X ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ И НАЕМНИКИ: ПЕРВЫЕ КАМПАНИИ 58 ГОДА ДО Н. Э.

«В то время страх перед войной в Галлии был главной темой разговоров в Риме, ибо «наши братья» эдуи недавно проиграли сражение, а гельветы, без сомнения, готовились к войне и совершали набеги на нашу провинцию».

Цицерон, 15 марта 60г. до н. э. [1]

Двадцать восьмого марта 58 г. до н. э. народ гельветов стал собираться на берегах реки Роны около Женевского озера. В начале этого большого переселения якобы участвовало до 368 000 человек. Примерно одну четверть из них составляли мужчины, способные сражаться, а остальную часть — женщины, дети и старики. Они хотели покинуть свои поселения в нынешней Швейцарии и откочевать к западному побережью Галлии, где собирались поселиться на новых, более обширных и плодородных землях. Их путь лежал через римскую провинцию Трансальпийская Галлия. Весть о грядущем переселении достигла Цезаря еще в начале месяца и побудила его немедленно отправиться в свою провинцию. До тех пор он ожидал неподалеку от Рима, внимательно наблюдая за схватками в сенате и на форуме. Гельветы решили пройти через Трансальпийскую Галлию, по самому простому маршруту к месту их назначения. Северная граница огромной провинции Цезаря оказалась под угрозой, и общественное мнение не могло благосклонно отнестись к проконсулу, который медлил у стен Рима, когда в регионе, находившемся под его командованием, назревал опасный кризис. Цезарь поспешил на север с феноменальной скоростью, часто поражавшей его современников. Покрывая в среднем 90 миль в день, он прибыл к берегам Роны уже через восемь дней. Наступающий кризис мог оказаться благоприятной возможностью для него [2].

Переселение было не результатом внезапного порыва, но итогом многолетней подготовки. Его задумал Оргеториг, которого Цезарь назвал «первым по знатности и богатству» в племени, но, по-видимому, вождь играл на уже существующем недовольстве. Гельветы были многочисленным и воинственным народом, но стесненным природными условиями: горами на севере, римской провинцией за Роной на юге и Рейном на востоке. «Все это мешало им расширять район своих набегов и вторгаться в земли соседей; как люди воинственные, они этим очень огорчались» [3]. Набеги в Галлии были повсеместным явлением, и в сущности гельветы желали получить более удобную базу для своих грабительских вылазок. Как бы то ни было, по утверждению Цезаря, Оргеториг имел личные мотивы и считал, что объединение племени для этой цели поможет ему сделаться верховным правителем. Гельветы, как и многие другие племена, отказались от монархии и управлялись советом вождей или «магистратов». Оргеториг победил многих других знатных соперников и приобрел значительную власть и поддержку. В то время даже чеканились монеты с его именем в латинской форме ORCITIRIX. С одобрения вождей племени он направился с дипломатической миссией к другим племенам, чтобы подготовить путь к переселению. Обнаружив, что проще договориться с отдельными вождями, а не с «магистратами» или племенными советами, он заключил соглашение с Кастиком из племени секванов и Думноригом из племени эдуев. Оба племени господствовали в центральной Галлии, и гельветы собирались пройти через их территории или у самой ее границы во время своего похода на запад. Их поддержка или даже невмешательство имели важное значение для гельветов, которым предстояло обосноваться на новом месте.

Оргеториг поощрил надежды Кастика и Думнорига на верховную власть в их собственных племенах и скорее всего пообещал им поддержку гельветских воинов после переселения. Отец Кастика фактически был единоличным правителем секванов, и сенат официально признавал его «другом римского народа». Думнориг был младшим братом друида Дивитиака и имел много сторонников в своем племени. Три вождя принесли тайную клятву (что всегда было зловещим признаком в глазах римлян) и обязались помогать друг другу в своих предприятиях. Думнориг также женился на дочери Оргеторига, подтвердив свою приверженность брачным союзом: его мать уже была замужем за вождем битуригов, а его сводная сестра и другие родственницы женского пола — за различными вождями соседних племен. Объединившись, эти три вождя сильнейших племен центральной Галлии полагали, что никто не в силах противостоять им [4].

Гельветы подошли к делу со всей основательностью. Их вожди рассудили, что подготовка к походу должна занять как минимум два года: 60 и 59 гг. до н. э. Отовсюду собирали тягловый скот, частично купленный или захваченный у соседей, и засевали все имеющиеся пахотные земли, чтобы обеспечить людей запасами зерна на долгую дорогу. Тревожные сообщения о замыслах гельветов, достигшие Рима, без сомнения, были направлены дружественно настроенными вождями племен, а также губернатором Трансальпийской Галлии. В 60 г. до н. э. было решено отправить в Галлию большую делегацию, включавшую ряд людей, хорошо знакомых с этим регионом и имевших семейные связи с местными племенами. Они вступили в контакт с германским вождем Ариовистом, прибывшим в Галлию на помощь секванам против их соперников, но теперь поселившимся вместе со своими воинами и их семьями на большом участке племенных земель. Нам мало что известно о других направлениях деятельности римской делегации, но положение вскоре изменилось в благоприятную сторону для Рима. Несмотря на дипломатические успехи Оргеторига, до гельветов дошли слухи о его более честолюбивых помыслах, и он предстал перед судом за попытку узурпации власти. Наказанием за это преступление была смерть на костре, поэтому Оргеториг решил провести акцию устрашения. В день, назначенный для суда, он прибыл в сопровождении своих воинов, данников и всех соплеменников, имевших перед ним общественные или долговые обязательства. Таким образом, он привлек на свою сторону более 10 000 человек — вероятно, одну восьмую от общего количества боеспособных мужчин среди гельветов. Это была схватка между нарождающимися государственными учреждениями и традиционным укладом племенного строя. Разумеется, суд не мог состояться при таких обстоятельствах, но другие вожди племени не устрашились и объявили всеобщий военный сбор, чтобы раз и навсегда разделаться со своим соперником. Впрочем, еще до начала братоубийственной гражданской войны Оргеториг умер; ходили слухи, что он покончил с собой. Его смерть никак не повлияла на решение, принятое племенем, и подготовка к переселению продолжалась полным ходом. Возможно, римляне не вполне осознавали, что процесс переселения гельветов уже приведен в движение, несмотря на гибель его инициатора. В мае 60 г. до н. э. Цицерон полагал, что крупную войну в Галлии удалось предотвратить, к неудовольствию консула Метелла Целера, который получил Трансальпийскую Галлию в качестве своей провинции [5].

Цезарь объяснял переселение как результат общего стремления племени к захвату более удобной территории для набегов на соседей и личных амбиций Оргеторига. Не все ученые полностью соглашались с этим и намекали на то, что он скрывал правду ради оправдания собственных действий. К примеру, они отмечают, что в «Записках» не упоминается об Ариовисте, который сражался за секванов и впоследствии поселился на их землях. Это приводит к предположению, что гельветы в первую очередь были готовы поспособствовать другим племенам в разгроме Ариовиста и вытеснении германцев со своих земель. Сторонники теории «заговора» рассуждают о том, что Цезарь нуждался в нейтралитете или даже содействии Ариовиста, чтобы усмирить гельветов в 58 г. до н. э. После того как они были разгромлены, он вероломно обрушился на германцев и выдворил их из Галлии. Согласно этой версии, Цезарь не хотел, чтобы гельветы сами выгнали Ариовиста и таким образом лишили его оправдания за вмешательство во внутренние дела Галлии [6].

Все эти выводы сделаны задним числом и звучат неубедительно. Во-первых, практически невероятно, что Цезарю могло бы сойти с рук такое явное и умышленное искажение фактов с учетом того, что его записки были объектом пристального изучения хорошо осведомленной и враждебной критики. Также маловероятно, что в Риме с одобрением отнеслись бы к изгнанию Ариовиста гельветами. Трансальпийская Галлия граничила с территориями эдуев и секванов, которые имели статус союзников. Ариовист недавно тоже был назван «другом римского народа». Сама провинция недавно пострадала от крупного мятежа аллоброгов, и ей требовалась стабильность для восстановления торговли и сбора налогов. Прибытие сильного племени угрожало нарушить сложившуюся систему союзных обязательств. Существовал и вопрос о том, что должно было произойти с родиной гельветов после их ухода. Если заброшенные земли будут заселены новоприбывшими — возможно, другим германским племенем — то это будет представлять новую угрозу для римской провинции. В целом римляне с подозрением относились к переселениям народов, широко распространенным в Европе железного века, и старались препятствовать таким миграциям на территориях, граничивших с их собственными провинциями. И наконец, создание союза, не зависевшего от Рима, не было в интересах галльских племен.

Таким образом, Цезарь имел достаточно причин для вмешательства, даже если бы гельветы собирались сражаться с Ариовистом, и не нуждался в сокрытии фактов. Его собственные записи выглядят гораздо более правдоподобно. Кастик и Думинориг полагали, что они выиграют от прибытия переселенцев, и несомненно ожидали поддержки со стороны Оргеторига против своих оппонентов, будь то чужеземных или в собственном племени. Вожди секванов, с самого начала пригласивших Ариовиста в Галлию, и многие другие вожди, обращавшиеся к Цезарю за помощью в следующие годы, исходили из таких же побуждений. Умение заручаться помощью мощной внешней силы повышала престиж вождя и в случае необходимости могла стать прямой военной поддержкой. Было бы заблуждением говорить о проримски или антиримски настроенных фракциях внутри племен (или, если уж на то пошло, о прогерманских или антигерманских фракциях). Каждый отдельный лидер стремился заручиться любой поддержкой, которую считал наиболее выгодной для себя, и все они участвовали в борьбе за главенство в племени. Некоторые вожди и правящие советы некоторых племен решили, что лучше объединиться с Римом и Цезарем, а их соперники поступили иначе [7].

Однако весной 58 г. все указывало на то, что Цезарь совершил роковую ошибку в своих расчетах. Возможно, его застало врасплох выдвижение гельветов, а может быть, для него стал неожиданностью масштаб их переселения. Под его командованием находилось четыре легиона, но лишь один из них стоял в Трансальпийской Галлии. Остальные три легиона были расположены в окрестностях Аквилеи, на границе Цизальпийской Галлии. Неизвестно, кто расположил там эти войска, но даже если это был другой полководец, то Цезарь не предпринял попыток изменить эту диспозицию. Даже во время ускоренного марша к Роне он не потрудился выслать новые приказы командирам этих легионов. Трудно избежать вывода, что он еще лелеял планы своей балканской кампании. Вероятно, лишь после прибытия в окрестности Женевы он смог оценить полный масштаб проблемы. Гельветы и союзные кланы, сопровождавшие их в походе, нагрузили свои пожитки на телеги и двинулись вперед с отчаянной решимостью. За собой они оставили дымящиеся руины своих городов и поселков, намеренно преданных огню, чтобы никто не дрогнул и не оглянулся назад, если путешествие станет слишком трудным. Возможно, Цезарь преувеличивал, когда говорил о том, что все поселения были сожжены дотла и позади не осталось ни одного человека, но не вызывает сомнения, что решение было принято подавляющим большинством.

Цифра в 368 000 человек, по словам Цезаря, была взята из захваченных списков, сделанных самими гельветами с использованием греческих символов (галлы обычно пользовались кельтским языком для надписей, но греческий алфавит был широко распространен в южной Галлии, что свидетельствует о значительном влиянии города Массилия). К любым цифрам, обнаруженным в древних текстах, нужно относиться с определенной осторожностью, поскольку они могли подвергнуться искажениям за долгие века при неоднократном копировании манускриптов. Во многих подобных случаях желание римлян исчислить военную победу количеством убитых врагов и захваченных городов приводило к умышленным преувеличениям. Это действительно очень большая цифра, подразумевающая значительно более высокую плотность населения, чем могло быть даже в перенаселенном регионе, жители которого стремятся покинуть его. Однако в конечном счете мы очень мало знаем о населенности различных регионов в то время, и было бы неразумно проявлять излишний догматизм. Если мы отвергнем цифру, названную Цезарем, нам будет нечем заменить ее. Современные «более правдоподобные» предположения навсегда останутся лишь гипотезами. И наконец, даже если Цезарь преувеличивал или искренне заблуждался, огромное количество людей и животных все же снялось с обжитых мест — вероятно, многими отдельными группами, а не одной чрезвычайно длинной колонной, что представляло бы огромную проблему в смысле прокормления такого большого количества людей и животных. Однако в определенных местах, таких как речные переправы и горные перевалы, разные группы должны были сближаться друг с другом [8].

Вряд ли Цезарь точно знал, сколько переселенцев собираются переправиться через реку и вступить в его провинцию, но их количество далеко превосходило единственный легион, имевшийся в его распоряжении. Одним из своих первых приказов он велел легионерам разрушить мост через реку в окрестностях Женевы. Он также постарался собрать как можно больше местных войск; известно, что галльские племена выделили ему в помощь отряды конницы. Вскоре после прибытия Цезаря его посетила делегация гельветских вождей, попросивших разрешения на проход через римскую провинцию и пообещавших, что они не будут заниматься грабежом по пути. Цезарю не хотелось давать такое разрешение. В своих «Записках» он пользуется этой возможностью и напоминает читателям о битве, состоявшейся около пятидесяти лет назад, когда один из гельветских вождей разгромил римскую армию. С точки зрения римлян, это было неспровоцированное нападение, усугубленное тем, что выживших заставили пройти под ярмом из скрещенных копий — унижение, символизировавшее утрату статуса воина. Это произошло в 107 г. до н. э., когда римские армии потерпели ряд сокрушительных поражений от кимвров и тевтонов. Цезарь хотел возродить ужас событий того смутного времени, еще сохранявшийся в живой памяти, среди своих римских читателей. Потом их можно было заверить, что теперь на их защиту встал родственник Мария.

Но сначала Цезарь не имел ни средств, ни возможностей для нападения. Он тянул время и говорил послам гельветов, что должен обдумать их предложение и сообщит о своем решении, если они вернутся к апрельским идам (13-е число), т. е. через одну или две недели. Тем временем он отправил легионеров на строительство оборонительных сооружений вдоль римского берега Роны, от Женевского озера до подножия Юрских гор. Этот первый из многочисленных инженерных подвигов, совершенных его армией, был осуществлен в сжатые сроки. На протяжении 19 римских миль (немного меньше современной мили, или 1,48 км) они воздвигли земляной вал высотой около 9 метров. В стратегических пунктах возможной переправы через реку вал был укреплен фортами, где стояли отряды легионеров и других войск, собранных Цезарем. Возможно, вал не был полностью непрерывным и имел бреши там, где естественные элементы ландшафта гарантировали невозможность переправы, но у нас недостаточно сведений, подтверждающих это предположение. Такая оборонительная линия не была новшеством для римской армии этого периода. Красс воспользовался сходным укрепленным барьером в своей кампании против Спартака, и Помпей делал то же самое в войне с Митридатом. Земляной вал представлял препятствие, которое по меньшей мере сковывало движение противника, но также служило зримым свидетельством намерений и решимости его создателей [9].

Когда гельветы вернулись за решением Цезаря, он невозмутимо объявил, что «согласно с римскими обычаями и историческими прецедентами он никому не может разрешить проход через провинцию, а если они попытаются сделать это силой, то он сумеет их удержать» [10]. Спешно возведенные укрепления демонстрировали, что он не бросает слов на ветер.

Как бы то ни было, такая огромная масса людей не могла внезапно изменить свою цель и направление движения. Долгий период ожидания у реки тоже не прошел даром, и многие гельветы были исполнены решимости идти вперед, особенно после добровольного разрушения своих жилищ. Небольшие группы начали переправляться через Рону либо через брод, либо на плотах вместе со своими животными и повозками. Возможно, это были намеренные попытки вождей попробовать на прочность оборону Цезаря, но вероятнее всего, они отражали слабость центральной власти и индивидуальную независимость, характерную для многих галльских племен. В любом случае линия укреплений не подверглась полномасштабной атаке. Переправа обычно происходила ночью под покровом темноты, но несколько особенно смелых отрядов рискнули переправиться в дневное время суток. Все попытки оказались безуспешными, так как воины Цезаря успевали сосредоточиться и встречали каждую группу по очереди, отражая многие атаки метательным оружием еще во время переправы. В конце концов гельветы признали свое поражение, но теперь некоторые вожди решили выбрать другой, более трудный маршрут выхода со своей территории. Этот путь проходил через ущелья и перевалы Юрских гор в земли секванов. Он был бы неосуществимым, если бы последние решили оказать сопротивление, но Думнориг из племени эдуев убедил их пропустить гельветов. Предположительно ему удалось это сделать благодаря собственной репутации и многочисленным родственным связям с влиятельными людьми из племени. Оргеториг умер, но для Думнорига по-прежнему было выгодно обращаться за поддержкой к могущественным гельветам, когда они обустроятся на своей новой родине. Еще до того как гельветы выступили в новом направлении, Цезарь получил сообщение об их планах [11].

«НОВАЯ ВОЙНА»

Вероятно, в этот момент Цезарь наконец решил развернуть полномасштабную военную кампанию в Галлии против гельветов. В своих «Записках» он объясняет, что гельветы планировали поселиться «в стране сантонов, лежащей недалеко от области толосатов, которая находится уже внутри провинции. Цезарь понимал, что в таком случае для провинции будет очень опасно иметь своими соседями в местности открытой и очень хлебородной людей воинственных и враждебных римлянам». Его собственные недавние действия усилили враждебность гельветов, но с точки зрения римлянина его рассуждения были вполне здравыми. Как мы могли убедиться, появление новых поселенцев могло по меньшей мере нарушить существующую систему сдержек и противовесов, где сочетание римской дипломатии и военной силы обеспечивало безопасность провинции. Оставив своего старшего легата Лабиэна командовать укреплениями на Роне (возможно, еще одно указание на то, что гельветы шли многочисленными отдельными группами и для такой огромной массы людей, животных и повозок понадобилось довольно много времени, чтобы повернуть в новом направлении), Цезарь поспешил в Аквилею к своей главной армии. Два новых легиона, Одиннадцатый и Двенадцатый, были набраны и добавлены к трем, уже расположенным там, и одному, оставшемуся на берегах Роны.

При чтении «Записок» складывается впечатление, что это было сделано лишь по прибытии Цезаря, но, принимая во внимание практические сложности набора и организации войск, представляется более вероятным, что он отдал такой приказ заблаговременно. Первоначально войска могли предназначаться для укрепления армии в походе на Балканы, но непосредственная угроза со стороны гельветов предоставила возможность использовать их ближе к дому. Цезарь не имел полномочий для набора новых легионов; только сенат мог разрешить губернатору делать это, но отсутствие конкретных полномочий никогда не останавливало его в прошлом. Еще будучи молодым человеком и частным гражданином, он собирал войска союзников для борьбы с пиратами и противодействия вторжению Митридата в Азию, а в свою бытность пропретором Испании он также собрал десять когорт, что было эквивалентно по численности одному легиону. Не сомневаясь в своем знании подлинных интересов Рима и провинции, Цезарь принимался за дело и доверял своей способности доводить начатое до конца. Поскольку сенат не наделил его полномочиями для формирования новых легионов, он не мог получить из государственной казны средства на оснащение, пропитание и жалованье для солдат. Это означало, что проконсулу придется изыскивать средства из доходов, собранных в своей провинции, и рассчитывать на победные трофеи. Основную массу солдат в новых легионах почти неизбежно должны были составлять жители Цизальпийской Галлии, которые фактически не являлись римскими гражданами и поэтому с формальной точки зрения не могли проходить службу в легионах. В прошлом Цезарь отстаивал желание местных жителей получить полные гражданские права, а в качестве губернатора он неизменно относился к ним так, как если бы они в действительности уже были римскими гражданами. Это был первый яркий пример такой преднамеренной политики [12].

Вскоре Цезарь был готов повести пять легионов обратно в Трансальпийскую Галлию. Наиболее короткий маршрут проходил через Альпы, которые хотя и были окружены римскими провинциями, до сих пор оставались непокоренными. За неделю римская колонна пересекла горы, по пути уничтожая засады местных племен, свирепо отстаивавших свою независимость и возмущенных этим вторжением. Это было суровое начало кампании для необученных рекрутов, но судя по всему, переход состоялся без серьезных потерь. Перевалив через горы, Цезарь прошел на территорию аллоброгов и соединился с войсками, оставшимися в провинции. Теперь в его распоряжении находилось шесть легионов общей численностью 25 000—30 000 человек, большой отряд союзной конницы, вскоре достигший около 4000 человек, и подразделение легковооруженной пехоты. К этому следует прибавить рабов, сопровождавших каждый легион и занимавшихся обслуживанием обоза (некоторые офицеры имели собственных рабов), и, возможно, маркитантов. Всех этих людей нужно было прокормить, не говоря уже о тысячах лошадей, тягловых и вьючных животных. Снабжение армии всегда было одной из главных забот любого полководца. Боевые действия против гельветов развернулись так неожиданно, что у Цезаря почти не осталось времени подготовиться к этой задаче и собрать все необходимое на стратегически размещенных складах в Трансальпийской Галлии. Главная армия, совершившая быстрый марш-бросок из Аквилеи через Альпы, едва ли могла привезти с собой значительные запасы провианта. Весна еще не закончилась, и урожая можно было ожидать лишь через несколько месяцев — в своих «Записках» Цезарь отмечает, что в этом северном регионе урожай созревал довольно поздно, — поэтому армия не могла рассчитывать на хорошую фуражировку на местности, по которой она проходила. Поэтому союзникам Рима, особенно сильному и многочисленному племени эдуев, были направлены послания с требованием подготовить запасы зерна в удобных для войск местах.

Тем временем гельветы вошли в альпийское ущелье в землях секванов и приближались к границе территории эдуев. Делегаты от этого племени явились к Цезарю с жалобами на грабительские набеги переселенцев. По их словам, «эдуи при каждом удобном случае оказывали римскому народу такие важные услуги, что не следовало бы допускать — почти что на глазах римского войска — опустошения их полей, увода в рабство их детей и завоевания их городов». Сходные жалобы поступали от союзного эдуям племени амбарров и от аллоброгов, которые незадолго до этого подняли мятеж и были разгромлены. Неизвестно, были ли эти грабительские набеги умышленно санкционированы вождями гельветов. Даже если этого не произошло, было крайне трудно удержать под контролем огромное племя, разделенное на множество мелких отрядов. Из-за задержек, с которыми им пришлось столкнуться на пути, некоторые переселенцы могли испытывать нехватку припасов, с другой стороны, враждебность могли проявлять и местные жители, испуганные вторжением такого большого количества чужеземцев. Вспышки насилия сами по себе не вызывают удивления, но необходимость защищать своих союзников или мстить за нападение на них для римлян была классическим оправданием агрессивной войны. Это имело вполне практический смысл. Если Рим не мог или не хотел защищать своих друзей, то почему любое племя, особенно недавно пострадавшие аллоброги, должно было стремиться к продолжению союза с ним? Будучи консулом, Цезарь провел закон, регламентирующий поведение губернаторов и ограничивавший их полномочия по выведению армии за пределы своей провинции. В «Записках» он продемонстрировал, что для него было совершенно естественно поступить ровно наоборот [13].

Цезарь поравнялся с переселенцами возле Соны. В течение двадцати дней они переправлялись через реку на плотах и небольших лодках, связанных вместе; три четверти из них уже находились на другом берегу. Здесь мы опять убеждаемся в том, что гельветы двигались не одной упорядоченной колонной, но множеством отдельных групп, рассеянных по местности и собиравшихся вместе в узких проходах. На той же стороне реки, что и римляне, находились тигурины, нанесшие римлянам унизительное поражение в 107 г. до н. э. Цезарь снова напоминает своим читателям об этом разгроме и добавляет, что он лично решил отомстить за него, так как дед его тестя Кальпурния Пизона погиб в том бою. После того как разведчики вернулись к Цезарю с докладами, он решил устроить внезапную атаку и вывел свою армию из лагеря еще до рассвета. Получилась не битва, а резня, так как римляне напали на разбросанные и ничего не подозревавшие группы тигуринов и членов их семей. Многие были убиты, а остальные рассеялись, бросив свои повозки и пожитки. Затем римляне навели мост через Сону и переправились на другой берег за один день [14].

Когда римская армия поравнялась с остальными гельветами, их вожди послали к проконсулу другую делегацию. Снова подчеркивая связь с разгромом 107 г. до н. э., Цезарь утверждает, что ее возглавлял человек, который был полководцем в том году, — некий Дивикон, должно быть, находившийся уже в очень преклонных годах. Племя предлагало поселиться на любой земле, предложенной Цезарем, и пообещало сохранять мир с Римом. Вместе с тем они продемонстрировали, что не напуганы внезапной атакой на тигуринов, и предупредили римлян о необходимости с уважением относиться к их военной мощи, напомнив о битве, состоявшейся полвека назад. «От своих отцов и дедов они научились тому, чтобы в сражении полагаться только на храбрость, а не прибегать к хитростям и засадам, поэтому пусть он не доводит дело до того, чтобы то место, на котором они теперь стоят, получило название и известность от поражения римлян и уничтожения их армии» [15]. Римские читатели должны были почувствовать в этой фразе опасную гордыню варваров и прямой отказ подчиниться власти Рима. Цезарь ответил, что разгром армии Кассия в 107 г. до н. э. произошел лишь потому, что гельветы напали без предупреждения, хотя не находились в состоянии войны с римлянами. Помимо этого старого злодеяния, он напомнил им о недавних нападениях на союзников Рима. Цезарь предостерег их от самоуверенности и сказал, что «бессмертные боги любят давать иногда тем, кого они желают покарать за преступления, большое благополучие и продолжительную безнаказанность, чтобы их горе было еще тяжелее с переменой судьбы» (несмотря на то что Цезарь был верховным понтификом, это одно из очень редких упоминаний о богах в его сочинениях). Лишь если они дадут ему заложников как гарантию своего хорошего поведения и возместят причиненные убытки эдуям и другим племенам, пострадавшим от их набегов, он согласен заключить мир. Дивикон отрезал, что «гельветы научились у своих предков брать заложников и не давать их», и удалился со своей делегацией. Трудно поверить, что Цезарь собирался удовлетворить просьбу гельветов о земле, так как Галлия уже была плотно заселена. Он не имел права выделять кому-либо земли за пределами собственной провинции, и было бы немыслимо поселить в ней. Куда бы ни направились гельветы, они неизбежно причиняли беспокойство, а это было не в интересах римлян [16].

Гельветы двинулись дальше, и Цезарь последовал за ними, послав четырехтысячный конный отряд в авангарде. Среди них была конница эдуев под командованием Думнорига — того самого вождя, который заключил союз с Оргеторигом, а потом помогал гельветам. Союзная конница, которая слишком неосмотрительно выдвинулась вперед, попала в засаду и была разбита конным отрядом гельветов, намного уступавшим по численности противнику. Воодушевленные этим легким успехом, гельветы стали чаще беспокоить римлян нападениями своего арьергарда. Цезарь не хотел ввязываться в многочисленные мелкие стычки, но держал противника под наблюдением и перехватывал любые отряды, отходившие от основной армии для грабежа. Его войско следовало за гельветами, повторяя каждое их движение, так что римский авангард не отдалялся больше чем на пять или шесть миль от их арьергарда. К этому времени Цезарь уже отдалился на некоторое расстояние от своей провинции, и его все больше заботили поиски провианта. Когда он находился возле Соны, это не представляло проблемы, так как провизию доставляли ему на многочисленных барках, двигавшихся по этому торговому маршруту. Однако гельветы отошли в сторону от реки, и он был вынужден сделать то же самое. Эдуи обещали Цезарю зерно — в конце концов, он сражался с противником, вторгшимся и разграбившим их земли, но до сих пор не доставили ни крошки, а повторные запросы не давали результата, несмотря на частые заверения в том, что зерно находится в пути. Через несколько дней запасы провианта должны были подойти к концу. В течение короткого времени солдаты на марше иногда могли обходиться минимальным рационом, но обычно такое бывало возможно только при сильном командире. Цезарь и его воины были еще мало знакомы друг с другом, а одну треть его армии составляли неопытные новобранцы [17].

Перед лицом наступающей катастрофы Цезарь собрал старейшин эдуев во главе с друидом Дивитиаком и неким Диском, недавно занявшим пост вергобрета — ежегодно избираемого верховного «магистрата» племени. Обвиненный Цезарем в нарушении своих обязательств перед армией, которая сражалась ради их защиты, Диск в свою очередь обвинил «авторитетных людей» в племени, которые намеренно задерживали сбор и перевозку зерна. «Раз уж эдуи, — говорят они, — не могут стать во главе Галлии, то все же лучше покориться галлам, чем римлянам: ведь если римляне победят гельветов, то они несомненно поработят эдуев так же, как и остальных галлов». По его словам, эти вожди передавали сведения противнику и угрожали всем, кто осмеливался противостоять им. Диск не называл конкретных имен, но Цезарь уже подозревал, что за мятежными настроениями стоит Думнориг. Он отпустил остальных вождей и провел личную беседу с вергобретом, который проявил большую откровенность и с готовностью подтвердил подозрения проконсула. Думнориг стремился к верховной власти (для него уже были отчеканены монеты с выбитым именем DUBNOREIX, датируемые этим периодом), подкрепленный большим войском, которое он содержал на доходы с налогов на торговлю вдоль Сены. Теперь его сговор с гельветами оказался полностью раскрытым, и Цезарь считал, что у него достаточно доказательств для строгого наказания, но медлил с решением, так как ценил преданность Дивитиака. Поэтому он пригласил друида на еще более откровенный разговор в свою штабную палатку. Он отпустил переводчиков, к чьим услугам обычно прибегал, и положился на Гая Валерия Процилла, аристократа из Трансальпийской Галлии, чей отец добился для своей семьи права на римское гражданство. Цезарь, обладавший значительным опытом выступлений в римском суде, представил факты и обвинения против Думнорига и предложил, чтобы его брат или все племя эдуев призвало его к ответу. Дивитиак рассказал, что его младший брат возвысился только благодаря ему, но теперь смотрит на своего благодетеля как на соперника и желает его гибели. Частично позиция Думнорига вполне объяснима, так как его брат-друид недавно получил пост вергобрета, а закон гласил, что никто из членов его семьи не может претендовать на этот пост до конца его жизни. Тем не менее Дивитиак попросил Цезаря не наказывать его честолюбивого родственника, отчасти из братских чувств, но главным образом потому, что его личная репутация оказалась бы подорванной, если бы он выступил на стороне римлян против собственного брата. Его мольбы были очень настойчивыми и сопровождались слезами. Тогда Думнорига вызвали в штабную палатку и предъявили ему обвинение в присутствии брата. Проконсул сообщил, что собирается дать ему еще один шанс ради старшего брата, но в будущем он должен избегать даже намека на какие-либо подозрения в свой адрес. Такая откровенная дипломатия была довольно обычным явлением в Галлии во времена Цезаря. Как и в римской общественной жизни, многое из того, что предпринимал губернатор, делалось наличном уровне. Цезарь славился в Риме своей способностью прощать былые прегрешения и оказывать услуги. В Галлии он иногда следовал тем же принципам, но не позволял себе наивной доверчивости. После встречи он отдал приказ держать Думнорига под постоянным наблюдением и сообщать о всех его действиях [18].

Хотя препятствие на линии снабжения было устранено, это не послужило мгновенным решением проблемы, так как эдуям понадобилось время, чтобы наладить поставки зерна в армию. Обстоятельства вынуждали Цезаря к быстрому завершению кампании, и в тот же день на совещании с командирами он решил, что такая возможность существует. Его разведчики вернулись с сообщением, что гельветы встали лагерем на расстоянии примерно восьми римских миль, рядом с возвышенностью. Цезарь выслал другой патруль для проведения подробной рекогносцировки с указанием оценить возможность подъема на холм с разных сторон, особенно с дальней стороны от противника. Вернувшись, эти разведчики доложили, что подъем будет легким. Цезарь решил атаковать вражеский лагерь со всеми силами в надежде достигнуть такого же эффекта внезапности, как при нападении на тигуринов. Лабиэн, назначенный командующим двумя легионами (вероятно, наиболее опытными), должен был выступить на рассвете и занять вершину холма. Через два часа Цезарь с остальной армией собирался пройти форсированным маршем восемь миль до вражеского лагеря.

Когда Лабиэн увидит начало наступления, он должен пойти в атаку со своими легионами с вершины холма. Обоим войскам большую часть пути предстояло двигаться по одному маршруту вслед за теми, кто принимал участие во вчерашней разведке и видел местность при дневном свете.

Это был смелый план, но вполне осуществимый с учетом подготовки, которая по своей сути сходна с тактикой современной армии. Цезарь обладал большим опытом налетов и внезапных атак, а не генеральных сражений, так как боевые действия на Испанском полуострове обычно имели ограниченный характер. Марию удалось сходным образом скрыть в засаде сильный вспомогательный отряд в тылу у тевтонов перед битвой при Аквах Секстиевых в 102 г. до н. э. Ночные операции всегда бывают рискованными из-за неразберихи и отставания отдельных частей. В данном случае все началось очень слаженно. Лабиэн со своими легионами исчез во тьме; по истечении назначенного срока Цезарь выступил вперед с главными силами. Конница, возглавлявшая колонну, разослала патрули для прикрытия наступления. Эти разведчики были помещены под командование Публия Консидия, опытного офицера с прекрасной военной репутацией. Он служил при Сулле и Крассе, и ему, по всей видимости, было не менее сорока лет. Цезарь не называет его должности, но возможно, он был трибуном или префектом, хотя иногда встречаются намеки на должность центуриона. Вероятно, он был родственником сенатора Консидия, который в прошлом году объявил, что в отличие от многих других он слишком стар, чтобы беспокоиться о собственной безопасности [19].

На рассвете главная армия находилась лишь в полутора милях от лагеря противника. Лабиэн ждал на занятой позиции, но не имел контакта с Цезарем. Гельветы, как и многие другие племена, относились к разведке местности с некоторым пренебрежением и поэтому пребывали в абсолютном неведении о близком присутствии обеих римских армий. В этот момент Консидий прискакал с сообщением, что холм на самом деле занят не римлянами, а галлами. Он был абсолютно уверен в этом и утверждал, что ясно видел их оружие и знаки. Эта весть означала, что Лабиэн либо заблудился и не смог достичь своей цели, либо попал в засаду и был разгромлен. Так или иначе, гельветы, судя по всему, хорошо подготовились к бою и ждали римлян. Цезарь немедленно остановил продвижение колонны. Он располагал четырьмя легионами, в том числе наименее обученными Одиннадцатым и Двенадцатым. Его солдаты устали после ночного перехода и хотя несомненно были достаточно свежими для атаки на неподготовленного и рассеянного противника, отягощенного пожитками, женщинами и детьми, но едва ли готовыми к генеральному сражению. Атака при таких обстоятельствах подразумевала бои с численно превосходящим противником. Цезарь приказал колонне отступить к ближайшей гряде холмов и выстроил войско в боевой порядок, готовый для отражения любой атаки. Шло время. Проснувшись, гельветы продолжили свой путь, по-прежнему не подозревая о близком соседстве римской армии, разделенной на две части. Лабиэн точно выполнил приказ не атаковать до тех пор, пока он не увидит атаку Цезаря. В любом случае он мало что мог сделать с двумя легионами. Лишь в конце дня разведчики от главной армии связались с Лабиэном и подтвердили, что господствующие позиции занимали римляне, а не гельветы. Цезарю оставалось лишь повести свою армию вслед за гельветами и разбить лагерь в трех милях от них [20].

Это была досадная ошибка, которая могла бы оказаться катастрофической, если бы гельветы смогли оценить ситуацию и атаковали ту или иную часть римской армии порознь. Солдаты Лабиэна занимали особенно уязвимое положение на холме. Цезарь понял, что может доверять здравомыслию и преданности своего старшего легата, но не других офицеров, невзирая на их репутацию. Это был важный урок о риске сложных операций и о роли случайности в военном деле. Цезарь не упоминает о последующем наказании Консидия за опрометчивость, но публикация «Записок» гарантировала, что его позор стал широко известен. В своем повествовании Цезарь возлагает вину на своего подчиненного, что вполне понятно, но тогда его солдаты могли по-иному смотреть на ситуацию. Цезарь отдал приказ, и он же остановил главную армию по ложному донесению, на проверку которого ушло много времени, а два легиона Лабиэна подвергались большой опасности. Преследование гельветов продолжилось, но положение изменилось в худшую сторону. Поступление зерна ожидалось через два дня, но текущие запасы подошли к концу. Обдумав ситуацию, Цезарь решил временно отказаться от осторожного преследования гельветов и отдал приказ отступить к Бирбакту в 18 милях от лагеря. Там он собирался пополнить запасы провианта и снова двинуться на гельветов. Принимая во внимание медленное продвижение противника, было нетрудно снова догнать его [21].

Теперь нам известно, что это стало поворотным моментом кампании. Некоторые воины из числа галльских союзников Цезаря поспешно дезертировали и переметнулись к противнику с известием об отступлении римлян. Гельветы решили отправиться в погоню, истолковав римский маневр как признак слабости. Цезарь также предполагал, что они надеялись отсечь его от Бирбакта и линий снабжения. Вскоре римский арьергард подвергся нападению. Цезарь укрепил его всеми силами конницы и использовал для прикрытия, пока занимался развертыванием боевых порядков своей армии. Заняв соседний холм, он расположил опытные Седьмой, Восьмой, Девятый и Десятый легионы в первой линии. Если он следовал своей позднейшей практике, то Десятый легион занимал почетное место на правом фланге. Каждый легион был развернут в обычном тройном строю (triplex acies) с четырьмя когортами в передней линии и тремя когортами во второй и третьей линиях. Легионеры сложили свои походные мешки, которые обычно носили подвешенными на палке, положенной на плечо, чтобы не стеснять свободу движений. Из защитных кожаных чехлов достали щиты со значками каждого подразделения и прикрепили гребни к шлемам. Выше по склону за первой линией Цезарь расположил неопытные Одиннадцатый и Двенадцатый легионы с вспомогательной конницей для охраны обоза и солдатского имущества. Они вырыли небольшую канаву с обводным валом, но едва ли у них хватило времени для сооружения настоящего походного лагеря, какой обычно устраивала любая римская армия после дневного перехода. Для солдат, стоявших в боевом строю, было важно знать, что их личные вещи находятся в безопасном месте, а Цезарь, судя по всему, еще не доверял своим новобранцам. Четыре опытных легиона образовывали строй, прикрывавший большую часть склона, но, как и в большинстве сражений Цезаря, впоследствии оказалось невозможным определить место этой битвы, так что мы не можем с какой-либо уверенностью говорить о топографии. Впрочем, Цезарь сообщает, что два вспомогательных легиона и отряд конницы оставались на виду у противника, создавая впечатление большой численности римского войска.

Развертывание армии требовало времени (возможно, несколько часов) и прикрывалось конницей, но гельветам тоже было необходимо довольно много времени для подготовки к бою. Они выступили в путь несколько недель назад и в силу необходимости организовали некоторое подобие взаимодействия между отрядами, но, как бы то ни было, сосредоточение большого количества воинов в одном месте для успешной битвы с римлянами представляло трудную задачу.

Поскольку воины шли со своими семьями, рабами и поклажей, гельветы устроили большой круговой лагерь из повозок за своими боевыми порядками. Их армия постепенно начала формироваться, но сражение началось лишь после прибытия дополнительных частей. Цезарь не дает оценку численности противника, с которым он столкнулся, но готовность гельветов к атаке указывает, что обе стороны как минимум были примерно равны по численности, хотя гельветы несомненно презирали воинскую доблесть римлян. В то время долгие паузы перед боем были привычным делом, и обе стороны находились в состоянии напряженного ожидания. Цезарь решил сделать широкий жест. Он демонстративно спешился и отправил своего коня в тыл вместе с лошадями всех остальных командиров, «чтобы при одинаковой для всех опасности отрезать всякие надежды на бегство». Катилина поступил так же в 62 г. до н. э. перед битвой, когда его немногочисленные сторонники были окружены армией, сохранившей верность сенату. Гладиатор Спартак перед своей последней битвой пошел еще дальше и перерезал глотку чистокровному коню, захваченному у римского полководца в предыдущем сражении. Пеший полководец имел гораздо меньшую мобильность и оказывался в стесненных условиях для наблюдения за ходом битвы, так что Цезарь пожертвовал целым рядом практических преимуществ, чтобы подбодрить своих солдат. Он не делал ничего подобного в следующих сражениях, и это указывает на то, что легионеры еще недостаточно хорошо знали его, а военная кампания в последние дни развивалась не слишком успешно. Вероятно, он также еще не был вполне уверен в своих качествах полководца. Для дальнейшей моральной поддержки он обратился к солдатам — вероятно, прошел вдоль строя и поговорил с каждой когортой по очереди, так как все четыре легиона не могли услышать его одновременно [22].

Сражение началось во второй половине дня, когда гельветы начали наступление вверх по склону холма на римскую линию обороны. Они приблизились в хорошем порядке, соблюдая плотный строй. Армии пытались устрашить противника при приближении, запугивая его боевыми кличами, звуками труб и рогов и свирепым видом. Иногда случалось, что одна из сторон настолько теряла самообладание, что воины ломали строй и разбегались еще до того, как был нанесен первый удар. Именно поэтому было рискованно подвергать недавно набранные легионы напряжению схватки. В данном случае опытные легионеры ожидали в молчании, устрашая врага своим внешним спокойствием. Когда гельветы подошли близко (примерно на 10—15 ярдов), легионеры метнули свои пилы — тяжелые копья, пронзающие щиты и в некоторых случаях даже два перекрывающих друг друга щита. Некоторые воины были убиты или ранены, другие вынуждены бросить пронзенные копьями щиты. Напор атаки был утрачен, и римляне начали развивать свое преимущество, с дружным кличем обнажив мечи и устремившись в схватку. Теперь инициатива находилась на их стороне, но, несмотря на это, гельветы продолжали сражаться в течение некоторого времени, прежде чем отступить на равнину. Римляне последовали за ними, но сделали это в упорядоченном строю и вскоре утратили контакт с гельветами, откатившимися на возвышенное место на другой стороне равнины, примерно в одной миле от них. В этот момент римляне столкнулись с новой угрозой, так как на их открытом правом фланге появился новый враг — 15 000 воинов. Это были бойи и тулинги, два союзных племени, находившиеся ближе к концу гельветской колонны. Вряд ли это был обдуманный маневр, где первая атака послужила уловкой для того, чтобы выманить римлян на ровную местность; скорее всего речь идет об удачном совпадении для гельветов. Племенная армия, даже эллинистического типа, доктрина которой состояла в сосредоточении пехоты в плотном строю без значительных резервов, в такой ситуации оказалась бы в большой беде. С другой стороны, римская военная система учитывала важность резервов, и любой полководец обычно держал не менее 2/3 своей армии в стороне от линии сражения в начале боя. Третья линия когорт отделилась от своих легионов и образовала новый строй, обращенный к бойям и тулингам. Первая и вторая линии столкнулись с гельветами, приободрившимися при виде своих союзников и вернувшимися в схватку. Одиннадцатый и Двенадцатый легионы так и не были выведены из дополнительного резерва, выделенного Цезарем для этой битвы, и до конца оставались в роли зрителей [23].

Битва была жестокой и продолжалась еще долго после наступления темноты, но римляне, оправившиеся от потрясения при появлении новых войск врага, упорно продвигались вперед. Схватка вокруг лагеря из повозок была особенно ожесточенной, так как гельветы защищали свои семьи и добро. Цезарь не упоминает, чем он сам занимался в бою, но говорит о «римлянах», перестроившихся и образовавших боевые порядки, обращенные в двух направлениях. Предположительно он делал то же самое, что должен был делать каждый римский военачальник: держался близко за линией сражения, воодушевлял солдат и при необходимости вводил в бой резервные войска. В итоге он одержал полную победу, но потери римлян были сравнительно тяжелыми, и армии пришлось оставаться на месте в течение трех суток, чтобы позаботиться о раненых и похоронить погибших. Было взято множество пленников, включая сына и дочь Оргеторига, но, по словам Цезаря, примерно 130 000 гельветов бежали с поля боя на северо-восток к территории лингонов. При таких обстоятельствах было трудно провести точный подсчет, но ясно, что большому количеству переселенцев удалось спастись. Многие из них даже не участвовали в битве, но те, кто сражался, потеряли большую часть своего добра. Цезарь не стал сразу же пускаться в погоню. Он еще не наладил бесперебойную поставку провианта, а забота о раненых имела важное значение для укрепления доверия между армией и ее командиром. Вместо преследования он разослал депеши вождям лингонов, где приказывал им не помогать гельветам, если они не хотят, чтобы с ними обращались как с врагами.

Через три дня он выступил вслед за противником, но вскоре встретился с делегацией, предложившей обсудить условия капитуляции. Цезарь распорядился, чтобы гельветы остановились и ждали, когда он приблизится к ним и объявит свое решение. Они подчинились, тем самым показывая, что не собираются тянуть время и искать более выгодные условия. По прибытии Цезарь потребовал выдать заложников, а также вернуть рабов, бежавших от своих хозяев или захваченных во время похода. Воины гельветов также были разоружены. Первой же ночью около 6000 человек из одного клана снялись с лагеря и отправились на восток по направлению к Рейну. Цезарь разослал гонцов по пути их следования с таким же строгим предупреждением, какое он дал лингонам. Беженцев привели обратно и продали в рабство, исключив из договора о капитуляции, распространявшегося на всех остальных. Потом гельветам и большинству их союзников было приказано вернуться на родину и снова поселиться там. Аллоброги, проживавшие в провинции Цезаря, получили предписание снабжать возвращающиеся племена зерном, пока они не восстановят свои сожженные поселки и не начнут возделывать поля. По просьбе эдуев Цезарь разрешил им поселить бойев на землях в границах их племенной территории. Стабильность на землях, примыкавших к Трансальпийской Галлии, была восстановлена, но очень дорогой ценой. В заключение Цезарь утверждает, что из 368 000 человек, перечисленных в списках, захваченных у гельветов, лишь 110 000 человек вернулись домой; 32 000 бойцов, за исключением убитых в сражении, поселились в Галлии, а еще 6000 беженцев были проданы в рабство, что в итоге дает огромную недостачу в 220 000 человек. Как всегда, мы не знаем, насколько точными были эти цифры. Огромные толпы людей могли просто рассеяться перед лицом римской угрозы, как это сделали тигурины на Соне. Тем не менее многие — возможно, десятки тысяч — были убиты или погибли от голода впоследствии. Ужас, охватывающий современного человека при мысли о таких огромных человеческих потерях, не должен заслонять от нас реакцию римских читателей Цезаря на подобную статистику. Для них опасное передвижение враждебных народов было остановлено и их провинция, расположенная недалеко от самой Италии, обрела безопасность на будущее. В своих «Записках» Цезарь часто пользуется глаголом parcere, означающим «умиротворять» и подразумевавшим разгром или уничтожение любого народа, отказавшегося признать верховную власть Рима. Рах, или «мир», был итогом победы Рима. С точки зрения римлянина, на северной границе Республики воцарился мир [24].

ДРУГ РИМСКОГО НАРОДА

Наступило лето. До окончания военной кампании оставалось еще несколько месяцев, но этого времени не хватало для переброски войск на балканскую границу. Цезарь уже одержал крупную победу, но жаждал большего и не хотел предаваться бездействию даже на короткий срок. Вскоре ему представилась возможность для новой военной вылазки. От большинства галльских/кельтских племен центральной Галлии к Цезарю прибыли делегации, поздравлявшие его с разгромом гельветов. Эти восхваления отчасти могли быть искренними, но по большей части они были продиктованы необходимостью поддерживать хорошие отношения с мощной державой, распространяющей свое влияние в регионе. Посланцы попросили разрешения устроить сбор всех племен, на котором они могли бы встретиться с Цезарем и представить свои петиции. Во время очередной драматической сцены послы бросились к ногам проконсула (?), и друид Дивитиак, говоривший от лица всех собравшихся, попросил Цезаря защитить их от германского царя Ариовиста. По его утверждению, человек, приглашенный на помощь секванам, с тех пор привел и поселил на их землях 120 000 своих соплеменников и взял заложников у всех племен. Галлы жаловались на его тиранию и называли его «диким и необузданным варваром». В ближайшее время ожидалось прибытие еще большего количества германцев, и Цезаря просили «защитить всю Галлию от обид со стороны Ариовиста». Представители секванов молча поддержали эту просьбу, а когда Цезарь поинтересовался, почему они молчат, Дивитиак ответил, что они страшатся жестокости Ариовиста и не могут говорить из опасения, что их мольбы станут известны германцам. Цезарь заверил собравшихся вождей, что позаботится об этом деле и воспользуется своим авторитетом, чтобы умерить воинственный пыл Ариовиста и прекратить бесчинства. Как проконсул, стоящий во главе провинции, он относился к положению со всей серьезностью и считал, что должен поддержать эдуев, преданных союзников Рима. Кроме того, его беспокоила появившаяся у германцев привычка переходить через Рейн и массами селиться в Галлии; в дальнейшем это могло привести к переселению народов в масштабе, сравнимом с вторжением кимвров и тевтонов [25].

К Ариовисту были отправлены гонцы с предложением встретиться с Цезарем для переговоров в каком-нибудь месте на полпути между ними. Царь ответил отказом и заявил, что Цезарь должен прийти к нему, если хочет разговаривать, а также осведомился, какое дело римлянам до той части Галлии, которой он правит. В ответ Цезарь отправил новое послание, где напомнил царю о признательности, которую тот должен испытывать по отношению к нему, так как во время его консулата римский народ признал Ариовиста «царем и союзником». На этот раз требования были изложены более четко. Ариовисту предписывалось не приводить больше германцев из-за Рейна для поселения в Галлии. Во-вторых, он должен был вернуть эдуям заложников и в будущем воздержаться от угроз или набегов на их земли. Согласие обеспечивало продолжение хороших отношений с Римом, но отказ вынуждал Цезаря предпринять меры для защиты эдуев и других союзников Римской республики. Ответ Ариовиста был почти таким же бескомпромиссным. Он выступал в роли завоевателя и точно так же, как римляне, не видел оснований принимать от других советы и распоряжения по отношению к побежденным народам. Римляне распоряжались своими провинциями по собственному усмотрению, и Ариовист оставлял за собой такое же право на землях, захваченных его воинами. Он разгромил эдуев, и их заложникам было нечего бояться до тех пор, пока племя платило ему ежегодную дань. Его армия не потерпела ни одного поражения после прихода в Галлию и не боялась никакого противника.

Продемонстрировав будущим читателям непомерную гордыню Ариовиста, Цезарь сообщает, что через час после получения этого послания прибыли гонцы от эдуев с вестью о том, что германцы совершили набег на их земли. Кроме того, треверы, проживавшие дальше на севере, сообщили о том, что свебы — германское племя, к которому принадлежали Ариовист и его люди, — в огромном количестве скопились на берегу Рейна и пытаются переправиться в Галлию. Если верить сообщению, в этой попытке принимало участие до 100 кланов, по сравнению с чем недавнее неудачное переселение гельветов казалось мелочью [26].

Цезарь решил действовать, но на этот раз сначала убедился в том, что поставки зерна будут беспрепятственными. Он повел армию быстрым маршем и через три дня получил уведомление о том, что Ариовист с германской армией наступает на Весонтион (современный Безансон), главный город секванов. Судя по всему, на этот раз племя разорвало отношения со своим бывшим союзником. Весонтион был стратегически важным укрепленным городом с большими запасами продовольствия, полезными для армии. Не желая, чтобы все это попало в руки противника, Цезарь гнал своих людей вперед и заставлял их идти днем и ночью с короткими передышками, пока не достиг города, где сразу же поставил гарнизон. После этого он дал войскам несколько дней отдыха для восстановления сил и пополнения запасов.

Боевой дух в войсках всегда ослабевал, когда солдаты получали достаточно времени для отдыха, а не сражались с противником. В городе поползли слухи:

«Галлы и купцы заявляли, что германцы отличаются огромным ростом, изумительной храбростью и опытностью в употреблении оружия; в частых сражениях с ними галлы не могли даже выносить выражения их лица и острого взора. Вследствие этих россказней всем войском вдруг овладела такая робость, которая немало смутила умы и сердца. Страх обнаружился сначала у военных трибунов, начальников отрядов и других, которые не имели большого опыта в военном деле и последовали из Рима за Цезарем только ради дружбы с ним. Последние под разными предлогами стали просить у него позволения уехать в отпуск по неотложным делам; лишь некоторые оставались из стыда, не желая навлечь на себя подозрение в трусости, но и они не могли изменить выражение лица, а подчас и удержаться от слез: забиваясь в свои палатки, они либо в одиночестве жаловались на свою судьбу, либо скорбели с друзьями об общей опасности. Во всем лагере составляли завещания. Трусливые возгласы молодежи стали мало-помалу производить сильное впечатление даже на очень опытных в лагерной службе людей: на солдат, центурионов, начальников конницы» [27].

Некоторые заявляли, что они боятся не врага, а трудных перевалов и обширных лесов, через которые армии предстояло пройти во время следующего этапа наступления. Другие выражали опасения о своевременных поставках провианта, которые казались обоснованными в свете недавних военных действий против гельветов. Некоторые командиры даже утверждали, что назревает открытый мятеж и солдаты не будут повиноваться приказу Цезаря о наступлении. Этот эпизод еще раз свидетельствует о том, что фанатичная преданность, проявляемая солдатами и командирами Цезаря в более поздних кампаниях, особенно во время гражданской войны, не появилась мгновенно по прибытии Цезаря в Галлию, но складывалась постепенно. Интересно, что Цезарь представляет военных трибунов и других командиров как источник недовольства, поскольку эти люди обычно были всадниками и сыновьями сенаторов. Мы снова убеждаемся, что представители этих сословий были не единственными и даже не обязательно главными читателями «Записок о Галльской войне». По словам Диона Кассия, некоторые из этих людей жаловались, что война с Ариовистом не была санкционирована сенатом, так что они рисковали своей жизнью исключительно ради личных устремлений Цезаря [28].

Проконсул собрал военный совет (consilium), на котором присутствовали все центурионы — около 360 человек из шести легионов — и другие старшие командиры. Для Цезаря пришло время проявить свои ораторские навыки и воздействовать доводами разума и личным обаянием, как он это часто делал в прошлом, обращаясь к толпе на форуме. Он начал сурово, как подобало военачальнику, получившему право imperium от сената и римского народа, и сделал собравшимся выговор за то, что они осмелились поставить под сомнение планы их законно назначенного командира. После жесткого напоминания о дисциплине Цезарь обратился к сути дела. Их страхи могут оказаться безосновательными, так как вполне возможно, что Ариовист вспомнит свои обязательства перед Цезарем, добившимся признания его союзником в прошлом году, и проявит рассудительность. Даже если возникнет необходимость в применении силы, римские легионы в прошлом уже встречались с германскими воинами и побеждали их. Марий разбил кимвров и тевтонов, а в мятежной армии Спартака было много германцев. Ариовист разбил эдуев и других храбрых галлов не в честной схватке, а хитростью и неожиданным нападением. Такая грубая стратегия не сработает против римской армии. Те, кто выражает открытое беспокойство о поставках зерна, наносит ему личное оскорбление, сомневаясь в его компетентности, в то время как от союзных племен уже прибывают конвои с провиантом, а урожай созревает на полях. Цезарь не беспокоился о том, что солдаты не подчинятся приказу о наступлении:

«...он знает, что те, кого не слушалось войско, не умели вести дело, и им изменяло счастье; или же это были люди, известные своей порочностью и явно изобличенные в честолюбии. Но его собственное бескорыстие засвидетельствовано всей его жизнью, а его счастье — войной с гельветами, поэтому то, что он предполагал отложить на более отдаленный срок, он намерен осуществить теперь и в ближайшую же ночь, в четвертую стражу снимется с лагеря, чтобы как можно скорее убедиться в том, что в них сильнее: чувство чести и долга или трусость. Если за ним вообще никто не пойдет, то он выступит с одним Десятым легионом: в нем он уверен, и это будет его преторской когортой».

Цезарь благосклонно относился к этому легиону и испытывал твердую уверенность в его мужестве [29].

Его речь была вызовом гордости центурионов и боевому духу их подразделений. Цезарь выказал разочарование ими, поскольку лишь трусость и неверие в его командные способности могли объяснить угрозу неповиновению его приказу. Десятый легион немедленно принес ему благодарность за лестный отзыв через своих трибунов и выразил готовность подчиниться любому приказу Цезаря и доказать, что его вера была оправданной. Остальные подразделения выразили такую же решимость и попросили своих трибунов и центурионов заверить Цезаря, «что у них никогда не было ни колебаний, ни страха, и они всегда думали, что высшее руководство войной принадлежит не им, а полководцу» [30].

Верный своему обещанию, Цезарь вывел армию из лагеря на следующий день еще до рассвета. Он несколько отклонился от первоначального плана, что можно истолковать как готовность прислушаться к мнению солдат. Вместо того чтобы избрать маршрут через холмы, он обратился за советом к Дивитиаку и повел колонну по открытой местности. Обход составлял более 50 миль, но это исключало новые проявления недовольства со стороны командиров. Через неделю разведчики доложили, что армия варваров находится лишь в 24 милях от римлян. Вскоре прибыли гонцы от Ариовиста, сообщившие, что теперь царь готов к личной встрече, от которой он прежде отказывался. В своих «Записках» Цезарь утверждает, что он по-прежнему надеялся на мирное разрешение вопроса, и это не выглядит попыткой оправдать свои дальнейшие действия перед читателем. Многие римские полководцы, включая Суллу, с удовольствием вспоминали моменты, когда, окруженные пышным блеском и регалиями римского государственного чиновника и подкрепленные мощью сомкнутых рядов своих легионов, они представали перед чужеземными царями и диктовали им свои условия. Эти моменты заключали в себе почти такую же славу, как разгром противника в бою, хотя потенциальная материальная выгода была меньшей [31].

Через пять дней встреча состоялась на равнине, на нейтральной территории примерно посередине между двумя лагерями. Лишь один большой курган возвышался поблизости. Детали этой встречи были обсуждены в ходе длительных переговоров в предыдущие дни. Ариовист настаивал, что каждый из полководцев должен иметь в своей свите только конников. Не вполне доверяя союзной коннице, Цезарь позаимствовал их скакунов и посадил на них легионеров из Десятого легиона в качестве своего эскорта. Снова отмеченные проконсулом, солдаты шутили, что «Цезарь обещал сделать наш легион своей преторской когортой, а теперь зачисляет его во всадники», намекая на древнюю роль богатого всаднического сословия. Две группы переговорщиков остановились в 200 шагах друг от друга в соответствии с пожеланием Ариовиста. После этого каждый полководец выехал вперед в сопровождении эскорта из десяти человек. Разговор велся на галльском наречии, которое Ариовист выучил после перехода на западный берег Рейна. Цезарь предположительно воспользовался услугами одного из своих переводчиков. Сначала он напомнил Ариовисту об услуге, оказанной ему Римской республикой, и об обязательствах, налагаемых этой услугой. Эдуи были давними и преданными союзниками Рима; германцы обращались с ними неприемлемым образом и должны были прекратить это. Требования Цезаря не изменились. Германцы больше не должны были переправляться через Рейн и селиться в Галлии, а эдуи должны были получить обратно своих заложников. Позиция Ариовиста тоже не изменилась. То, что он имеет, принадлежит ему по праву завоевателя. Зачем Цезарь пришел туда, куда еще никогда не заходила римская армия? Это его «провинция», точно так же как Трансальпийская Галлия — провинция Цезаря, и ни один из них не должен вмешиваться в права другого на его территории. Германский царь предположил даже, что «ему приходится догадываться, что дружба с эдуями — простой предлог и что войско, которое Цезарь держит в Галлии, он держит для уничтожения Ариовиста. Если римляне не уйдут, Ариовист будет смотреть на них как на врагов». В «Записках» он делает ядовитое замечание, что если убьет Цезаря, «то этим доставит большое удовольствие многим знатным и видным римлянам»[62]. Это вполне могло быть правдой, но никому из оппонентов Цезаря не понравилось бы предстать в роли человека, настолько лишенного патриотизма, что его обрадовало бы поражение римской армии, даже если это подразумевало бы гибель Цезаря. Покончив с угрозами, Ариовист предложил Цезарю поддержку в любых его будущих начинаниях, если сейчас он уведет свои войска» [32].

Цезарь ответил новыми аргументами, оправдывавшими позицию римлян, но переговоры были прерваны, когда отдельные германские воины стали бросать копья и камни в конных легионеров. Хотя Цезарь видел, что сражение с вражеской конницей «отнюдь не опасно для отборного легиона», он решил уклониться от схватки, так как не хотел создать впечатление, будто римляне вероломно нарушили условия встречи. На следующий день Ариовист направил предложение о новой встрече либо с самим Цезарем, либо с римскими посланниками в своем лагере. Не желая рисковать старшими офицерами по такому случаю, Цезарь опять выказал доверие к Валерию Прокиллу. Вместе с ним отправился Гай Меттий, торговец, который в прошлом посещал Ариовиста и пользовался его гостеприимством. На этот раз прием оказался менее теплым: обоих посланцев обвинили в шпионаже и заковали в цепи [33].

Ариовист явно решил покончить с дебатами военной силой. Вместе с тем он был опытным полководцем, сплотившим своих воинов и наладившим лучшее управление, чем в большинстве племенных армий. Он по-прежнему действовал с осторожностью. В день ареста римских посланников он разбил лагерь на возвышенной местности в шести милях от римских позиций. Закрепившись на возвышенности, он снова повел свою армию на следующее утро и прошел мимо лагеря Цезаря, чтобы основать новый лагерь в двух милях за римскими линиями. Этот маневр отрезал Цезаря от пути снабжения союзных племен. В течение пяти дней проконсул вывел свою армию из лагеря и построил ее в боевой порядок. Германцы отказались спуститься, и Цезарь явно считал неразумной прямую атаку на лагерь Ариовиста, занимавший сильную позицию на возвышенности. Эти дни сопровождались мелкими стычками главным образом между конными отрядами, но до крупных боев дело не дошло. Всадники Ариовиста действовали в тесной координации с отборной легкой пехотой, которая в следующее столетие стала известна под названием «сотен» (cenieni). Эти пехотинцы могли пробегать небольшие расстояния рядом с всадниками, держась за гривы их лошадей. Пешие воины выступали в качестве мощной поддержки; если положение становилось тяжелым, конница могла отступить за спины пехотинцев, отдохнуть и перестроиться перед новой атакой. Тактические навыки германских воинов иногда давали им преимущество перед галльской конницей [34].

Цезарь не мог позволить себе оставаться на одном месте, поскольку таким образом он ничего не мог добиться, а его армия ежедневно сокращала запас имевшегося провианта. Прямая атака была слишком рискованной, поэтому он решил восстановить линии снабжения. Армия построилась в три колонны, каждую из которых можно было быстро развернуть в тройной боевой строй, привычный римлянам triplex acies. Обоз с охраной остался в главном лагере, так как Цезарь намеревался лишь создать аванпост за позицией германцев. Римляне прошли мимо лагеря варваров до места, находившегося примерно в одном километре от него. Там легионы развернулись лицом к противнику. Германская конница выступила им навстречу при поддержке 16 000 пехотинцев. Это была лишь часть пехоты Ариовиста, но маловероятно, что ему хватило бы времени подготовить к бою больше людей. Цезарь приказал когортам третьей линии приступить к сооружению нового лагеря для двух легионов, в то время как первая и вторая линии подготовились к нападению. Атаки германцев скорее всего носили характер пробных вылазок и ограничивались мелкими стычками. Если в этом маневре участвовали все шесть легионов, то две трети от их численности вместе с конницей и легковооруженными войсками по меньшей мере не уступали германцам по численности. После нескольких часов противостояния лагерные укрепления были готовы. Два легиона перешли туда, в то время как остальная армия вернулась в главный лагерь в том же походном порядке. Теперь второй форт облегчал защиту продовольственных конвоев, прибывавших от союзных племен. Трудный выбор, стоявший перед Цезарем — быстрая победа или позорное отступление, — был устранен, и теперь он мог выждать подходящий момент для генерального сражения [35].

На следующий день Цезарь вывел легионы из обоих лагерей и построил их в обычном тройном строю лицом к противнику. Это был жест уверенности, предназначенный для того, чтобы воодушевить собственных солдат и произвести впечатление на врага. Ариовист отклонил такое недвусмысленное приглашение вступить в бой, и после полудня римский полководец отправил свои войска обратно.

В конце дня германцы стали устраивать более cерьёзные вылазки и посылали отряды на штурм малого лагеря, но легионеры смогли отразить приступ. В тот вечер Цезарь лично допросил нескольких пленников. Эти люди утверждали, что Ариовист не решался дать крупное сражение, поскольку гадатели, пользовавшиеся значительным влиянием в германской армии, объявили, что он одержит победу, лишь если дождется полнолуния. Цезарь решил воспользоваться суеверием противника. На следующий день он оставил в обоих лагерях лишь минимальную стражу и выстроил остальную армию в три линии с конницей по флангам. Затем он повел армию вверх по склону на германцев и подошел к их лагерю гораздо ближе, чем в предыдущие дни. Такой дерзкий вызов нельзя было проигнорировать без собственного унижения. Ариовист вывел своих воинов, построившихся по отрядам в соответствии с их кланами и племенами; Цезарь упоминает о семи отдельных контингентах. За боевыми порядками жены воинов, сидевшие на повозках, воодушевляли криками своих мужей и умоляли защитить их от рабства на чужбине [36].

В этой битве все шесть легионов заняли свои места в боевом строю. Очевидно, теперь Цезарь считал, что Одиннадцатый и Двенадцатый легионы накопили достаточно опыта, чтобы справиться с напряжением битвы. По всей видимости, оба легиона перемежались более опытными подразделениями, а на каждом фланге стояли ветераны. Цезарь назначил командирами отдельных легионов своих легатов и квестора, «чтобы каждый солдат имел в их лице свидетелей своей храбрости». Сам он расположился на правом фланге, где, по его мнению, расположились слабейшие силы противника, которые могли дрогнуть в первую очередь. Сражение началось внезапно: обе стороны бросились в атаку без обычного обмена метательными снарядами. Цезарю удалось прорвать вражеский строй на левом фланге, но между тем превосходящие силы германцев начали теснить левый фланг римлян. Лишь благодаря молодому Публию Крассу, который командовал конницей и «был менее занят, чем находившиеся в бою», положение удалось спасти. Красс приказал когортам третьей линии прийти на помощь первым двум, что позволило сдержать натиск противника. Вскоре после этого прорыв на дальнем фланге посеял панику во всей германской армии, и она обратилась в бегство. Сам Цезарь возглавил конницу во главе решительного и безжалостного преследования. Один более поздний источник сообщает, что он намеренно открыл путь к отступлению большому отряду отчаянно сопротивлявшихся германцев, чтобы их было легче убивать во время бегства. Самому Ариовисту удалось бежать, и с тех пор он исчез с исторической сцены. Двум его женам, одна из которых была сестрой норийского царя, и одной дочери повезло меньше: они погибли в общей резне. Другая дочь попала в плен. Некоторые беженцы, переправившиеся через Рейн, подверглись нападению соседних племен. Свебы, ожидавшие присоединения к своим сородичам в Галлии, вернулись домой. К удовольствию Цезаря, его солдаты нашли Валерия Прокилла и освободили его из плена. Проконсул утверждал, что «эта встреча доставила Цезарю не меньшее удовольствие, чем сама победа». Его чувство несомненно было искренним и подтверждало репутацию Цезаря как человека, хранившего верность своим друзьям. Прокилл, благодарный за спасение, рассказал, что гадатели трижды бросали жребий о нем — сжечь его заживо или отложить казнь на другое время, — но судьба оказалась благосклонной к нему. Другой попавший в плен римский посланец, торговец Меттий, тоже уцелел и был освобожден [37].

Военная кампания подошла к концу. По словам самого Цезаря, он «закончил в одно лето две очень больших войны». Обе кампании оказались неожиданными, но он в полной мере воспользовался предоставившимися возможностями. В ближайшем будущем его внимание будет сосредоточено на делах Галлии. Цезарь провел большую часть зимы в Цизальпийской Галлии, выполняя административные и юридические функции, как подобало губернатору, а также следил за делами в Риме. Его армия отправилась на зимние квартиры на территории секванов. Следующей весной легионерам Цезаря предстояла подготовка к новым операциям в Галлии [38].