ни было с самого торгового договора 1786 г. И континентальная блокада имела для французских суконщиков гораздо больше светлых сторон, нежели темных. Вполне Логично, что они, бывшие главными хулителями договора 1786 г., оказались восторженными поклонниками континентальной блокады.