VIII КОНСУЛ

«Цезарь взял за правило трудиться без устали; заботясь о делах друзей, он пренебрегал собственными, не отказывал ни в чем, что только стоило им подарить; для себя самого желал высшего командования, войска, новой войны, в которой его доблесть могла бы заблистать».

Саллюстий, 40-е годы до н. э. [1]

«Что история может поведать мне за шестьсот лет? Этого я боюсь больше, чем праздной болтовни современников».

Цицерон, апрель 59 г. до н. э. [2]

28 и 29 сентября 61 г. до н. э. Помпей Великий отпраздновал свой третий триумф в честь побед над пиратами и Митридатом. Празднества совпали с его сорокачетырехлетием и включали представления и парадные процессии беспрецедентного масштаба. Его первый триумф состоялся двадцать лет назад, но на этот раз он не строил нелепых планов поездки на колеснице, запряженной слонами. Помпей стал зрелым человеком и не нуждался в подобных театральных постановках, так как величие его побед уже затмило достижения прославленных полководцев прошлого. Но, так или иначе, триумф никогда не был проявлением личной скромности или бережливости. Как и любой римский аристократ, Помпей позаботился о саморекламе. Таблицы, которые несли во время парадных шествий, возвещали о том, что он убил, захватил в плен или разгромил 12 183 000 человек, потопил или взял на абордаж 846 боевых судов и принял капитуляцию 1538 городов или укрепленных мест. Каждое побежденное царство, народ или место упоминалось поочередно на огромных колесных платформах, нагруженных трофеями. Далее шли изображения наиболее ярких эпизодов его военных кампаний. Другие таблицы гласили, что каждый солдат его армии получил 1500 денариев — эквивалент десятилетнего жалованья — и что государственная казна пополнилась громадной суммой в 20 000 талантов золотом и серебром. Помпей хвалился тем, что в результате его усилий ежегодный доход Римской республики более чем удвоился: с 50 000 000 до 135 000 000 денариев. Процессию замыкала огромная платформа, представленная как трофей победы над всем известным римлянам миром. Люди говорили, что Помпей восторжествовал над всеми тремя континентами — Африкой во время своего первого триумфа, Европой и особенно Испанией во время второго триумфа и Азией во время третьего триумфа. Перед Помпеем шествовали более 300 знатных пленников, в том числе царей, цариц, принцесс, вождей и военачальников, облаченных в их национальные одежды. Сам полководец ехал в колеснице, украшенной самоцветами, и носил плащ, захваченный у Митридата и якобы принадлежавший ранее самому Александру Великому. Аппиан, писавший более 150 лет спустя, считал это маловероятным, но Помпей любил проводить аналогии между собой и величайшим завоевателем в истории [3].

Масштаб достижений Помпея не вызывает сомнений. Морская операция против пиратов продемонстрировала великолепный сплав тщательного планирования и стремительности действий, но оказалась лишь прелюдией к еще более значительным успехам. Митридат Понтийский был одним из самых упорных врагов Рима. Сулла изгнал его из Греции и вернул азиатскую провинцию, но необходимость возвращения в Италию помешала ему достигнуть полной победы. Лукулл тоже сделал многое за семь лет командования в этом регионе и нанес тяжкие поражения царю и его союзникам в нескольких битвах. Лукулл сказочно обогатился на войне, но не пользовался популярностью среди римских сборщиков налогов и собственных солдат. Множились жалобы на то, что война тянется слишком долго и что Лукулл специально затягивает ее, чтобы прибрать к рукам еще больше богатств. Его огромная провинция была разделена на части, доставшиеся новым губернаторам, что уменьшало личное влияние Лукулла и препятствовало скорейшему окончанию войны. Когда Лукулл оказался ослабленным, Митридат получил возможность отвоевать некоторые утраченные территории, но после прибытия Помпея в 66 г. до н. э. все изменилось. Опиравшийся на ресурсы, о которых его предшественник мог лишь мечтать, он полностью сокрушил державу Митридата еще до конца года. Было бы натяжкой утверждать, что Лукулл уже выиграл войну — в отличие от войны со Спартаком, исход которой безусловно был предрешен Крассом, до того как Помпей попытался украсть у него эту заслугу, — но он определенно внес наибольший вклад в окончательную победу Рима.

Выполнив свою задачу, Помпей не выказал желания сразу же возвращаться в Рим. Вместо этого он стал искать новые возможности покрыть себя славой. За следующие два года он увел свои легионы дальше, чем любой римский полководец былых времен. Они воевали с иберами и албанцами на восточном побережье Черного моря и вторгались на будущие территории южной России. Вмешавшись в гражданскую войну между соперничающими родами Иудейского царства, Помпей осадил Иерусалим и взял его после трехмесячной осады. Все эти подвиги нашли отражение в триумфальной процессии. За время своих военных кампаний Помпей неоднократно подтверждал свой полководческий талант и иногда лично возглавлял атаку на врага в подражание своему кумиру Александру Великому. В Иерусалиме он со своими командирами вошел в «святая святых» храма Соломона, что запрещалось всем, кроме высших жрецов. В знак уважения сокровища храма остались нетронутыми, но этот жест, как и было задумано, лег в основу новой легенды о беспрецедентных подвигах римского полководца. У римлян тяга к живописным зрелищам часто сочеталась с практичностью, и Помпей потратил много времени на организацию управления старыми римскими провинциями в этом регионе и новыми, созданными им самим. Боевые действия в основном прекратились в 63 г. до н. э., когда пришло известие о смерти Митридата: он был убит телохранителем, после того как попытался отравиться, но обнаружил, что противоядия, которые он принимал в течение всей жизни, боясь отравления, возымели-таки действие. Несмотря на это, Помпей еще более одного года оставался на Востоке и наводил порядок в регионе. Он обладал значительными организационными способностями, и многие его постановления оставались в силе в течение столетий [4].

Неуемная деятельность Метелла Непота во время его трибуната усилила подозрения о возможных диктаторских поползновениях Помпея после его возвращения в Италию. Непот был его шурином и служил при нем в должности легата. Готовность применять насилие и угрозы в стремлении позволить Помпею сохранить командование над его армией не могли не вызывать тревогу. Трудно разобраться, действовал ли Непот по своей инициативе или в соответствии с полученными инструкциями, но Помпей явно не мог быть доволен результатом, не принесшим ему никакой выгоды. Весной 62 г. он направил открытое письмо сенату и частные письма ведущим сенаторам, заверив их в своем желании мирной отставки. Другой его легат, Марк Пупий Пизон, уже находился в Риме и собирался выставить свою кандидатуру на консульских выборах 61 г. до н. э. Помпей попросил сенат отложить выборы до конца года, чтобы он успел прибыть и поддержать своего друга. Мнения разделились, но Катон предотвратил голосование с помощью манипуляций сенатскими процедурами. Когда к нему обратились во время дебатов, он говорил до конца дня, и собрание завершилось безрезультатно. Впоследствии никто не попытался снова поставить вопрос на голосование. Пизон все равно стал консулом, но это было первое из целого ряда унижений, которые предстояло вытерпеть Помпею, хотя оно не помешало ему вновь заверить сенат в своих добрых намерениях. Когда Помпей наконец высадился в Брундизии в декабре 62 г. до н. э., он немедленно распустил свои легионы и приказал солдатам собраться снова, лишь когда наступит время для его триумфального парада [5].

До тех пор пока Помпей не отпраздновал свой триумф, он не мог пересечь pomerium, или священную границу города, поэтому он поселился в своей вилле на Альбанских холмах за пределами Рима. В середине I века до н. э. значительные части столицы фактически находились за городской чертой. В нескольких случаях заседания сената или народные собрания происходили в тех местах, где мог присутствовать Помпей. Когда он стал консулом в 70 г. до н. э., то заказал опытному сенатору и плодовитому автору Марку Теренцию Варрону памфлет с объяснением сенаторской процедуры. Возвращение Помпея к политической жизни показывало, что ему еще предстоит многому научиться после почти шестилетней завоевательной кампании. Первая речь, которую он произнес, никому не понравилась. Особенно неудачным обстоятельством было то, что он появился в разгар дебатов вокруг суда над Клодием, обвиняемым в святотатстве. Особенно жаркие споры шли по поводу процедуры выбора судебных заседателей. Пизон, бывший легат Помпея, был другом и сторонником Клодия, в то время как его коллега по консульской должности выступал в роли оппонента. Будучи не слишком одаренным и слабо подготовленным оратором, Помпей попытался выказать свою твердую поддержку и уважение к сенату, когда к нему обращались за советом по подобным вопросам, но его речи были восприняты без энтузиазма. Цицерон, все еще раздосадованный отказом Помпея должным образом похвалить его за подавление мятежа Катилины, резко высказался по поводу человека, которого так часто поддерживал в прошлом. 25 января 61 г. до н. э. он написал своему другу Аттику, что Помпей «...теперь выставляет напоказ свою дружбу со мной, но втайне он ревнует и плохо скрывает свои чувства. В нем нет подлинной учтивости, прямоты и таланта государственного мужа, и даже высокой чести, постоянства или душевной щедрости» [6]. Цицерон был особенно рад, когда Красс начал восхвалять его перед сенатом, — вероятно, потому, что Помпей не сделал этого [7].

В личной жизни дела шли немногим лучше. Помпей развелся со своей женой Муцией почти сразу же после возвращения в Италию. В отсутствие мужа она завела роман с Цезарем, но он был далеко не единственным ее любовником, и в конце концов ее измены мужу привели к публичному скандалу. С политической точки зрения это имело неприятные последствия, так как привело к отчуждению Помпея от ее сводных братьев Метелла Непота и Квинта Цецилия Метелла, так как род Метеллов всегда без колебаний реагировал на реальные или кажущиеся обиды. После того как Цицерон подвергся нападкам Непота, ему пришлось приложить немало усилий для умиротворения Квинта Цецилия Метелла, хотя причиной конфликта был его брат. Квинт Цецилий Метелл был сильным кандидатом на пост консула 60 г. до н. э., что делало его особенно опасным врагом. Тем не менее развод дал Помпею возможность заключить новый политический союз, и он явно хотел снова продемонстрировать свою приверженность сенаторской элите и доказать, что не имеет радикальных намерений. Помпей связался с Катоном и спросил, не согласится ли он и его сын взять замуж его племянниц, дочерей Сервилии. К разочарованию обеих девушек и их честолюбивой матери, Катон отверг его предложение. Этот жест укрепил его репутацию как человека, который ставит суровые требования добродетели превыше политического преимущества. Хотя при этом Катон утратил перспективу союза с богатейшим римским гражданином и самым удачливым полководцем, этот инцидент внес новую главу в «легенду о Катоне», которую он много лет сознательно выстраивал [8].

В те годы перед Помпеем стояли две главных цели. В первую очередь ему предстояло обеспечить землей демобилизованных ветеранов своей армии. В 70 г. до н. э. был издан закон о выделении земельных наделов для солдат, сражавшихся под его командованием в Испании, но дело фактически закончилось ничем, так как сенат не обеспечил земельный фонд для распределения участков. Вторая цель Помпея заключалась в ратификации «Восточного уложения» — системы законов и постановлений, учрежденной им после победы над Митридатом. Такие вопросы обычно решала сенаторская комиссия, но Помпей упредил события, не имея достаточных полномочий. Тот факт, что он великолепно справился со своей задачей, не помешал направить в его адрес многочисленные критические стрелы. Лукулл, вынужденный несколько лет ждать собственного триумфа и все еще глубоко уязвленный тем, что Помпей фактически сместил его с поста командующего, вышел из добровольного заточения в своем поместье и вернулся к общественной жизни, чтобы противостоять ему. Он был особенно критически настроен ко всему, что изменяло его собственные постановления на Востоке. Помпей хотел, чтобы его «Восточное уложение» было ратифицировано в форме единого закона. Лукулл, Катон и многие другие ведущие сенаторы требовали, чтобы каждое постановление обсуждалось отдельно. За время консулата Пизона в 61 г. до н. э. ничего заметного в этом деле так и не было достигнуто отчасти из-за его деятельного участия в судебном процессе над Клодием. Осознав, что Квинт Цецилий Метелл практически неизбежно выиграет консульские выборы 60 г. до н. э., Помпей не пожалел денег на взятки, чтобы его коллега оказался более сговорчивым. Действительно, вторым консулом стал один из его бывших легатов, «новый человек» по имени Луций Афраний. Хотя Афраний вполне мог быть способным офицером, на посту консула он выглядел совершенно неуместно, и другой «новый человек», Цицерон, считал его жалким посмешищем. Более одаренным был Луций Флавий, один из трибунов 60 г. до н. э., вставший на сторону Помпея. Он предложил земельный закон, призванный обеспечить земельные наделы для ветеранов и значительного числа городских бедняков. Квинт Цецилий Метелл возглавил оппозицию и позволил себе такие резкие высказывания, что трибун приказал временно заключить его под стражу. Консул был достаточно искушенным знатоком политической игры, так что не замедлил воспользоваться этой ситуацией и собрал заседание сената прямо в темнице. Флавий ответил тем, что поставил свою трибунскую скамью, символизировавшую его должность, перед входом в темницу, чтобы никто не мог войти внутрь. Не смутившись этим, Метелл приказал своим помощникам пробить дыру в стене тюрьмы, чтобы впустить сенаторов. Помпей осознал, что Флавий проигрывает в этой схватке, и попросил его отпустить консула. В этом эпизоде присутствует почти такой же фарсовый оттенок, как в конфронтации между Катоном и Непотом в 62 г. до н. э. на подиуме храма Кастора. Правда, в этом случае дело не дошло до настоящего насилия. Дальнейшие попытки устрашения Метелла — в частности, предложение лишить его права отправиться в провинцию после окончания консульского срока — с треском провалились, и законопроект так и не был принят [9].

Прошло два года, но Помпей так и не достиг ни одной из своих главных целей. И ратификация «Восточного уложения», и выделение земли для ветеранов были разумными мерами, которые принесли бы пользу Римской республике. Метелл отвергал законопроект о земле главным образом потому, что ничего не хотел делать для человека, который развелся с его сводной сестрой Муцией, но также из-за врожденного упрямства. Его дед прославился как единственный сенатор, отказавшийся принести клятву о соблюдении одного из законов Сатурнина, и в результате был вынужден отправиться во временную ссылку. Лукуллом двигали воспоминания о несправедливости, которую он испытал от Помпея в 66 г. до н. э. Катон и другие просто хотели уменьшить авторитет сенатора и помешать ему занять доминирующее положение благодаря своей славе и огромному богатству. Помпей был не единственным сенатором, оказавшимся в затруднительном положении в эти годы. Красс, который сначала радовался неудачам своего соперника, обнаружил, что та же самая сенаторская клика готова заблокировать мероприятия, имевшие для него чрезвычайно важное значение. В начале 60 г. до н. э. между сенатом и представителями всаднического сословия, возглавлявшими крупные компании, publicani (публиканами), разразилась ожесточенная дискуссия. Всадники выкупили права на сбор налогов в Азии и других восточных провинциях, но обнаружили, что после многолетней войны они не в состоянии собрать достаточно средств, чтобы покрыть собственные расходы — т. е. те суммы, которые они уже предоставили в государственную казну. Столкнувшись с перспективой убытков вместо обычных высоких прибылей, получаемых со сбора налогов, раздосадованные всадники хотели изменить условия своего контракта и уменьшить размер сумм, выплачиваемых в казну. Красс, который был тесно связан с ведущими публиканами и, возможно, имел долю в ряде компаний, энергично поддерживал их. Цицерон считал их требования возмутительными, но тем не менее был готов согласиться с ними, так как богатое всадническое сословие следовало умиротворять и держать на стороне сената. Недавно принятый закон о взятках налагал огромные штрафы на уличенных судебных заседателей из всаднического сословия, а не только на сенаторов, что вызывало глубокое беспокойство. Катон, никогда не сдерживавший свой темперамент, яростно противостоял публиканам и убеждал сенат отвергнуть их предложение. Цицерон в отчаянии заметил, что Катон «...исходя из наилучших побуждений и с несомненной честностью... причиняет вред государству. Решения, которые он предлагает, более подобают идеальной платоновской Республике, чем выгребной яме, в которую превратился город наследников Ромула» [10].

Помпей и Красс — двое богатейших и в некоторых отношениях самых влиятельных людей в Римской республике — оказались загнанными в угол горсткой представителей аристократических семейств, господствовавших в сенате. Помпей получил особенно чувствительный отпор, когда попытался войти в круг этой внутренней элиты. Необходимые, разумные и популярные реформы наряду с более сомнительными мероприятиями, затратными в политическом отношении, оказались заблокированными незначительным меньшинством. Силы инерции, преобладавшие в Римской республике, приводили к отчуждению многих граждан на всех уровнях общества. Спустя десятилетие один из бывших командиров Цезаря начал свою гражданскую войну в тот год, когда Квинт Цецилий Метелл и Африкан были консулами. Оглядываясь назад, многие рассматривали 60 год до н. э. как тот период, когда недуг, поразивший Республику, стал неизлечимым [11].

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Летом 60 г. до н. э. Цезарь вернулся из Испании. Ему исполнилось сорок лет, и теперь он имел право выставлять свою кандидатуру на выборах консулов 59 г. до н. э. Не в состоянии лично заниматься предвыборной агитацией, он вел переписку с ведущими сенаторами, включая Цицерона. За свою жизнь Цезарь написал очень много писем; к сожалению, большая часть его корреспонденции не сохранилась. Говорят, он мог диктовать нескольким писцам одновременно, и отмечалось, что он был первым человеком, который, находясь в Риме, регулярно переписывался с друзьями и политическими союзниками, тоже находившимися в столице. Это упоминание не относится к какому-либо конкретному периоду его жизни, но вполне может быть правдой. Также вероятно, что он развелся с Помпеей по письменному уведомлению и по переписке заключил соглашение с другим кандидатом о проведении совместной предвыборной кампании. Этим кандидатом был Луций Лукцей, человек значительного богатства, но не обладавший хорошей репутацией или харизмой. Сочетание его денег и популярности Цезаря было мощным оружием. В начале июня 60 г. до н. э., еще до того как Цезарь вернулся в Рим, его рассматривали как фаворита предвыборной гонки. По выражению Цицерона, он «плыл с попутным ветром». Судя по всему, письма Цезаря Цицерону порадовали оратора, так как он написал своему другу Аттику, что надеется «сделать Цезаря лучше», деяние, которое он считал хорошей услугой для Римской республики [12].

Как и Помпей двумя годами раньше, по прибытии в Рим Цезарь остался за пределами городской черты. Он не мог пересечь pomerium до тех пор, пока не отпраздновал триумф, присужденный за его военные кампании в Испании. Церемония триумфа с живописной процессией и сопутствующими празднествами улучшала его перспективы на выборах. Римские избиратели и общество в целом ценили военную славу превыше всего остального, и в практическом смысле существовала высокая вероятность того, что избранный консул будет командовать армией во время войны, так что доказательство военного таланта было важным подспорьем. Цицерон иногда утверждал, что репутация великого судебного оратора ценится почти так же высоко, как и военные подвиги, но в глубине души сознавал, что большинство избирателей не разделяют эту точку зрения. По закону кандидаты на высшие государственные должности должны были лично являться на собрания на форуме. Цезарю требовалось время, чтобы надлежащим образом подготовиться к триумфальному празднеству, которое могло состояться лишь в день, назначенный сенатом. Дата выборов уже была установлена, и Цезарь не смог бы выставить свою кандидатуру, если бы не пересек pomerium и таким образом отказался бы от права на триумф. Он попросил сделать исключение из правила и позволить ему стать кандидатом без личного присутствия. Предположительно запрос был направлен письмом или через посредника, поскольку не сохранилось никаких сведений о собрании сената в одном из храмов за пределами городской черты, чтобы Цезарь мог присутствовать там. По свидетельству Светония, запрос Цезаря столкнулся с почти повсеместным противодействием сената. Другие источники указывают на Катона (что неудивительно) как на движущую силу этой оппозиции. Он снова воспользовался тактикой проволочек и говорил до тех пор, пока не закончилось время, отведенное для дебатов и заседание пришлось закрыть без голосования. Сенат не мог снова собраться до официального оглашения списка кандидатов: сенаторам разрешалось встречаться лишь по определенным дням, и они не могли, к примеру, устраивать заседания в один день с проведением народного собрания [13].

Уловка Катона сработала, но не так, как он надеялся. Когда Цезарь понял, что происходит, он немедленно отказался от триумфа и вступил в город, чтобы лично присутствовать на выдвижении кандидатов. Трудно переоценить важность этого решения. Триумф был одной из величайших почестей, которой мог удостоиться римский аристократ, а его символы, выставленные на крыльце, увековечивали память о достижениях рода. Помпей, чья карьера во многих отношениях была необычной, трижды праздновал триумф, но это было исключением из правил, и очень редко человек удостаивался такой почести более одного раза. Лишь меньшинство пропреторов получило право на триумф в I веке до н. э., и даже проконсулы далеко не всегда могли рассчитывать на него. Поступок Цезаря четко указывает, что он смотрел в будущее и был абсолютно убежден, что совершит более великие деяния и затмит славой предшественников. Триумф за победы в Испании был желанным призом, и Цезарь старался обеспечить его, но пост консула обещал нечто большее.

Мотивы Катона тоже достойны обсуждения, так как на первый взгляд его действия казались бесцельными, а с учетом дальнейшего развития событий и крайне непредусмотрительными. В лучшем случае он добился бы того, что Цезарь на один год отложил выдвижение своей кандидатуры. Тогда Цезарь мог бы провести триумф, что лишь укрепило бы и без того хорошие предвыборные перспективы. Возможно, Катон надеялся, что в следующие двенадцать месяцев должники Цезаря потеряют терпение и его карьера рухнет. Между тем он только что вернулся из своей провинции и, как и все римские губернаторы, особенно проводившие удачные войны, несомненно обогатился. Конечно, его огромные долги не могли быть выплачены сразу, и он явно рассчитывал на материальную поддержку Лукцея в своей предвыборной кампании, но вместе с тем по возвращении в Рим его материальное положение стало гораздо более прочным, чем до отъезда. Как частный гражданин Цезарь не пользовался правом неприкосновенности, поэтому Катон, возможно, надеялся предъявить ему обвинение во взятках или вымогательстве. Впрочем, большинство бывших губернаторов, столкнувшихся с подобными обвинениями, были оправданы, и, как мы могли убедиться, Цезарь действительно мог оказаться невиновным. Желание отложить выставление его кандидатуры на один год имело более личную причину.

Марк Кальпурний Бибул, зять Катона, тоже принимал участие в предвыборной гонке. Это был тот самый человек, который находился в тени Цезаря в 65 г. до н. э., когда оба служили эдилами. Бибул не имел особых талантов, но сама выборная система с возрастными ограничениями для каждого государственного поста приводила к тому, что кандидат мог соперничать и занимать аналогичные должности вместе с одними и теми же людьми на всем протяжении своей карьеры. И Цезарь, и Бибул служили преторами в 62 г. до н. э., хотя не сохранилось никаких сведений о конфликте между ними. Годовая отсрочка для Цезаря означала, что Бибул наконец-то получит возможность единолично погреться в лучах славы. При этом также устранялась опасность того, что «новый человек» Лукцей, пользуясь популярностью своего союзника, вытеснит Бибула на третье место. Проигрыш на выборах был бы унизительным ударом по репутации знатного рода.

Таким образом, семья Катона действительно имела веские причины всячески препятствовать Цезарю. Личный конфликт между ними тоже не следует недооценивать. Не будет преувеличением сказать, что Катон внешне презирал и тайно ненавидел Цезаря, считая, что может проникнуть под маску его внешнего обаяния. Продолжающийся роман Сервилии с этим человеком оскорблял чувства ее сводного брата. Римская аристократия не видела ничего дурного в личной вражде между сенаторами, до тех пор пока их поступки не выходили за границы дозволенного. Если рассматривать дело с этой стороны, Катон просто воспользовался возможностью насолить одному из своих врагов. Кроме того, каждый раз, когда он изменял мнение сената или мешал принять какое-либо решение, это укрепляло его собственную репутацию. В возрасте 35 лет Катон еще не занимал более высокой государственной должности, чем пост трибуна, но уже прославился как один из ведущих ораторов в сенате. Он был Катоном, защитником старинной добродетели, олицетворяемой его знаменитым предком, и никогда не отступал от своих взглядов и не боялся излагать их, даже если они противоречили мнению большинства. Маловероятно, что в 60 г. до н. э. он видел в Цезаре опасность для самого существования Римской республики. Из писем Цицерона явствует, что до выборов такие взгляды не имели широкого распространения. Единственный намек на некоторые подозрения появился после того, как сенат распределил провинции для консулов, избранных на 59 г. до н. э., что по закону Гая Гракха должно было произойти еще до выборов. В данном случае сенат решил, что оба консула после окончания срока службы отправятся наводить порядок «в лесах и селах Италии» (silvae callesque). Действительно, сельская Италия сильно пострадала в последние десятилетия, но, несмотря на это, такая задача была ниже достоинства даже одного консула, не говоря об обоих. Предположение о том, что консулов просто решили держать «в резерве» на случай большой войны в Галлии, неубедительно, так как это не было принято в римской практике. На самом деле это было сознательным оскорблением, и наши источники утверждают, что оно в первую очередь относилось к Цезарю, хотя следует отметить, что и Бибул должен был пострадать в результате такого решения [14].

Консулы избирались на собрании центурий (Comitia Centuriata), структура которого заметно отличалась от собрания триб. Цезарь уже одержал успех на собрании центурий, когда был избран претором, но борьба за два консульских кресла неизбежно была более острой, чем за восемь преторских постов. Выборы консулов обычно проводились в конце июля, так что у Цезаря было лишь несколько недель для личной предвыборной агитации. Собрания центурий происходили на Марсовом поле, в соответствии с ритуалами, имевшими глубокие корни в военной системе[48], сложившейся на заре римской истории, — к примеру, подъем красного флага на Яникульском холме, о чем уже упоминалось в связи с судом над Рабирием. Председательствующий магистрат (один из консулов текущего года) давал собранию традиционные наставления в форме военных приказов. Перед началом процедуры выборов происходила неформальная встреча, или contio, хотя неизвестно, разрешалось ли кандидатам произносить речи, которые были бы последним призывом к избирателям. Консул открывал процедуру молитвой, сопровождаемой формальным повелением выбрать двух новых консулов, обращенным к народу. Избиратели подразделялись на центурии в зависимости от своего имущественного положения по данным последнего ценза. Отдельные центурии состояли из людей, принадлежавших к одной трибе, но «племенной элемент» был уже чистым архаизмом. Голосование начиналось с 70 центурий первого класса, за которыми следовали 18 всаднических центурий. Каждая центурия выбирала два имени из списка кандидатов для заполнения двух консульских вакансий. Всего существовало 193 центурии, но итог выборов часто решался во время голосования центурий второго класса. Члены первого класса должны были обладать определенным достатком, хотя его точные размеры для этого периода остаются неясными. Было бы ошибкой считать их всех очень богатыми людьми. Некоторые несомненно преуспевали, но другие имели сравнительно скромные средства. Нет никаких свидетельств, что представители этого класса обладали сильным чувством общественной принадлежности или являлись «социальным классом» в современном смысле слова. Решение центурий, голосовавших первыми, влияло на дальнейшее голосование. Особенно влиятельным было решение одной центурии первого класса, которая называлась centuria praerogativa и избиралась по жребию, чтобы начать голосование. Обычно считалось, что человек, чье имя становилось первым в списке голосования этой центурии, выигрывал выборы [15].

Как и другие выборы, голосование Comitia Centu?ata происходило в септе, или «овечьем загоне» на Марсовом поле. Это временное сооружение, иногда также называемое oviles, состояло из деревянных загородок для каждой категории избирателей. Оно было открыто всем капризам природы и занимало довольно большую площадь. Мы не знаем, сколько граждан обычно принимало участие в голосовании. В цензорских списках значилось более 900 000 граждан мужского пола, и несколько сотен тысяч из них жили в самом Риме, по крайней мере, большую часть года. Представляется крайне маловероятным, что большинство горожан смогли бы проголосовать, даже если бы захотели это сделать, принимая во внимание размер септы. Проводились оценки количества избирателей, которые могли поместиться в загородках для голосования, при этом выдвигались чисто гипотетические предположения о продолжительности голосования, так как весь процесс должен был завершиться к заходу солнца. В результате мы имеем разброс мнений от 30 000 до 55 000 и даже до 70 000. Каждый из комментаторов склонен считать свою оценку максимальной и полагает, что реальное количество было гораздо меньшим. Хотя было бы неразумно полагаться на такие догадки, можно не сомневаться, что в фактическом голосовании принимало участие лишь незначительное меньшинство людей, обладавших правом голоса. Гораздо труднее сказать, насколько изменялся состав голосующих от одних выборов к следующим (считается, что незначительно, но наверняка мы не знаем). Выборы консулов безусловно были крупным событием, и многие граждане специально приезжали в Рим со всей Италии, чтобы принять в них участие. Естественно, это были более состоятельные люди, а поскольку голоса представителей первого класса и всаднического сословия обладали наибольшим весом, их влияние еще больше усиливалось. Тем не менее результаты выборов были непредсказуемы и ситуации, когда двух определенных кандидатов на консульские должности считали несомненными фаворитами, возникали крайне редко. Centuria praerogativa выбиралась по жребию в день голосования, что вносило в процедуру дополнительный элемент неопределенности [16].

Во время собственной избирательной кампании Цицерон задумывался о посещении Цизальпийской Галлии для ведения агитации среди местных состоятельных граждан и в течение всей жизни старался поддерживать связь со многими областями Италии. Когда дружеских связей и былых заслуг оказывалось недостаточно, деньги могли обеспечить победу. В каждой трибе имелись влиятельные люди, которые, как считалось, могли управлять голосами своих «соплеменников», независимо от процедуры голосования (по трибам или по центуриям). В 61 г. было широко известно, что многие из этих людей навещали сад в доме Помпея и получали деньги за поддержку его кандидата Афрания. В 60 г. до н. э. взяточничество было менее откровенным, но к нему прибегали все кандидаты. Деньги Лукцея работали на него самого и на Цезаря, а Бибул опирался не только на собственные ресурсы, но и на помощь ряда видных сенаторов. Катон одобрял это и воздержался от обвинения своего шурина во взяточничестве на выборах в 63 г. до н. э., хотя нападал на Мурену за то же самое. Как и любой сенатор, он хотел, чтобы члены его семьи добивались успеха. По утверждению Светония, он и другие сторонники Бибула руководствовались еще и страхом перед возможными действиями Цезаря в должности консула, если его будущий коллега будет связан с ним тесными политическими узами. Впрочем, это уже догадки, и скорее всего семейные связи Бибула были гораздо более важным фактором [17].

В день выборов Цезарь занял первое место с довольно большим отрывом. Бибул обеспечил себе второе место, так что затраты Лукцея оказались напрасными. Теперь, когда Цезарь занял один из двух главных постов в государстве, оставалось лишь посмотреть, чего он сможет достичь за год своего консульства.

ЗАКОН О ЗЕМЛЕ

В декабре 60 г., за несколько недель до вступления Цезаря в должность консула, 1 января 59 г., Цицерон принял посетителя на своей загородной вилле. Это был Луций Корнелий Бальб, римский гражданин из испанского Гадеса, который недавно служил в штабе Цезаря, а теперь выступал в роли его политического агента. Бальб говорил в основном об аграрном законе, который Цезарь собирался представить в ближайшем будущем. Как землевладелец, Цицерон всю свою жизнь испытывал неприязнь к любым планам по перераспределению земель, и его противодействие во многом позволило заблокировать законопроект Рулла, предложенный три года назад. На этот раз перед ним стоял тройственный выбор: встать в оппозицию к новому закону, на некоторое время отойти от общественной жизни, чтобы обеспечить свою непричастность к обсуждению, или поддержать закон. Цицерон написал своему другу Аттику, что Цезарь надеялся на его поддержку. Бальб «...заверил меня, что Цезарь будет следовать моему мнению и мнению Помпея по любому вопросу и постарается примирить Красса с Помпеем». Если бы Цицерон последовал этому курсу, перед ним открывалась перспектива «...очень тесного союза с Помпеем и, если я захочу, с самим Цезарем, а также примирения с моими врагами, мир с чернью и спокойная старость». Цезарь тщательно подготовился к своей новой должности и попытался приобрести как можно больше политических союзников. Цицерон, несмотря на его успехи на консульском посту, все еще оставался «новым человеком» для старинной римской знати, а казнь заговорщиков в 63 г. до н. э. оставила его уязвимым перед обвинением в злоупотреблении властью. Последние десять лет он неустанно изображал из себя верного сторонника Помпея. Теперь Помпей был явно заинтересован в земельном законопроекте Цезаря, и оба они хотели заручиться красноречием Цицерона в свою поддержку [18].

После некоторых размышлений Цицерон отказался. Конечно, это было разочарованием для Цезаря, но не очень тяжким, так как он уже заполучил двух гораздо более могущественных союзников. Бальб намекнул Цицерону на перспективу союза между Помпеем и его вечным соперником Крассом. В какой-то момент Цезарю удалось достигнуть этой цели и, по словам Светония, «вступить в союз с обоими, договорившись не допускать никаких государственных мероприятий, неугодных кому-либо из троих» [19]. Этот политический союз известен ученым как Первый триумвират (Второй триумвират был образован между Марком Антонием, Октавианом и Лепидом в ноябре 43 г. для того, чтобы дать отпор убийцам Цезаря). «Триумвират» означает «тройственный совет», но, в отличие от союза, формально учреждаемого по закону, когда три человека получали диктаторские полномочия, соглашение между Крассом, Помпеем и Цезарем было неформальным. Сначала оно к тому же было тайным. То обстоятельство, что в декабре 60 г. Бальб говорил лишь о возможности примирения между Помпеем и Крассом, не следует воспринимать как указание, что триумвират еще не был сформирован; о нем еще просто не было широко известно.

Цезарь в течение долгого времени имел тесные связи с Крассом, который многое поставил на него, когда выступил в качестве гаранта возвращения долгов, едва не помешавших ему отправиться в Дальнюю Испанию. Цезарь неоднократно и публично поддерживал меры, благоприятные для Помпея. Он также несомненно встречался с ним. Цезарь и Помпей находились в Риме большую часть времени в 70—67 гг. до н. э. — хотя до нас не дошли сведения об их близких отношениях. Цезарь соблазнил жену Помпея, пока тот воевал в Азии, что определенно не могло понравиться ее мужу, но, с другой стороны, он также спал с женой Красса, что не помешало последнему вступить в политический союз с ним. И Помпей, и Красс в последние годы столкнулись с серьезными разочарованиями и обнаружили, что их богатства и влияния недостаточно, чтобы получить все, чего они хотят. Для достижения целей Помпея ему был нужен более одаренный и решительный консул, чем Пизон или Афраний. Цезарь пожертвовал триумфом, чтобы не откладывать возможность стать консулом. Такая игра стоила свеч лишь в том случае, если он мог надеяться на гораздо более великие военные подвиги после окончания срока своего консульства. Для этого он нуждался во влиятельных сторонниках. Если бы он присоединился либо к Помпею, либо к Крассу в индивидуальном порядке, скорее всего взаимная неприязнь между этими двумя обеспечила бы ему вражду одного из них. Поскольку Катон, Бибул и их приспешники были готовы выступить против любых его начинаний, он просто не мог позволить себе иметь еще одного могущественного противника. Простой и изящный ответ заключался в объединении Помпея и Красса; их совместный авторитет был бы непреодолим. Катон и другие аристократы, выступавшие против двух величайших людей Римской республики и всячески препятствовавшие им, создали предпосылки для их союза. Тем не менее не вызывает сомнений, что Цезарю понадобились вся его настойчивость и личное обаяние, чтобы убедить старых соперников в том, что он сможет удовлетворить их желания лишь в том случае, если они совместно поддержат его [20].

Возможно, переговоры о создании триумвирата начались в письменной форме, но маловероятно, что какое-либо реальное решение было принято до возвращения Цезаря в Италию летом 60 г. до н. э. Соглашение могло быть заключено после выборов, когда успех Цезаря укрепил его позицию на переговорах. Публичное объединение сил Красса и Помпея в его поддержку во время предвыборной кампании не подтверждается нашими источниками. Даже если бы они это сделали, римляне не придали бы их поступку большого значения, так как считалось вполне нормальным, когда личные враги поддерживали одного и того же кандидата, если каждый из них по отдельности был связан с ним узами дружбы. О сотрудничестве между тремя видными деятелями не было широко известно до января 59 г. до н. э. Впоследствии оно стало очевидным и привело к вспышкам возмущения и обычным крикам о крахе Римской республики. Варрон, который в 70 г. до н. э. консультировал Помпея по вопросам сенаторских процедур, а впоследствии служил его легатом, написал памфлет, изобличающий «трехглавое чудовище». Более чем через 150 лет Плутарх выражал твердую уверенность, что дружба между триумвирами, особенно между Цезарем и Помпеем, послужила главной причиной гражданской войны и развала Римской республики. Именно благодаря этому Цезарь сосредоточил в своих руках такую власть, что в конце концов смог одолеть даже Помпея. Это довольно распространенное мнение основано на знании будущих событий, но оно подразумевает неизбежность самих событий, что само по себе сомнительно.

Однако в определенном смысле Плутарх понял, что триумвират по сути своей не был союзом людей, разделявших одинаковые политические идеалы и устремления. Помпей, Красс и Цезарь стремились получить личные преимущества. Помпей хотел одарить землей своих ветеранов и ратифицировать «Восточное уложение», а Красс добивался поблажек для сборщиков налогов в Азии. Цезарь во многих отношениях был младшим членом триумвирата и нуждался в мощной поддержке, если хотел чего-то достигнуть, несмотря на противодействие своего несговорчивого коллеги, а впоследствии получить важное назначение в одну из провинций. По сути дела, сначала он служил орудием в руках двух других партнеров, которым был нужен консул для представления и утверждения соответствующих законов. За это его ожидала награда. Каждый член триумвирата знал, что двое других тоже получат выгоду от их соглашения, но мирились с этим, пока могли добиваться собственных целей. В сущности, это был брак по расчету, готовый распасться, как только один из членов перестанет видеть в нем преимущества для себя. Тот, кто рассматривает его как нечто более прочное и постоянное, рискует неправильно понять события последующих лет. По свидетельству Плутарха, все трое дали торжественную клятву, но скорее всего это более поздняя выдумка. Римляне всегда рассматривали тайную клятву как зловещий поступок, предвестник заговора против государства. Предполагалось, что Катилина принял такую клятву от своих сторонников. В будущем обвинение в тайных клятвах и круговой поруке выдвигалось против ранних христиан [21].

Оба консула обладали равной властью, но каждый консул поочередно (т. е. через месяц) выступал в роли главенствующего коллеги. Цезарь занял первое место на выборах, поэтому, когда они с Бибулом вступили в должность 1 января 59 г. до н. э.. именно он начал год жертвами и молитвами. Каждого консула сопровождали 12 ликторов, несущих фасции, символизировавшие власть магистрата. О главенствующем консуле месяца говорили, что он «держит фасции». Обычно ликторы шли перед магистратом и при необходимости расчищали ему путь через толпу. В знак уважения к своему коллеге Цезарь еще в начале года объявил, что, когда Бибул будет «держать фасции», его собственные ликторы будут следовать за Бибулом. В свою очередь перед Цезарем будет идти лишь один младший чиновник, или accensus. Это был лишь один из целого ряда разумных жестов, сделанных Цезарем в самом начале года. Он также высказал желание, чтобы его слова и дела (впрочем, как и всех остальных) становились известными общественности. Таким образом, речи, произносившиеся в сенате и на публичных собраниях, следовало записывать и вывешивать на форуме. В прошлом так поступали лишь от случая к случаю, к примеру, во время некоторых дебатов, когда Цицерон занимал пост консула [22].

Однако главным приоритетом Цезаря был закон о земле. Возможно, что законопроект был зачитан в сенате и подвергся обсуждению уже 1 или 2 января. Спешка была необходима, так как законопроект требовалось опубликовать за 24 дня до собрания триб, которое будет голосовать по нему. Если Цезарь намеревался провести голосование в январе, когда он сам «держал фасции», то каждый день был на счету, так как сенат не мог собраться 3 или 4 января. В подготовку законопроекта и достаточные гарантии его утверждения в сенате уже были вложены значительные силы и средства в конце предыдущего года. Нам известно, что Бальба послали заручиться активной поддержкой Цицерона. Цезарь проявлял осторожность, памятуя о провалившихся проектах земельной реформы Рулла и Флавия. Общественные земли в Кампании (ager Campanus), приносившие значительный доход в государственную казну, были формально исключены из законопроекта. В тексте также имелся пункт об уважении к частной собственности. Назначалась комиссия, заведовавшая покупкой и распределением земель для ветеранов Помпея и большого количества городских бедняков. Членам комиссии разрешалось приобретать землю лишь у тех владельцев, которые были готовы ее продавать; земля оценивалась по стоимости, записанной во время последнего ценза. Финансирование этого мероприятия предполагалось осуществить за счет огромных дополнительных доходов, обеспеченных победами Помпея на Востоке. В других пунктах законопроекта открыто признавались все существующие землевладения, чтобы не возникло опасений, что члены комиссии начнут расследовать вопрос о законности чьих-либо прав на землю. Новым поселенцам запрещалось продавать свои земельные наделы в течение двадцати лет — т. е. цель состояла в том, чтобы создавать стабильные и долговечные общины. В состав комиссии предлагалось включить 20 человек, чтобы ни один из членов не мог сосредоточить в своих руках слишком большие полномочия, хотя было и упоминание о внутреннем совете из пяти человек, принимавших текущие, но не основополагающие решения. Члены комиссии занимали выборные должности, и в законе особо оговаривалось неучастие Цезаря в ее работе, чтобы впоследствии никто не мог утверждать, что он предложил законодательную инициативу, сулящую ему значительные выгоды. Римские законы обычно были длинными и сложными, и один из самых долговечных даров, оставленных Римом в наследство нашему миру, — это его запутанное и громоздкое законодательство. Еще до того как Цезарь зачитал весь текст в сенате, он объявил, что готов изменить или исключить любой пункт, который вызовет возражения [23].

Законопроект был разумным по существу и качественным по исполнению. Он почти не оставлял места для обоснованной критики, и сенаторы понимали, что их выступления в ходе дебатов будут опубликованы. Очень вероятно, что 2 января Цезарь начал интересоваться мнением отдельных сенаторов. Красс был первым из бывших консулов и предположительно дал свое одобрение, как и Помпей, к которому обратились вторым. Другие упрямились, но не хотели оказаться публично причисленными к противникам законопроекта. То же самое относилось к бывшим преторам. Лишь когда Цезарь подошел к бывшим трибунам и обратился к Катону, он услышал нечто иное, в отличие от одобрения или вялой поддержки. Даже Катон был вынужден признать, что законопроект хорош, но считал его несвоевременным и утверждал, что будет ошибкой вносить какие-либо новшества в этом году. Некоторые из предыдущих ораторов пытались затянуть слушание, поднимая второстепенные вопросы, но Катон был подлинным мастером манипуляций с сенатскими процедурами. Когда его попросили высказать свое мнение, он сделал это, но затем продолжал говорить и говорить без остановок, пока минуты складывались в часы. Было ясно, что он снова собирается ораторствовать до конца заседания сената и таким образом предотвратить голосование. Он пользовался этой тактикой в прошлом и всегда добивался успеха.

На этот раз у Цезаря не выдержали нервы и он приказал своим помощникам арестовать Катона и отвести его в темницу. Хотя эта мера может показаться чрезмерно суровой, не существовало другого способа помешать сенатору говорить, после того как его попросили высказать свое мнение, а такого человека, как Катон, нельзя было просто зашикать или перекричать. Цезарь поддался минутному раздражению и совершил ошибку. Теперь Катон мог, как по нотам, разыграть ситуацию, выступая в роли праведного защитника Римской республики, отказавшегося склониться перед «тиранией». Многие сенаторы испытывали сочувствие к нему, хотя дебаты продолжались еще в течение некоторого времени. Один сенатор, по имени Марк Петрей — человек, разгромивший Катилину в бою в 62 г. до н. э. и отдавший более тридцати лет своей жизни военной службе, — встал и направился к выходу из сената. Когда Цезарь поинтересовался, почему он уходит до окончания заседания, то получил от седого ветерана саркастический ответ, что он предпочел бы находиться в темнице вместе с Катоном, чем в сенате рядом с Цезарем. Консул уже осознал, что он неправильно оценил ситуацию. Он надеялся, что Катон обратится к одному из трибунов плебса и потребует наложить вето на свой арест, однако заключенный, казалось, наслаждался моментом и не собирался давать Цезарю возможность легко выйти из положения. В конце концов консулу пришлось распорядиться о его освобождении. Таким образом, день закончился без голосования и даже без решения о поддержке законопроекта [24].

Катон одержал победу и снова укрепил свою репутацию принципиального поборника римских добродетелей. Однако, как и прежние «успехи» в его карьере, это был бесплодный триумф, который лишь ухудшил его положение в долгосрочной перспективе. На этот раз он столкнулся не с Пизоном или Афранием, которого можно было обезвредить без особых усилий. Цезарь, предпринявший столько усилий для мирного решения проблемы, теперь объявил, что, поскольку сенат ничего не предпринимает, он обратится прямо к римскому народу. Вероятно, уже на следующий день он созвал народное собрание на форуме и снова постарался действовать рассудительно. Он обратился к своему коллеге Бибулу с просьбой высказать его мнение о законопроекте на глазах у людей. Мы точно не знаем, кто присутствовал на этих общественных собраниях и были ли они подлинным отражением взглядов большинства или больше напоминали современные партийные съезды. С одной стороны, ничто не мешало любому гражданину (и даже не гражданину), который находился в Риме, прийти на форум и послушать выступление. С другой стороны, свободное место на форуме было ограниченным и могло вместить лишь малую часть огромного населения города. Сомнительно, что более 5000 людей могли слышать речь оратора, хотя форум, по всей вероятности, мог вместить и большую толпу. Ученые исходят из предпосылки, что магистрат, собиравший народное собрание, старался обеспечить явку как можно большего количества своих сторонников.

Это вполне возможно, хотя у нас нет достоверных сведений о том, как именно это происходило, и тем более сомнительно, что магистрат мог обеспечить полный контроль над толпой. В данном случае общее настроение собравшихся явно благоприятствовало Цезарю. Тем не менее Бибул повторил слова Катона о том, что, несмотря на достоинства законопроекта, в этом году не следует предпринимать никаких новшеств. Цезарь попытался убедить своего коллегу и сказал людям, что они получат закон, если только Бибул выразит свое согласие. Крики из толпы, убеждавшие второго консула согласиться, становились все более настойчивыми, но такое давление лишь рассердило Бибула, и он выкрикнул: «Вы не получите закон в этом году, даже если вы все хотите этого». После этого Бибул немедленно покинул собрание [25].

Хотя римские магистраты занимали выборные должности, ни они, ни сенаторы не несли какой-либо ответственности перед своими избирателями. В этом отношении римское политическое устройство резко отличается (теоретически, но не обязательно практически) от современных демократий. Однако в конечном счете воплощением верховной власти являлась воля римского народа, и презрительное отношение к избирателям было серьезной ошибкой для консула. Цезарь заставил его совершить эту ошибку и теперь стал развивать свой успех. Он больше не вызывал магистратов, но во время следующей встречи с народом пригласил двух сенаторов. Это была общепринятая практика, и Цезарь начал с Красса и Помпея. Оба энергично поддержали закон и впервые четко и открыто дали понять о своем сотрудничестве с консулом. Помпей говорил о необходимости вознаграждения солдат, которые так хорошо сражались за Рим под его собственным командованием. Он также напомнил, что трофеи, завоеванные его армиями, дали Республике достаточно средств для распределения земельных наделов. Цезарь снова принялся обрабатывать толпу и заставил людей умолять Помпея сделать так, чтобы законопроект стал законом. Помпей, всегда падкий на похвалы, объявил, что если кто-нибудь «возьмет меч», чтобы заблокировать законопроект, то он «будет наготове со своим шитом» (или, по другой версии, «со своим щитом и мечом»). Такая угроза была довольно неуклюжей. Она привела толпу в восторг, но многие сенаторы занервничали. Повышение ставок в политической борьбе, предпринятое Катоном и Бибулом, не могло остановить Цезаря, который был по меньшей мере таким же упрямым и решительным, как и они. Не добившись одобрения сената, Цезарь представил свой законопроект непосредственно избирателям, как это сделал Тиберий Гракх в 133 г. до н. э. В конце января был установлен день для голосования собрания триб по земельному законопроекту. Цезарь умело провел свои встречи с народом, и все указывало на то, что его предложение будет принято. Хотя Катон и Бибул представляли себя подлинными защитниками Римской республики, на самом деле они говорили от лица незначительного меньшинства граждан-олигархов. Фактически в сенате их взгляды тоже разделяло меньшинство, но в данном случае оно включало многих выдающихся и влиятельных представителей знати [26].

КОНСУЛЬСТВО «ЮЛИЯ И ЦЕЗАРЯ»

Утром того дня, когда собрание триб должно было проголосовать за принятие или отклонение законопроекта, сторонники Цезаря, Помпея и Красса стали собираться в стратегических местах вокруг форума. Среди них, по всей вероятности, присутствовали некоторые ветераны из армии Помпея, имевшие прямой интерес в принятии закона. Некоторые пришли с оружием, хотя и старались скрывать его под одеждой. Сомнительно, что их было достаточно для того, чтобы контролировать все подступы к форуму, и, когда солнце поднялось высоко над горизонтом, перед храмом Кастора и Поллукса собралась огромная толпа. На этом участке форума было больше свободного места, чем вокруг ростры, т. е. Цезарь явно рассчитывал на огромную аудиторию. Следует помнить, что предлагаемое распределение земель пользовалось широкой поддержкой, а количество тех, кто активно противостоял ему, а не просто занимал нейтральную позицию, было очень незначительным. Открытая поддержка Помпея убедила тех, кто еще мог сомневаться в побуждениях Цезаря. Труднее сказать, что испытывали собравшиеся по отношению к группам вооруженных людей, расставленным вокруг форума. Цезарь вышел на подиум храма и произнес речь, в которой снова объяснил необходимость принятия своего закона. Посередине этой речи прибыл Бибул в сопровождении своих ликторов и помощников, а также Катон, трое трибунов этого года и группа их сторонников. Толпа расступилась перед ними, когда консул направился к Цезарю. Отчасти это было естественным проявлением уважения к его должности, но многие также считали, что он передумал и больше не будет противодействовать Цезарю. Но когда Бибул присоединился к Цезарю на подиуме храма (и, возможно, вспомнил собственную мрачную шутку об их совместном пребывании на посту эдилов), он ясно дал понять, что его позиция осталась неизменной. Присутствие трибунов предполагает, что Бибул и Катон собирались наложить вето на проведение собрания. Возможно, он также хотел объявить о том, что видел неблагоприятные знамения, препятствующие голосованию. Впрочем, дело уже зашло слишком далеко, поскольку такие заявления должны были предшествовать команде, повелевающей избирателям разделиться по своим трибам, уже отданной Цезарем [27].

Реакция толпы была мгновенной и враждебной. Бибула вытолкали со ступеней храма, когда он попытался выступить против Цезаря, его ликторов разогнали и переломали их фасции, что было тяжким символическим унижением для магистрата[49]. Согласно Аппиану, Бибул обнажил шею и прокричал, что он предпочитает запятнать землю своей кровью, если не сможет остановить Цезаря. Но эта героическая попытка закончилась фарсом, когда ему на голову надели ведро с навозом. Из толпы полетели камни, ранившие нескольких помощников Бибула и одного из трибунов.

Тем не менее никто не погиб, и это может указывать, что насилие находилось под жестким контролем Цезаря, его сторонников и союзников. Забрасывание консула навозом вместо причинения реального физического ущерба создает впечатление хорошо подготовленного и ограниченного применения силы, что составляет разительный контраст с большинством других периодических вспышек насилия начиная со 133 г. до н. э. Катон остался цел и невредим и ушел последним, неустанно убеждая сограждан в своей правоте и взывая к их чести. По словам Аппиана, он был выведен из толпы некоторыми сторонниками Цезаря, но впоследствии вернулся и прекратил свою агитацию лишь после того, как понял, что никто не собирается его слушать. Собрание состоялось, и законопроект был одобрен значительным большинством голосов. Новый закон включал пункт, требующий от каждого сенатора принести клятву выполнять его требования и не стремиться к его отмене.

Нарушение клятвы влекло за собой изгнание. За короткое время — вероятно, не более чем за пять дней — все сенаторы принесли клятву. Консул прошлого года Метелл Целер, призвавший сенаторов присоединиться к нему в темнице, упорствовал дольше других, но в конце концов уступил. По свидетельству современников, Цицерон убедил Катона в том, что он представляет большую ценность для Рима, находясь в городе, а не в ссылке. Бибул появился в сенате уже на следующий день после голосования с протестом на поведение Цезаря. Собрание сената по этому вопросу скорее всего состоялось 1 февраля, когда он стал «держателем фасций». Однако надежда Бибула на то, что сенат осудит поведение Цезаря, а возможно, даже выпустит чрезвычайный указ и лишит его поста, как это случилось с Лепидом в 78 г. до н. э., оказалась необоснованной. Никто из сенаторов не пожелал вступать в конфликт с Цезарем или с его законом, принимая во внимание народную поддержку. Кроме того, многие сенаторы имели тесные связи с главными сторонниками закона, Помпеем и Крассом [28].

Бибул удалился в свою резиденцию и не показывался на форуме (по крайней мере, с атрибутами консульской должности) до конца года. Он занимался составлением оскорбительных памфлетов и разоблачением Цезаря, Помпея и их сторонников, которые приказывал вывешивать на форуме. Тем не менее Бибул предпочитал оставаться в тени. Вскоре люди стали говорить о «консульстве Юлия и Цезаря», а не Бибула и Цезаря. Светоний приводит популярный в то время стишок:

В консульство Цезаря то, а не в консульство Бибула было:

В консульство Бибула, друг, не было впрямь ничего.

Однако Бибул не оставался совершенно бездеятельным и все еще пытался препятствовать Цезарю. Консулы определяли даты тех праздников, которые не отмечались в строго определенные дни. Бибул специально выбирал дни народных собраний с целью помешать их проведению, однако его коллега не был обязан признавать эти решения, и Цезарь просто игнорировал их. Он не мог помешать Бибулу лишь назначать даты празднеств или периодов благодарения, уже одобренные сенатом. В такое время было нельзя заниматься какими-либо общественными делами, поэтому часть года все же оказалась потерянной для Цезаря и его союзников. Впрочем, этих мер было недостаточно, поэтому Бибул регулярно направлял на каждую встречу или собрание, проводимое Цезарем, своих посланцев, объявлявших, что он видел неблагоприятные знамения и обсуждение следует отложить. Практика «наблюдения за небосводом»[50] была освящена древностью, но для того чтобы подобные заявления обладали силой, их нужно было произносить лично. Все понимали, что это обычная уловка со стороны Бибула, но архаичный ритуал еще оказывал влияние на общественную жизнь, о чем можно судить по опусканию флага на Яникульском холме, которое завершило суд над Рабирием. Существовали определенные сомнения по поводу законности некоторых мероприятий Цезаря, хотя римляне не имели четкого мнения по этому поводу. Сам Цезарь носил титул верховного понтифика, а Помпей принадлежал к жреческой коллегии авгуров, наделенной особыми обязанностями истолкования знамений [29].

Цезарь отказывался принимать декларации Бибула, поскольку он не мог позволить себе ни единой заминки. Несмотря на все препятствия, чинимые вторым консулом, год его консульства был заполнен новыми законодательными инициативами, точная хронология которых остается неизвестной. Закон о земле помог в достижении одной из целей Помпея. Впоследствии его «Восточное уложение» было ратифицировано на собрании триб. Вероятно, на одном из сенатских собраний для обсуждения этой инициативы Лукулл выступил против Цезаря. Консул ответил такой яростной тирадой, сопровождаемой угрозами судебного преследования, что заслуженный сенатор пал ниц с мольбой о пощаде.

Подарком для Красса стало уменьшение на одну треть денежного взноса, который каждый публикан отдавал за право сбора налогов в Азии. Сам консул мог получить непосредственную выгоду от такой поблажки, поскольку Цицерон впоследствии утверждал, что Цезарь вознаграждал своих агентов долями дохода в крупных компаниях. Цезарь уже давно проявлял интерес к управлению римскими провинциями: в большинстве своих прославленных судебных дел он выступал с обвинениями против коррумпированных губернаторов. Теперь он составил закон, жестко регламентировавший деятельность губернаторов, прояснявший и усовершенствовавший законодательные меры, предпринятые Суллой в период его диктатуры. Закон оказался очень удачным и продолжал действовать еще несколько столетий; даже Цицерон называл его «превосходным».

И Цезарь и Красс в предыдущие годы пытались обеспечить римские интересы в Египте. Помпей, лично занимавшийся реорганизацией огромных территорий в Восточном Средиземноморье, тоже выказывал глубокий интерес к этому региону. В 59 г. до н. э. Римская республика официально признала власть Птолемея XII, незаконного сына Птолемея XI. Птолемей XII, прозванный Авлетом («Флейтистом»), пользовался дурной славой среди египтян, но выплатил Помпею и Крассу огромную взятку. По свидетельству Светония, размер этой суммы достигал 6000 талантов, или 36 000 000 денариев.

Некоторые из представленных законов носили собственное имя Цезаря и назывались «Юлианскими законами» (lex Julia), а другие предлагались его сторонниками из числа трибунов. Наиболее заметным из них был Публий Ватиний, которого наши источники рисуют как обаятельного мошенника. Однажды он привел толпу к дому Бибула и попытался заставить его выйти на улицу и публично объявить о неблагоприятных знамениях, о которых он постоянно твердил, чтобы сорвать мероприятия Цезаря. Ходили даже разговоры о его аресте. Ватиний поддерживал Цезаря, но было бы неправильно считать его орудием в руках консула; как и другие сенаторы, он имел собственные интересы и устремления. Он помогал Цезарю, так как это приносило ему личную выгоду, включая долю в компаниях по сбору налогов, о которых упоминалось выше. По словам Цицерона, спустя годы Цезарь иронично подметил, что во время своего трибуната Ватиний ничего не делал бесплатно [30].

Несмотря на бурную законодательную деятельность в 59 г. до н. э., Цезарь находил время и для других дел. Он по-прежнему страстно любил Сервилию и подарил ей жемчужину стоимостью 1 500 000 денариев, возможно, оплаченную из взятки, полученной от Птолемея. После развода с Помпеей в 62 г. до н. э. Цезарь оставался холостяком. Ни один из источников не сообщает нам, было ли у них с Сервилией желание пожениться. Поскольку развод с Силаном и союз с Цезарем требовали одобрения Катона, такой брак представлялся крайне маловероятным. Юлия, единственный ребенок Цезаря, уже достигла совершеннолетия, и в конце апреля или начале мая 59 г. до н. э. состоялись две свадьбы. Цезарь взял в жены Кальпурнию, дочь Луция Кальпурния Пизона, который считался фаворитом на консульских выборах следующего года и мог одержать легкую победу при поддержке триумвиров. Такой маневр обеспечивал Цезарю сочувственно настроенного преемника, который мог бы защищать его интересы. Брак был удачным в политическом отношении и, насколько мы можем судить, относительно счастливым, хотя большую часть времени супруги проводили порознь, так как Цезарь провел почти весь остаток своей жизни в военных кампаниях вдали от Рима. Второй брак был заключен между Юлией и Помпеем Великим, политическим союзником ее отца. Помпей был на шесть лет старше Цезаря, соответственно намного старше Юлии, следовательно, и разница в возрасте между мужем и женой считалась очень большой даже по римским меркам. Он тоже развелся со своей последней женой из-за ее неверности (помимо других любовников, она изменяла Помпею с его новым тестем). Этот брак имел явный политический оттенок, и о нем было объявлено внезапно. Юлия уже была обручена с Квинтом Сервилием Цепионом, и ее свадьба с ним должна была состояться всего лишь через несколько дней. Естественно, Цепион был недоволен этим разрывом и попытался женить Помпея на собственной дочери Помпее, что в свою очередь привело к разрыву ее помолвки с Фаустом Суллой, сыном диктатора. Создание такой тесной семейной связи между Цезарем и Помпеем обычно рассматривается как признак сомнения консула в преданности своего союзника. Дион Кассий и другие авторы определенно считали, что инициатива исходила от Цезаря. Он приложил много усилий для проведения законов, выгодных Помпею, и нуждался в могущественных друзьях, которые оставались бы в Риме, когда он сам уедет в провинцию. Цезарь также должен был заручиться поддержкой Помпея, чтобы обеспечить себе хорошую провинцию после окончания консульского срока. Вместе с тем брак может служить и указанием на успех триумвирата. Цезарь доказал свои способности, и теперь можно было установить более прочную связь с ним. Новая жена Помпея была юной, умной, привлекательной и во многом унаследовала отцовское обаяние. Судя по всему, сорокасемилетний муж воспылал страстной любовью к своей молодой супруге. Она ответила на его чувство, и их брак несомненно можно назвать счастливым. Помпей всегда любил обожание других людей и с готовностью отвечал преданностью на преданность [31].

ОТВЕТНЫЙ УДАР

С середины апреля почти до конца мая большинство сенаторов уезжали из Рима и посещали свои сельские поместья. В результате в это время года очень редко проводились заседания сената или народные собрания. Еще до начала этих неофициальных «каникул» Цезарь выдвинул на обсуждение другой аграрный закон, непосредственно касавшийся общественных земель в Кампании, исключенных из предыдущего законопроекта. Комитет, образованный на основе первого закона, уже был избран и приступил к работе. Возможно, члены комитета столкнулись с нехваткой других общественных земель, которые можно было бы приобрести в кратчайшие сроки. С другой стороны, Цезарь с самого начала мог понимать, что первый закон окажется недостаточно действенным и придется прибегнуть к более решительным мерам. Если он понимал это, мы можем получить более ясное представление о том, действительно ли он надеялся на поддержку сената или просто хотел выставить сенаторов в невыгодном свете перед избирателями. Теперь 20 000 граждан — или, вернее, 20 000 семей, поскольку право на землю предоставлялось лишь женатым мужчинам, имевшим трех или более детей, — были выбраны среди римской бедноты и переселены на фермы в Кампании. По всей видимости, этим процессом руководили члены того же комитета, который был ответственным за исполнение первого закона. Интересно обратить внимание на особое отношение к семейным мужчинам, имеющим детей. Именно они составляли основу колонизаторских проектов во времена Римской империи и считались самыми надежными и трудолюбивыми колонистами. Сенаторов снова заставили торжественно поклясться, что они будут исполнять этот закон и не стремиться к его отмене [32].

Примерно в то же время трибун Ватиний выступил с предложением наделить Цезаря особыми полномочиями на пять лет, объединив для этой цели две провинции: Иллирию и Цизальпийскую Галлию. В этих провинциях, расположенных в удобной близости от Италии, размещались три легиона. Помимо этого, Цезарь получил право набирать собственных легатов, один из которых должен был иметь ранг претора. Оба закона были приняты, вероятно, в конце мая. По результатам сенатского голосования провинция Цезаря была расширена, и в ее состав вошла Трансальпийская Галлия, ставшая вакантной после смерти ее губернатора Метелла Целера, который заболел и умер, даже не успев достигнуть места своего назначения. Пятилетний командный пост с мощной армией (в Трансальпийской Галлии стоял еще один легион) и возможностями ведения военных действий на Балканах или в самой Галлии, где уже несколько лет назревали беспорядки, — именно этого и добивался Цезарь.

Но, хотя каждый из триумвиров достиг своей цели, их успех еще не был надежно закреплен, и сохранялась опасность того, что враждебные отношения между ними могут привести к противостоянию в будущем. По наихудшему из возможных сценариев один или оба консула, которые будут избраны в ближайшие годы, могли объявить недействительными все законы, принятые во время консульства Цезаря. Триумвиры все еще нервничали и болезненно реагировали на любую открытую критику в свой адрес.

В начале апреля Гай Антоний, бывший консул и коллега Цицерона, был обвинен в вымогательстве во время своего пребывания в Македонии на посту губернатора этой богатой провинции. На самом деле именно Цицерон в 63 г. до н. э. получил в управление Македонию, но добровольно передал ее Антонию, чтобы заручиться его поддержкой в подавлении заговора Катилины. Хотя оратор придерживался невысокого мнения об Антонии и, вероятно, догадывался о его вине, он решил защищать его. При поддержке Цезаря и Красса сторона обвинения одержала победу, и Антоний отправился в добровольную ссылку. Выступая в его защиту, Цицерон совершил ошибку, открыто критикуя триумвиров и жалуясь на бедственное состояние Римской республики. Это произошло утром, а во второй половине дня его личный враг Клодий (тот самый человек, который тайком проник на праздник Bona Dea, чтобы совратить Помпею, жену Цезаря) был переведен из патрициев в плебеи. Цезарь, как верховный понтифик, руководил церемонией по изменению статуса, на которой присутствовал и Помпей как член коллегии авгуров. Клодий безуспешно стремился стать плебеем в течение нескольких лет, так как хотел выставить свою кандидатуру на должность трибуна, запретную для патрициев. Он уже привык произносить свое имя на простонародный манер, т. е. называл себя Клодием вместо Клавдия. Словно для того чтобы подчеркнуть фарсовый характер этой церемонии, плебей, усыновивший Клодия, оказался младше, чем он сам [33].

Цицерон провел остаток года в метаниях между крайней нервозностью и оптимизмом. До конца апреля он «затаился» (по его собственному выражению) на своей вилле в Антии. Он был не одинок в своем поведении, так как многие сенаторы попросту покинули Рим, и количество голосующих на заседаниях сената заметно уменьшилось. Говорят, однажды Цезарь спросил пожилого сенатора, почему в зале так мало людей. Старик, некий Кансидий, ответил, что они боятся вооруженных сторонников Цезаря. Когда консул спросил, почему сам Кансидий продолжает ходить на заседания, тот ответил, что ему уже нечего бояться, так как жить осталось недолго. Цицерон приветствовал принятие второго закона о земле, названного Кампанским законом, поскольку считал, что это событие приведет к отчуждению многих сенаторов от триумвирата. Перед отъездом в Галлию Цезарь предложил ему пост легата, но ни это, ни другие соблазнительные предложения не поколебали его уверенности в том, что триумвиры действуют неправильно. Цицерон также испытывал некоторую неприязнь по отношению к Катону, лишь ухудшившему положение своими поступками в начале года, и к видным аристократам, на чью поддержку он больше не мог рассчитывать в случае открытого противостояния с Цезарем и Помпеем. В конце апреля у него появилась надежда на изменение политической ситуации, и в своем письме к Аттику он написал, что «если власть сената была ненавистной, можно догадаться, что произойдет теперь, когда она перешла не к народу, а к троим честолюбцам. Вскоре ты увидишь, как вознесут хвалу не только тем, кто вел себя безупречно, но даже Катону со всеми его ошибками» [34|.

Восемнадцатого апреля Цицерон узнал, что Клодий собирается выставить свою кандидатуру на пост трибуна и публично заявляет, что отменит все законы, принятые Цезарем. Вероятно, это произошло потому, что он лишился заманчивого назначения в Египет и получил менее привлекательное — в Армению. Поползли слухи, что Цезарь и Помпей отрицают свое участие в церемонии «усыновления» Клодия. Это был хороший знак для Цицерона, но в мае он нелицеприятно писал друзьям о Помпее и даже намекнул на его тиранические устремления. Позднее в том же году один молодой сенатор открыто предъявил Помпею сходное обвинение на форуме и едва не подвергся избиению, хотя и неясно, кто выступил зачинщиком — сторонники триумвиров или простые горожане. Описание, данное Цицероном этому человеку, Гаю Катону («юнец, ничего не смыслящий в политике, но все же... Катон»), свидетельствует о том, какое большое значение в Риме придавалось знаменитому имени [35].

По свидетельству Цицерона, в начале лета самым громогласным оппонентом триумвиров был Гай Скрибоний Курион, сын консула 76 г. до н. э. Как и Гай Катон, Курион был еще молодым человеком; поразительно, что триумвиры почти не столкнулись с открытой критикой со стороны более заслуженных сенаторов и бывших магистратов. Это служит очередным признаком слабости сенаторской элиты главным образом вследствие гражданской войны и других недавних беспорядков. Впрочем, протесты иногда раздавались со стороны обычных граждан. Помпея освистали, когда он занял почетное место на играх, проведенных Габинием — тем самым человеком, который на посту трибуна обеспечил ему командную должность на море для войны с пиратами и впоследствии служил его легатом. Во время исполнения театральной постановки одного актера громко приветствовали, когда он выразительно произнес реплику: «Ты велик благодаря нашей нищете», — явно направленную в адрес Помпея Великого. Как свидетельствует Цицерон:

«Когда вошел Цезарь, ликование смолкло, но затем молодой Курион последовал за ним, и раздалась овация, подобная той, которую Помпей слышал в день своего триумфа. Цезарь был крайне возмущен. Говорят, что, когда Помпей находился в Капуе, он получил письмо. Они [члены триумвирата] недовольны всадниками, вставшими и приветствовавшими Куриона; похоже, теперь они стали врагами всех и каждого» [36].

Многие римляне с удовольствием читали язвительные и часто непристойные пасквили Бибула, вывешиваемые на форуме. Нескрываемый интерес к этим сочинениям не следует рассматривать как признак особой симпатии к консулу, запершемуся в стенах собственного дома; политическая сатира во все времена часто забавляла даже тех, кто не соглашался с ней. Римляне обладали грубоватым чувством юмора и приветствовали непристойные шутки.

Цезарь постоянно служил мишенью для оскорблений со стороны своего коллеги, но, судя по всему, это мало волновало его. С другой стороны, самолюбивый Помпей тяжело переносил критику и 25 июня выступил на форуме с речью в защиту своего доброго имени. Цицерон счел это зрелище патетичным, так как надеялся возобновить дружбу с человеком, которого он так часто восхвалял, но отметил, что Помпею в итоге всего лишь удалось привлечь еще большее внимание к памфлетам Бибула. В то время Помпей постоянно заверял Цицерона, что ему не следует опасаться Клодия. Последний, по всей видимости, отложил свои нападки на законы Цезаря, если вообще рассматривал всерьез такую возможность, и уже не претендовал на пост трибуна. Осенью Цицерон считал (или, возможно, ему хотелось в это верить), что Помпей сожалеет о беспорядках, учиненных в начале года, и о своем отчуждении от сенаторской элиты [37].

В конце лета или в начале осени произошел странный эпизод, который до сих пор остается не вполне понятным. Веттий, который в 62 г. до н. э. обвинил Цезаря в соучастии в заговоре Катилины, но получил в награду за свои труды лишь побои и тюремное заключение, выступил перед сенатом и объявил о подготовке нового «заговора». Он сдружился с Курионом и впоследствии поведал ему о своих планах убийства Помпея — или, согласно другому варианту, Помпея и Цезаря. Курион сообщил об этом своему отцу, который немедленно связался с Помпеем, и Веттия призвали к ответу на заседании сената. Там он обвинил Бибула в подстрекательстве Куриона с целью убить Помпея, а возможно, и Цезаря. Он назвал имена нескольких других заговорщиков, в том числе Брута, сына Сервилии, которому еще не исполнилось тридцати лет. Брут и по крайней мере один из других названных людей мог иметь мотив убийства, так как Помпей казнил его отца во время гражданской войны. Предполагалось, что один из слуг Бибула принес кинжал, которым собирались воспользоваться молодые заговорщики. В то время Цицерон полагал, что за Веттием стоит Цезарь, хотевший нейтрализовать Куриона за критику триумвиров. Впрочем, крайне маловероятно, что Цезарь мог желать смерти сыну своей любовницы. Сам Курион искусно защищался от нападок, а Помпей несколько месяцев назад уже поблагодарил Бибула за предупреждение о готовящемся на него покушении. К истории Веттия отнеслись с большим подозрением, и он был помещен под стражу за то, что, по его собственному признанию, нашел спрятанный кинжал на форуме[51]. На следующий день Цезарь и Ватиний вызвали его на народное собрание перед рострой. На этот раз Веттий не упоминал о Бруте. Цицерон, без сомнения намекавший на отношения Цезаря с Сервилией, саркастически заметил, что «ночная просьба была удовлетворена» [38]. Вместо этого Веттий объявил о причастности к заговору Лукулла и ряда других людей, в том числе зятя Цицерона. Никто не поверил ему, и его отдали под суд, но он был обнаружен мертвым в своей камере еще до начала процесса.

Причина смерти Веттия остается неясной. По словам Плутарха, ее назвали самоубийством, но на его шее остались отметины от удушения. Светоний, заявлявший о причастности Цезаря к этому темному делу, говорит, что Веттия отравили по его приказу. Спустя несколько лет Цицерон винил в этом эпизоде Ватиния, а не Цезаря. Современные ученые расходятся во мнениях о том, кто на самом деле стоял за смертью Веттия. Некоторые обвиняли Цезаря, другие выдвигали предположения о роли Клодия и даже самого Помпея. С одной стороны, этот эпизод должен был доставить Помпею немало беспокойства, так как он всегда боялся гибели от руки убийцы, и укрепить его верность триумвирату, несмотря на град оскорблений со стороны Бибула. Упоминание имени Брута свидетельствует о том, что Цезарь едва ли был движущей силой этой аферы. Скорее всего он просто решил извлечь выгоду из нее, когда она была раскрыта. Поскольку на второй день Веттий не упомянул о Бруте, это значит, что он находился под давлением. Веттий вполне мог действовать по собственной инициативе, движимый желанием вернуть былую популярность или в надежде укрепить свое благосостояние наградой, положенной для осведомителя. Цезарь явно попытался использовать его, но быстро осознал, что выгода будет минимальной и на Веттия нельзя полагаться. Нельзя исключить, что он распорядился убить заключенного, который в конце концов пытался очернить его имя в прошлом, но теперь это уже нельзя доказать [39].

Бибулу удалось перенести выборы консулов с июля на октябрь. Но, несмотря на то что он имел право руководить этой процедурой, он остался дома и задача по проведению выборов была возложена на Цезаря. Консулами 58 г. стали Кальпурний Пизон, новый тесть Цезаря, и Габиний; оба они благосклонно относились к триумвирам. Развитие событий в следующие месяцы имело чрезвычайно важное значение для Цезаря, так как чем дольше соблюдались его законы, тем труднее было бы усомниться в них в будущем. В конце своего консульского срока Цезарь проводил большую часть времени в Риме или в его окрестностях, наблюдая за происходящим. Клодий все-таки стал трибуном, но поскольку его нынешний плебейский статус был тесно связан с правомочностью действий Цезаря на посту консула, то теперь он прилагал все усилия, чтобы подтвердить их законность. По свидетельству Диона Кассия, он запретил Бибулу произносить речь в последний день его консулата (точно так же как Метелл Непот помешал Цицерону в конце 63 г. до н. э.). Двое из новых преторов обрушились с нападками на Цезаря, и он ответил на их критику в сенате. Три речи, произнесенные им в ходе дебатов, впоследствии были опубликованы и стали основой для защиты и оправдания его действий в 59 г. до н. э. К сожалению, они не сохранились. После трехдневного заседания сенат так и не пришел к определенному решению. Попытка одного из новых трибунов выдвинуть обвинение против Цезаря была блокирована большинством членов коллегии. Цезарь наконец отбыл в Галлию лишь в марте 58 г., когда там возникла ситуация, требующая его пристального внимания [40].

Цезарь многого достиг за время своего консулата. Была запущена широкомасштабная программа распределения земель, работавшая до конца десятилетия. Помпей законодательно подтвердил свое «Восточное уложение», а Красс добился поблажек для сборщиков налогов. Цезарь, объединившийся с двумя другими членами триумвирата, смог добиться этого, несмотря на противодействие, которое не смогли преодолеть его первые примирительные шаги. Это был бурный год, и трения между оппонентами не раз достигали высокого накала. Цицерон в своих письмах выражал опасения перед тиранией и наступающей гражданской войной. Ни того ни другого не произошло, но многие соглашения и прецеденты, регулировавшие общественную жизнь, подверглись огромному давлению и во многом утратили свою силу и авторитет. Решимость Бибула и Катона любой ценой воспрепятствовать Цезарю причинила не меньше ущерба, чем его собственная решимость любой ценой настоять на своем. Цезарь одержал временную победу и получил возможность обессмертить свое имя на военном поприще. Если его военные успехи будут достаточно впечатляющими (а Цезарь не сомневался в этом), то даже самые непримиримые оппоненты будут вынуждены признать его великим — возможно, даже величайшим — слугой Республики и некоторые сомнительные решения, принятые во время его консулата, будут забыты или прощены. По закону Ватиния (lex Vatinia) он получал Иллирию и Цизальпийскую Галлию, а впоследствии к его провинции была добавлена Трансальпийская Галлия. Воодушевленный этим успехом, Цезарь объявил в сенате, что поскольку «он исполнил свое величайшее желание, к великому горю своих врагов, то теперь сложит гору из их голов». Неизвестно, было ли это умышленной двусмысленностью, но один сенатор язвительно заметил, что такая задача может оказаться непосильной для женщины, имея в виду старую историю о Цезаре и Никомеде, снова увидевшую свет благодаря памфлетам Бибула. Цезарь добродушно ответил, что это будет нетрудно, так как «Семирамида, царица Сирии и амазонок, в былые дни властвовала почти над всей Азией». Этот эпизод, показывающий уверенность и самодовольство Цезаря, будет хорошим эпилогом для рассказа о событиях 59 г. до н. э. [41].