СВОБОДНАЯ КОНКУРЕНЦИЯ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

СВОБОДНАЯ КОНКУРЕНЦИЯ

Мария вдруг осиротела — исчез сын Митька, исчез Спиридон, нет связи с Антоном. О первых она почему-то не очень беспокоится, а вот Антон, хоть и старше Митьки, но не выходит из головы — где он, что он? И переносила свою нежность на трех раненых бойцов, привезенных из госпиталя при отступлении наших. Кормила их, подавала им судно и утку, стирала гнойные бинты. Двое уже ходили сами, выкарабкивались к жизни, а третий, молоденький украинец, однажды не проснулся — так и похоронили в гипсе, как белую статую.

Немцы объявили: раненых бойцов сдать в немецкий госпиталь, где им будет оказана медицинская помощь. Указать звание, имя и национальность раненых. Харчи носить в определенные часы разрешается. За неисполнение приказа расстрел.

Выход нашли сами бойцы. Решили уходить к линии фронта, возвращаться в строй, один прихрамывает немного, у другого рука на перевязке — ничего. Но мать, как называли Марию бойцы, настояла, что они пробудут у нее еще недели две для окончательной поправки. Настя померла давно. Федька, как Антон, на фронте. Жила Мария в дедовской хате с Анькой, женой брата. Сноха не ладила с ней, попросту не хотела жить вдвоем. На бойцов она косилась, за все время кружки воды не подала, занимаясь вязаньем шерстяных вещей на продажу. Харчилась Анька отдельно от Марии. Узнав о приказе немцев, Анька решительно настаивала: сдать бойцов в госпиталь, нечего беды наживать!

— Аня, может, и Федя наш где так бедствует! — взмолилась Мария. — Дай срок хоть дней десять еще, они уйдут.

Анька не ответила, перестала разговаривать с золовкой. Мария на свой страх и риск поместила раненых в подвале. А риск был велик. Через три дня после приказа многих раненых немцы забрали в госпиталь силой, а хозяев бросили в тюрьму. Наведался к Синенкиным полицейский Жорка Гарцев. Уходя, полицейский поставил на калитке крестик мелом — проверил.

Из кухни вышла белая, как смерть, Анька, сказала сквозь зубы:

— Или я, или они! — и показала вниз, на подвал.

— Они! — каменно проговорила Мария и впервые в жизни замахнулась рукой на человека. Анька попятилась.

Через несколько дней бойцы ушли. Мария дала им одежду из гардероба брата, снабдила пищей, проводила в сторону гор.

— Маруся, прости меня! — заплакала Анька, обняв Марию. — Все понимаю, а побороть себя не могу — боюсь, как иголки под ногти начнут вгонять на допросах! Прости…

— А я, думаешь, не боюсь? — приласкала Аньку Мария. — Что я, железная?

— Ты золотая, это мы все железные…

А Глеба приняли работать на строительстве аэродрома вольнонаемным, с зарплатой и без конвоя. Порвав детородные жилы, когда тянул арбу в гору, он теперь приберегал себя, делал работу полегче. Возил на ишаке мусор, мелкий горбыль, стружки, из-за чего не стоило гонять мощные «Рено». Миллиардеры получали от Гитлера Золотые, Железные, Рыцарские кресты за поставку машин — и миллионные прибыли. Далеко отставший от них Глеб, хоть и называл его Михей братом Генри Форда, получал от Гитлера три марки в день, причем Яшка кормился иногда казенным зерном рядом с огромными баварскими лошадьми.

Глеб известен бургомистру города, был на «ты» с атаманом станицы, числился гласным стариком в правлении, брат Спиридон важная шишка у немцев. Но почести эти тяготили — мало с них припеку. Он не пошел служить в полицию — предлагали, отказался возглавить колхоз, не доносил на станичников, бывших активистов — некогда. Одолевала трясучка — скорее пустить корни, развернуться, мать-волчицу позолотить. Ванька не пошел в работники к Глебу — Спиридон переманил. Но руки в хозяйстве нужны, сам до всего не дойдешь. С весны надо сеять, сад обрабатывать. Недавно снял подштанники в бане, а по поясу серый живой ремешок — вша кипит. Да и варить-печь надо, и о наследниках пора подумать. Вот Митька — вроде хозяйственный парень, скотина у него несчитанная, а попросил отец телочку или пяток овечек на развод — отказал родному отцу, который нянчил его, пестовал, пряниками и ирисками пичкал. Вот они, советские дети. Их бы еще в пеленках душить надо!

Посватался к Питуновым. Чистая, как речная галька при воде, Маша большую часть жизни провела в душном цехе валяльного производства, катая бурки и валенки. В развитии сёстры, конечно, отставали от нормальных людей, но знали: есть на свете любовь, корысть, красота, зависть, подлость, подвиги, нежность. Маша видела таких же несчастных, как сама, на работе. В школе слепых смотрела, как слепые мальчишки катаются на велосипедах и играют в футбол — одно из самых жутких зрелищ.

Вначале в мечтах ей рисовался некий глухонемой рыцарь. Потом стала надеяться на несбыточное — на любовь говорящего парня, чтобы дети от такого брака были нормальными. Пусть она будет при них служанкой, рабыней, но рядом с ними и она приблизится к миру звуков, которые мыслились ею, как цветы на губах, ей, глухонемой, невидные. Роза посмеивалась над сестрой сама Роза рано познала сладкую суть любви и с глухими, и с говорящими мужчинами. Маша отчаянно хранила чистоту. Она читала пошленькие повести бульварной литературы, обливалась слезами над строчками, где герои в крахмальных воротничках совершали благородные поступки или стрелялись от невозможности проявить благородство души. Был и альбом у нее с ангелочками, стрелами Купидона и чувствительными стишками. Она могла стать чудесной матерью и незаменимой подругой.

Глебу она нравилась — чувствовал ее покорность и нежность. Марию старался выбросить из головы. Все чаще разговаривал с Машей посредством записочек. Она краснела и задумывалась. Вот если бы у него не было ноги или глаза, а то непонятно, почему он ей предлагает руку и сердце. В станице полно и баб, и девушек, а мужская цена в войну подскочила высоко. Ухаживая за надорвавшимся хозяином, Маша прониклась к нему состраданием и жалостью. На какой-то миг в нем проснулись добрые чувства. Обращенные к Маше, это были чувства-воспоминания о Марии. И она дала согласие на брак, уговорив отца. Уже откармливали на свадьбу гуся, потихоньку варили из сладких тыкв самогон, когда свадьбу неожиданно расстроила коммерция.

Смерть еще не прискакала к Глебу на бледном коне. Поначалу она издали, сверху, поразила осла Яшку.

Не три — двадцать советских самолетов бомбят аэродром. Взрывом сорвало с «подушки» цистерну, бушует белое бензиновое пламя. Стонут раненые и умирающие. Сирены провыли отбой. Из щелей вылезают рабочие и солдаты.

Невозмутимо покуривает смуглую трубочку ветеран германских походов, железный ефрейтор. Он сидит на перевернутом ведре, оно зияет рваной раной от осколка. Охранник в бараньем тулупе, черных трофейных валенках. Автомат в желтоватой зимней смазке.

Вылез Глеб из траншеи, подошел к арбе. Взрывной волной из колес вырвало несколько спиц, смело плетеный кузовок. Острой бомбовой сталью срезало голову Яшке. Пришлось взять у немцев расчет. Между прочим, ему уплатили за осла. Погоревал хозяин, посудачил с бабами и прикинул: на что теперь годится Яшка? Шкуру, положим, снять, хвост на кнут высушить. А мясо? Ишаков лишь в Китае едят — там все едят.

И тогда снова приступила великая идея мыловарения из трупной падали. Положил тушку на арбу, впрягся в оглобли, повез Яшку домой.

На вопрос квартиранта, что он намерен делать с ослом, ответил:

— Мыло сварю.

— А можешь?

— Признаться, не пробовал.

— Давай вместе, Роза работала на комбинате, она знает, у нее и рецепты записаны. У меня есть пуд пахучей смолы, кое-что нужно достать еще.

Ночью все четверо пробрались во двор неохраняемого химпроизводства, натаскали в дом бумажных пакетов с поташем и щелочью. У ефрейтора Глеб купил бак каустической соды. Раздобыли котел. Набили несколько мешков мерзлыми лепестками роз на колхозной плантации — красящие вещества.

Тридцать крохотных, бесцветных, пахнущих псиной брусков мыла вынесли на базар в сумке. Торговцев чуть не разорвали обовшивевшие люди. Цену подняли до двадцати марок — хватают. Выручку шестьсот марок, с музыкальным хрустом разложили на столе. Пигунов предлагал делить по числу компаньонов. Глеб не согласен — Яшка был его, котел, топливо, сама идея — тоже его. Поэтому сообщникам выделил двести марок. Сапожник сделал недовольную мину — секреты технологии, ароматическая смола, химикалии Пигуновых. Глеб прибавил им пятьдесят марок и подумал, что компаньоны ему ни к чему.

Ночью перетаскал из бани-завода в дом весь поташ и щелочь, сложив его в комнате-грезе.

На следующей неделе в котел заложили трех собак и четыре жирных, околевших от ящура овцы — добыл их Пигунов. Товар продали в драку. Компаньон потребовал половинной доли в барыше. Глеб Васильевич обозвал его душегубом и выделился в самостоятельную фирму, не боясь конкуренции спрос на мыло велик, надо только за версту чуять смерть и хватать сырье первым. Сапожник запретил дочери встречаться с женихом. В ответ Есаулов предложил очистить помещение.

— Есть закон: в зиму не выгонять, — сказал сапожник.

— Теперь законы новые! — указал Глеб, но настаивать на выселении не стал.

Мыльный трест раскололся. В доме номер 87 по Старообрядской улице задымили две трубы мыльных крематориев. Вскоре малая фирма, Пигуновых, закрылась — кончились химикалии. Сапожник вновь кормился починкой обуви. Видя издали Машу, Глеб чувствовал некие угрызения совести, стыд победителя, силача, свернувшего шею малому ребенку. Но предаваться чувствам некогда. Он процветал, добывая на аэродроме использованную каустику и разыскивая падаль. А невест в станице много — что он, у бога теленка, что ли, съел, что будет жениться на глухонемой! При встречах хозяин и квартиранты не здоровались. Лишь иногда Глеб пускал сапожнику шпильку:

— Свободная конкуренция — ничего не попишешь!

По вечерам при свете жирника монополист подолгу считает выручку. Купюры подносит близко к глазам, будто проверяя подпись имперского министра финансов. Ночи были бесовские. В боковое окно-фонарь заглядывала луна, свисающая над станицей, как раскаленная бомба на невидимом парашюте. Она золотила лысеющий череп Глеба, исторгала магнитным сиянием долгий собачий вой в переулках. Взять бы патент на всех станичных собак, хоть и жаль их, меньших братьев. Чудились трупные залежи, пласты янтарного мыла, холмы скрипучей соды, зеркальные витрины фирменного магазина, несгораемый, как в банке, сейф для валюты, уважение, почет, семья. Но махан дорожает, война пожирает скот, появились серьезные конкуренты — мыловары, которые уже дважды оставляли Глеба позади.

Снова посетили нерадостные мысли о давнем, так и не полученном долге. Он сильно приблизился к истине: голодный двадцать первый год, полмеры ячменя, а кому дал, не помнит. Получать ячмень через двадцать лет он не собирается, бог простит, важна правда, надо жить по справедливости, не хапая чужое. Вот и Афоня Мирный скончался тогда скоропалительно, и поговорить по душам о золотом, даренном Глебу кресте не удалось.

Много убытков потерпел он за жизнь. Разве что теперь поправит дела.

И опять думал о мыльном производстве. Ловить собак — снасти нужны.

Тут он услышал, что в совхозном поселке какой-то молодец отравил овец и свиней — можно купить замерзшую падаль. А разбогатев, он опять, как после нэпа, заберет Марию в дом.