II ДЕТСТВО ЦЕЗАРЯ

«Родившийся в благороднейшей семье Юлиев и возводивший свою родословную к Анхизу и Венере — притязание, признаваемое всеми, кто изучал древнее прошлое, — он превосходил всех других граждан своим обликом и манерами».

Веллей Патеркул, начало I в. н. э. [1]

«В этом Цезаре много Мариев».

Сулла [2]

Гай Юлий Цезарь родился 13 июля 100 г. до н. э. по современному летосчислению. День его рождения не вызывает сомнений, но год установлен не вполне точно, так как по странному совпадению вступительные разделы его биографий, написанных Светонием и Плутархом, оказались утраченными. Некоторые ученые датировали его рождение 102 или 101 г. до н. э., но их аргументы были неубедительными, и общее мнение склоняется к вышеуказанной дате. По римскому календарю Цезарь родился за три дня перед наступлением июльских ид при консулах Гае Марии и Луции Валерии Флакке, что в свою очередь было на 644-м году «от основания Города». Июль, или quinctilis (по-римски это название означает «пятый»), был пятым месяцем римского года, который начинался в марте (martius). Впоследствии во время диктатуры Цезаря месяц получил название Julius в его честь, отсюда его современное название. Июльские иды, как и мартовские, попадали на 15-е число, но римляне включали этот день, когда вели отсчет вперед или назад от таких дат.

Имена многое говорили о месте человека в римском обществе. Цезарь обладал полной tria nomina, или «тремя именами» римского гражданина. Первое имя (praenomen) во многом выполняло такие же функции, как и его современный эквивалент: оно служило определением для индивидуального члена семьи и использовалось в повседневной жизни. В большинстве римских семей было принято называть сыновей одним и тем же именем на протяжении поколений. Отец Цезаря и его дед тоже были Гаями, как предположительно и многие другие первые сыновья этой линии Юлиев Цезарей. Второе, или главное, имя (nomen) имело самое важное значение, поскольку оно было родовым именем «клана» или группы семей, к которой принадлежал человек. Третье имя (cognomen) обозначало конкретную ветвь этой группы, хотя не все семьи даже среди аристократов имели такое отличие. Великий соперник Цезаря Гней Помпей и его собственный военачальник Марк Антоний принадлежали к семьям, не имевшим третьего имени. Некоторые римляне получали дополнительные полуофициальные прозвища, которые с учетом грубоватого чувства юмора часто отражали какие-либо недостатки их внешности. Отец Помпея был известен как Страбон, или «косоглазый», как и дальний родственник Цезаря Гай Юлий Цезарь Страбон. К имени Цезаря никогда не добавлялось подобного прозвища. Еще в детстве он получил три имени, но если бы он родился девочкой, то был бы известен лишь по женской форме первого имени (cognomina). Тетку Цезаря, его сестер и дочь звали просто Юлия, как и любую женщину из любой ветви рода Юлиев. Если в семье было больше одной дочери, в официальных документах их родовое имя сопровождалось номером для различия[10]. Такое неравенство между полами многое говорит о римском мире. Мужчины и только мужчины могли играть роль в общественной жизни, и в конкурентном мире политики было важно точно знать, как зовут каждого человека. Женщины не играли политической роли и не нуждались в более конкретной идентификации [3].

Юлии были патрициями, и это означало, что они принадлежали к старейшему аристократическому классу римлян, который еще на заре республиканской эпохи имел власть и возвысился над гораздо более многочисленными плебеями. Мы мало знаем о нескольких членах рода, которые победили на выборах и занимали высокие государственные должности в первые 200 лет существования Республики. В отличие от других, более удачливых патрицианских семей, таких как Фабии или Манлии, Юлии не сохранили достижения своих предков или не сумели с таким же успехом пропагандировать их. Некоторые из этих знатных родов сохраняли огромное влияние, в то время как исключительное право патрициев на государственную власть постепенно размывалось. Плебеи требовали себе больше прав, и члены состоятельных плебейских семей пробивались в правящую элиту. Начиная с 342 г. до н. э. один из двух консулов, избираемых на каждый год, должен был иметь плебейское происхождение. К концу II века до н. э. большинство семейств среди сенаторской элиты были плебеями. Немногочисленные почести оставались доступными только для патрициев, которым в свою очередь было запрещено становиться трибунами плебса, но в целом различия между этими двумя классами были минимальными. Патрицианское происхождение не гарантировало политического успеха для семьи. Не существовало также процедуры для создания новых патрицианских имен, и за столетие многие знатные роды просто вымерли или впали в безвестность. Род Юлиев выжил, но не играл заметной роли в общественной жизни. Юлий Цезарь — первый известный человек, имевший это второе имя, — стал претором во время Второй Пунической войны. Значительно позже один из авторов утверждал, что этот человек взял себе такое имя потому, что убил в сражении вражеского боевого слона, и что оно было калькой пунического слова, означающего «слон». По другой версии это имя означало «волосатый», и члены семьи славились своими густыми шевелюрами. Эта история тоже может быть выдумкой.

По-видимому, в то время род Цезарей разделился на две ветви, потомки которых назывались Юлиями Цезарями, но во время переписи (ценза) записывались в разные трибы. В 157 г. до н. э. Луций Юлий Цезарь стал консулом; он стал единственным Цезарем во II веке до н. э., которому удалось достичь этого. Он не был предком Гая и происходил из другой, немного более успешной ветви семьи. В самом начале I века до н. э. несколько Юлиев Цезарей тоже добились успехов на выборах. В 91 г. до н. э. Секст Юлий Цезарь стал консулом, как и Луций Юлий Цезарь в 90 г. Младший брат последнего, Гай Юлий Цезарь Страбон, стал эдилом в том же году [4]. Эдилы были младшими магистратами, чьи обязанности включали надзор над общественными празднествами и развлечениями. Луций и Гай происходили из другой ветви семьи и, таким образом, были отдаленными родственниками отца Цезаря. Страбон пользовался большим уважением как один из ведущих ораторов своего времени. Секст Юлий Цезарь представляет собой определенную загадку, так как неясно, из какой ветви семьи он происходил. Возможно даже, что он был дядей Цезаря и старшим братом его отца Гая, но у нас нет достоверных свидетельств, подтверждающих это предположение.

Хотя Юлии оказали меньшее влияние на историю Римской республики, чем другие кланы, древность их рода была общепризнанной. Они якобы поселились в Риме в середине VII века до н. э., после захвата и разрушения соседнего города Альба Лонга Туллием Гостилием, третьим римским царем. Впрочем, их связь с древнейшей историей Рима уходит в более далекое прошлое, так как члены рода утверждали, что их имя происходит от Иула, сына Энея, возглавившего троянских беженцев, поселившихся в Италии после падения Трои. Сам Эней был сыном смертного по имени Анхиз и богини Венеры, поэтому род Юлиев имел божественное происхождение. Впрочем, тогда эти мифы еще не имели стройной формы, которую они приобрели в эпоху Августа, когда поэт Вергилий и историк Тит Ливий подробно изложили их в стихах и прозе. Даже Ливий признавал существование разных вариантов истории об Энее и его потомках. Он не мог точно сказать, кто именно — Иул или другой сын Энея — основал Альбу Лонгу и стал ее первым царем, учредившим династию, которая со временем произвела на свет Рею Сильвию, мать Ромула и Рема. Маловероятно, что в начале I века до н. э. многие римляне знали о возможной родственной связи между Ромулом и родом Юлиев. С другой стороны, претензии членов рода на происхождение от Венеры были довольно широко известны и не являются современной выдумкой. Часть речи, произнесенной Цезарем на похоронах своей тетки в 69 г. до н. э., записана у Светония:

«Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же к бессмертным богам, ибо от Анка Марция происходят Марции-цари, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры — род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечен неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и сами цари» [5].

Цезарь явно полагал, что его слушателей не удивят такие утверждения. Некоторые исследователи указывают на то, что титул Rex, или «царь», мог относиться к ведущей роли в религиозных церемониях на заре Римской республики и не имел связи с монархией. Скорее всего они правы, но такие различия едва ли были очевидными в I веке до н. э.

Мы почти ничего не знаем о деде Цезаря, Гае Юлии Цезаре, но вполне возможно, что он занимал должность претора. Его женой была Марсия, дочь Квинтия Марсия Рекса, который точно был претором в 144 г. до н. э. Они имели как минимум двух детей: Гая, отца Цезаря, и его тетку Юлию, которая вышла замуж за Гая Мария. Как мы упоминали, также возможно, что у них был другой сын, Секст, занявший пост консула в 91 г. до н. э. Гай добился некоторых успехов в политической карьере и служил квестором либо незадолго до рождения своего сына, либо сразу же после этого. Его женой была Аврелия, происходившая из удачливого и состоятельного рода «плебейской знати». Ее отец и дед были консулами в 144 и 119 гг. до н. э. соответственно, а трое её двоюродных братьев, Гай, Марк и Луций Аврелий Котта, тоже удостоились этой чести. Брак с представительницей такого блестящего рода, вероятно, во многом улучшал политические перспективы Гая Цезаря, но они расширились еще больше в результате брака его сестры с Марием. Как уже упоминалось, Гай был одним из десяти уполномоченных, отвечавших за программу наделения землей ветеранов Мария, разработанную Сатурнином в 103 или 100 г. до н. э. В свое время Гай был избран претором, но год его избрания остается неясным и варьируется от 92 до н. э. до 85 г. до н. э. Первая дата выглядит более вероятной, так как вскоре последовал период службы губернатором Азиатской провинции, а наиболее вероятным временем для этого был 91 г. до н. э. Гай умер сравнительно молодым, в 84 г. до н. э., и мы не знаем, были ли его связи достаточно весомыми, чтобы возвысить его до консульства. Если он действительно служил претором в 92 г. до н. э., то обладал достаточным политическим опытом для выставления своей кандидатуры на высшую должность, и если Секст Цезарь был его братом, то успех на выборах 91 г. до н. э. безусловно должен был вдохновить его. Как бы то ни было, если Гай выставлял свою кандидатуру на выборах консулов, то он потерпел неудачу. Наши сведения о семье Цезарей скудны и противоречивы, поэтому мы не можем строить далеко идущие предположения, если не считать общего впечатления, что карьера отца нашего героя была довольно успешной, хотя и не отличалась особым блеском.

Гай и Аврелия имели троих детей: самого Цезаря и двух его сестер, которых, разумеется, звали Юлиями. Вполне возможно, что у них рождались и другие дети, не дожившие до зрелого возраста, так как уровень детской смертности в Риме был чрезвычайно высок (впрочем, как и во всем античном мире) даже среди аристократии. Известно, что Корнелия, мать Гракхов, родила 12 детей, из которых выжили только трое: Тиберий, Гай и их сестра Семпрония. В среднем семьи сенаторов имели двух-трех детей, доживавших до зрелого возраста. Разумеется, бывали исключения. Знатный плебейский род Метеллов, обладавший значительным богатством и влиянием, был особенно плодовитым, и его члены часто занимали должности старших магистратов в последние сто лет существования Римской республики [6].

РАННИЕ ГОДЫ И ОБРАЗОВАНИЕ

Сохранилось мало письменных свидетельств о детстве Цезаря, но кое-что можно почерпнуть из общих сведений о жизни римской аристократии того периода. Как и в большинстве стран в недалеком прошлом, младенцы обычно рождались дома. Рождение ребенка было важным событием для сенаторской семьи, и традиция требовала присутствия свидетелей. При приближении родов направлялись уведомления родственникам и политическим союзникам, которые, как правило, прибывали в дом будущих родителей. Они выступали главным образом в качестве свидетелей, подтверждавших, что ребенок действительно принадлежит к аристократическому роду; элементы этой традиции сохраняются до сих пор. Ни отец, ни гости не присутствовали в комнате роженицы, где находилась повивальная бабка, некоторые родственницы, а также рабыни. В отдельных случаях мог присутствовать врач-мужчина, но такое случалось довольно редко. Хотя одна известная процедура впоследствии получила имя Цезаря, у нас нет никаких античных свидетельств, позволяющих предположить, что он был рожден при помощи кесарева сечения, несмотря на то, что оно было известно в Древнем мире. (Как правило, эта операция заканчивалась смертью матери, но известно, что Аврелия прожила еще много лет. В одном гораздо более позднем источнике утверждается, что один из предков Цезаря появился на свет таким образом.) Нигде не встречается намеков, что его рождение отличалось от обычного; трудные роды рассматривались как дурное предзнаменование и известны для некоторых исторических личностей, в первую очередь для императора Нерона. После рождения младенца повивальная бабка клала его на пол и осматривала на предмет физических изъянов, оценивая его шансы на выживание на самом примитивном уровне. Лишь после этого родители решали, стоит ли сохранить ребенка. По закону такое решение должен был принимать отец, но представляется крайне маловероятным, что мать не участвовала в обсуждении, особенно женщина такого твердого характера, как Аврелия [7].

После того как ребенок считался принятым в семью, на алтарях в доме родителей зажигали огонь. Многие из гостей исполняли такой же ритуал по возвращении в свои дома. Дни рождения имели важное значение для римлян и отмечались на протяжении всей жизни человека. Когда мальчику исполнялось девять дней (по неизвестным причинам для девочек этот срок составлял восемь дней), семья проводила официальную церемонию очищения, или luslratio. Церемония нужна была для того, чтобы защитить ребенка от злых духов или скверны, которая могла попасть в него во время родов. Предшествующая ночь сопровождалась бдением и исполнением нескольких обрядов, а днем люди приносили жертвы и наблюдали за полетом птиц, предсказывавшим будущность ребенка. Мальчику давали особый талисман, известный как булла (bulla), обычно изготовленный из золота. Талисман клали в кожаный мешочек и повязывали на шею младенцу. Во время церемонии ребенок получал имя, которое впоследствии официально регистрировалось. Ритуалы и религиозные обряды сопровождали каждого римлянина, особенно аристократа, на всех этапах его жизненного пути [8].

Как правило, мать играла определяющую роль в воспитании младенца на протяжении первых нескольких лет. Маловероятно, что Аврелия кормила грудью кого-либо из своих детей, так как еще раньше, во II веке до н. э., жену Катона Старшего, делавшую это, считали исключением. Эта история наряду с другими показывает, что в аристократических семьях больше не считалось нормальным грудное вскармливание у матери [9]. Скорее всего кормилицу выбирали из числа рабынь. Выбор кормилицы и других рабынь для заботы о младенце был важной задачей для матери, которая внимательно наблюдала за ними и многое делала сама. В другой истории, повествующей об отцовских качествах Катона, говорится о том, что он со своей женой Лицинией всегда присутствовал при купании их сына. Мать не считалась отдаленной фигурой для ребенка, за которым в основном ухаживали слуги; ее авторитет имел решающее значение. Тацит, писавший в конце I или начале II века н. э., обсуждал роль матери в воспитании детей и представлял Аврелию как идеальный пример:

«В былые времена в каждой римской семье сын, родившийся от порядочной женщины, возрастал не в каморке на руках покупной кормилицы, а окруженный попечением рачительной матери, которую больше всего хвалили за образцовый порядок в доме и неустанную заботу о детях. Подыскивалась также какая-нибудь пожилая родственница, чьи нравы были проверены и признаны безупречными, и ей вручался надзор за всеми отпрысками того же семейства. В ее присутствии не дозволялось ни произнести, ни сделать такое, что считается непристойным или бесчестным, и мать следила не только за тем, как дети учатся и как выполняют свои другие обязанности, но и за их развлечениями и забавами, внося в них благочестие и благопристойность. Мы знаем, что именно так руководили воспитанием сыновей и мать Гракхов, Корнелия, и мать Цезаря, Аврелия, и мать Августа, Атия, взрастившие своих детей первыми гражданами римского государства» [10].

Влияние Аврелии на ее сына, несомненно, было очень сильным и сохранялось еще долго после того, как он перестал быть ребенком. Цезарю было 46, когда он потерял мать, прожившую вдовой около 30 лет. Само по себе это не было чем-то необычным среди аристократии, так как мужья часто бывали значительно старше своих жен, особенно во втором, третьем или даже четвертом браке, заключаемом некоторыми сенаторами по политическим мотивам. Поэтому, если жена переживала муки деторождения, существовала большая вероятность, что она переживет своего супруга, и в том возрасте, когда ее сын начинал претендовать на важную должность, он гораздо чаще оставался с матерью, а не с обоими родителями. Матери, особенно такие, как Аврелия, соответствовавшие идеалу женского поведения, пользовались всеобщим восхищением среди римлян. В одной из их самых любимых историй повествуется о великом полководце Кориолане, который, претерпев несправедливость со стороны своих политических соперников, переметнулся к врагу и возглавил поход на Рим. Едва не разрушив свое отечество, он все же увел армию, движимый не столько чувством патриотизма, сколько призывами матери [11].

У аристократов образование детей происходило целиком и полностью в кругу семьи. Многие римляне гордились этим, сравнивая свою систему с обязательным государственным образованием, распространенным во многих греческих городах. Римляне со средним достатком отправляли детей в платные начальные школы, куда брали мальчиков от семи лет. Обучение детей аристократов происходило на дому, и сначала мальчики и девочки получали одинаковое образование, усваивая навыки чтения, письма и простых математических расчетов. Во времена Цезаря очень редко бывало так, чтобы ребенок из знатного рода не владел двумя языками, латынью и греческим. Обучение второму языку обычно происходило под надзором греческого раба, или педагога (paedogogus), которого приставляли к ребенку. Мальчик также получал обширные наставления о семейных традициях и ритуалах и знания по римской истории, где неизменно подчеркивалась роль, которую играли его предки. Эти люди и другие выдающиеся деятели прошлого служили образцами того, что значит быть римлянином. Детей учили ценить такие неотъемлемые качества римлян, как dignitas, pietas и virtus, что примерно соответствует нашим понятиям достоинства, благочиния и добродетели. Понятие dignitas обозначало горделивую и хладнокровную манеру поведения, свидетельствовавшую о важной роли и ответственности человека и таким образом заслуживавшую уважения. Это имело большое значение для любого римского гражданина, особенно для аристократа, не говоря уже о высших государственных чиновниках. Понятие pietas обозначало уважение не только к богам, но также к родителям и другим членам семьи, к законам и традициям Римской республики. Понятие virtus было сильно окрашено в воинственные тона и обозначало не только физическую храбрость, но еще и уверенность в себе, нравственную стойкость и навыки, необходимые как простому воину, так и командиру [12].

Для римлян их родина была великой именно потому, что предыдущие поколения проявляли эти качества в несравненно большей степени, чем любые другие народы. Суровые лица, высеченные на погребальных монументах I века до н. э., подробно отражают все особенности и изъяны человека при жизни и, в отличие от идеализированных портретов античной Греции, излучают гордыню и самоуверенность. Римляне относились к себе очень серьезно и воспитывали детей не просто во мнении, а в убеждении в своей исключительности. Чувство гордости в принадлежности к великому народу было очень сильным даже среди беднейших граждан и еще более выраженным среди богатых и привилегированных по праву рождения. Римские сенаторы издавна ставили себя выше любых чужеземных царей. Молодые аристократы не только знали об этом, но также верили, что они и члены их семей выделяются даже среди римской элиты. Семья Цезаря с немногочисленными предками, достигавшими высоких должностей и совершавшими великие дела на службе Римской республики, тем не менее могла гордиться своими достижениями, а также, разумеется, древностью рода и божественным происхождением. Вместе с осознанием собственной важности приходило обостренное чувство долга и обязанности соответствовать ожиданиям родственников и вообще римских граждан. Детей воспитывали таким образом, чтобы они ощущали тесную связь с прошлым своей семьи и историей Рима. Как впоследствии объявил Цицерон, «что такое человеческая жизнь, если она не переплетена с жизнью прежних поколений ощущением истории?» [13].

Цезаря воспитывали так, чтобы он чувствовал себя особенным человеком. В этом не было ничего необычного, но, будучи единственным сыном в семье, чья мать отличалась незаурядным характером и пользовалась всеобщим уважением, он, несомненно, с самого начала имел сильно обостренное чувство собственного достоинства. Римское образование было чрезвычайно практичным, и его главная цель заключалась в том, чтобы подготовить ребенка к исполнению своих обязанностей в зрелом возрасте. Для мальчика из аристократической семьи это подразумевало общественную карьеру и возможность приумножить славу своего рода. В будущем ему предстояло стать главой собственной семьи, или paterfamilias, ответственным за воспитание следующего поколения. Примерно с семи лет мальчики начинали проводить больше времени со своими отцами и сопровождали их в разных делах. В том же возрасте девочка смотрела, как мать управляет домашним хозяйством, дает поручения рабам и (по крайней мере, в традиционных семьях) шьет одежду для своей семьи. Мальчики видели, как их отцы встречаются с другими сенаторами; им было разрешено сидеть перед открытыми дверями сената и слушать дискуссии. Они начинали узнавать, кто и почему пользуется наибольшим влиянием в сенате. С раннего возраста они наблюдали, как вершатся государственные дела Римской республики, и ощущали себя частью этого мира, надеясь принять участие в его делах, когда они станут достаточно взрослыми. Неформальные узы взаимных услуг и обязательств связывали римское общество в системе, называвшейся патронажем. Патрон был богатым и влиятельным человеком, к которому менее состоятельные люди, или клиенты, обращались за помощью в таких делах, как распределение должностей, выдача контрактов, содействие в деловых или юридических вопросах или даже просто насущные просьбы о пропитании. Взамен клиент брал на себя обязательства содействовать патрону всевозможными способами. Каждое утро клиенты собирались, чтобы официально приветствовать своего патрона. Количество клиентов, особенно знатных или просто незаурядных, повышало престиж гражданина. Могущественные сенаторы могли числить среди своих клиентов целые поселения или даже города в Италии и провинциях. Патрон, принадлежавший к числу менее выдающихся сенаторов, в свою очередь мог быть клиентом более влиятельного человека, хотя в этом случае название «клиент» не использовалось. Сенатор проводил много времени со своими клиентами, разбирая их дела, что гарантировало ему необходимую поддержку и преданность в будущем. В значительной мере римская политика вершилась в неформальной обстановке, так сказать, по-семейному [14].

В то же время мальчики продолжали формальное образование и иногда посещали одну из примерно 20 школ, где преподавали грамматику, либо получали аналогичное воспитание вместе с другими детьми в доме родителей или одного из родственников. Цезарь учился дома, и нам известно, что на этом этапе его жизни его наставником был некий Марк Антоний Гнифон. Происходивший с эллинистического Востока и получивший образование в Александрии, Гнифон был рабом, но впоследствии получил свободу, вероятно, в благодарность за обучение детей. Он пользовался большим уважением как преподаватель греческой и латинской риторики. Этот второй этап обучения сопровождался углубленным изучением литературы на обоих языках, а также риторской практикой. Литература занимала одно из центральных мест в образовании, и аристократы имели преимущество, так как могли приобретать копии манускриптов в том мире, который еще не знал книг, печатного станка и больших тиражей. Многие сенаторы имели обширные библиотеки, доступные для их соратников и молодых родственников. Кальпурний Пизон, будущий тесть Цезаря, собрал очень большую коллекцию книг, в основном по эпикурейской философии, остатки которой были обнаружены в руинах его виллы под Геркуланумом.

Существовал также обычай приглашать в гости ученых и философов, что способствовало культурному развитию молодых аристократов. Для Цезаря, как и для многих других, было недостаточно просто читать великие литературные произведения, и он вдохновлялся на сочинение собственных трудов. Светоний упоминает о его поэме, славящей Геракла, а также о трагедии под названием «Эпид». Качество этих незрелых произведений вряд ли было высоким, хотя, вероятно, не лучше и не хуже, чем у других молодых аристократов, впоследствии совершавших великие деяния, поэтому они были запрещены императором Августом, приемным сыном Цезаря [15].

Существовали обязательные темы для запоминания наизусть, такие как содержание Двенадцати Таблиц, составлявших основу римского законодательства. В 92 г. до н. э. был издан эдикт о закрытии школ с преподаванием риторики на латыни, где говорилось о превосходстве греческого языка даже для обучения человека, которому предстояло произносить речи на латыни. Возможно, эта мера отчасти предназначалась для ограничения слишком широкого распространения ораторских навыков в публичной жизни, поскольку в такие школы скорее всего брали учеников из незнатных семей. Владение определенными навыками публичной речи имело жизненно важное значение в римской политической жизни, поэтому предпочтение отдавалось практическим навыкам, а не чисто академическому обучению. Цицерон, который был на шесть лет старше Цезаря, вспоминал, как в 91 г. до н. э. он «почти каждый день» ходил слушать лучших ораторов, произносивших речи в народных собраниях и судах. По его словам, «Я писал, читал и декламировал с огромной энергией, но не собирался ограничиваться только риторическими упражнениями». Вскоре он стал наблюдать за деятельностью одного из ведущих юристов того времени. Судя по всему, на Цезаря особенно повлиял ораторский стиль его родственника Цезаря Страбона [16].

Физическая подготовка осуществлялась с такими же утилитарными целями. В эллинистическом мире телесное совершенство само по себе считалось высокой целью и не рассматривалось как одно из требований, необходимых для того, чтобы гражданин мог достойно исполнять свои обязанности перед государством. Юноши упражнялись в гимнасиях обнаженными, и во многих городах эти учреждения способствовали развитию гомосексуальных связей. И нагота, и гомосексуализм были глубоко чужды римлянам. Их упражнения предназначались для развития силы и выносливости и имели отчетливый военный оттенок. На Марсовом поле (Campus Martius), где собиралась армия, когда Рим был еще маленьким городом, молодые аристократы обычно учились бегать и владеть оружием, особенно мечом и копьем, а также плавали в Тибре. Каждый из них должен был научиться ездить верхом. Варрон, близкий современник Цезаря, говорит о том, что сначала он предпочитал езду верхом без седла. Обучение этим навыкам частично происходило под руководством отца или другого родственника мужского пола. Публичность физической тренировки имела большое значение. Мальчики сходного возраста, которым со временем предстояло стать соперниками в политической борьбе, тренировались на виду друг у друга и уже на этом раннем этапе жизни начинали завоевывать репутацию. Цезарь был довольно хрупкого сложения и не особенно силен, но его воля и решимость с лихвой окупали недостающие качества. Плутарх сообщает, что он был прирожденным всадником и приучал себя скакать с руками, сложенными за спиной, направляя гарцующую лошадь только прикосновением коленей. Впоследствии его искусство в обращении с оружием тоже удостаивалось высоких похвал. Римляне считали, что каждый хороший командир должен уметь владеть мечом, копьем и щитом не хуже, чем командовать легионами [17].

ЗАТИШЬЯ И БУРИ

После жестокой расправы над Сатурнином и Главсией осенью 100 г. до н. э. римская общественная жизнь до некоторой степени вернулась в нормальное русло. Репутация Мария пострадала из-за его более ранней связи с мятежниками, несмотря на то что он возглавил республиканскую армию, выдвинутую против них. Ходили слухи, что у него было искушение объединиться с Сатурнином. Согласно одной скандальной истории в ночь перед последним столкновением он принимал у себя дома и радикальных лидеров, и делегацию из сената. Марий якобы симулировал приступ поноса и воспользовался этим предлогом, чтобы внезапно выходить из комнаты каждый раз, когда он хотел поговорить с другой группой посетителей. Но, несмотря на сомнительную роль Мария в этой истории, ему просто недоставало искусства ведения политической игры, чтобы с наибольшей выгодой использовать свое богатство и воинскую славу. Ежедневные встречи с друзьями и соратниками и оказание услуг многим гражданам налагало на них определенные обязательства, но не заставляло чувствовать себя «униженными и оскорбленными», что составляло одно из важнейших занятий любого сенатора, но Марий не был искушен в таких вещах. По свидетельству Плутарха, лишь немногие люди обращались к нему за содействием, даже после того как он построил себе новый дом рядом с форумом и объявил, что теперь посетителям не нужно далеко ходить, чтобы увидеться с ним. Мы не знаем, как часто молодой Цезарь встречался со своим знаменитым дядей в 90-е годы до н. э., но сомнительно, что он многое узнал от него о том, как добиться влияния в сенате [18].

Законы Гракхов и Сатурнина вызвали сильное противодействие, но в конечном счете насильственная смерть этих радикально настроенных трибунов была вызвана страхом перед тем, до каких высот власти и влияния они могли бы подняться благодаря своим действиям. Как правило, римская элита предпочитала, чтобы некоторые крупные проблемы, стоявшие перед Республикой, оставались неразрешенными, вместо того чтобы кто-то один получил все почести за их решение. Многие из этих проблем были связаны с основополагающим вопросом о том, кому достанутся богатства, завоеванные римским оружием. Чиновник, предлагающий новое распределение земель, государственную раздачу зерна для городской бедноты или наделение членов всаднического сословия судебными полномочиями, мог надеяться на широкую поддержку. Успех радикальных трибунов в прошлые десятилетия ясно продемонстрировал это, но их насильственная смерть показала, как трудно сохранять популярность в течение долгого времени, не пытаясь примирить разные группы интересов.

Одной из таких групп, чья благосклонность обещала сенаторам поддержку в долговременной перспективе, были италийские союзники, или socii. Тиберий Гракх навлек на себя враждебность италийской аристократии из-за своего закона о земле, так как многие из этих людей владели обширными угодьями agerpublicus (общественных земель). Они не имели непосредственной власти в Риме, но могли повлиять на мнение достаточно большого количества сенаторов, чтобы бросить вызов трибуну. Гай Гракх хотел заручиться поддержкой простых италийцев, предоставив им римское гражданство, но в результате от него отшатнулись многие сторонники из числа римских граждан. Римской элите не нравилась мысль о том, что новые богатые граждане станут конкурировать с ними за государственные посты, а бедняки, особенно в городах, боялись, что толпы италийцев вытеснят их из амфитеатров и в конечном счете обесценят их голоса в народных собраниях. Неудача законодательных реформ Гая Гракха усилила уже существующее недовольство среди италийских союзников Рима. Они неизменно поставляли как минимум половину солдат в римскую армию — возможно, что за последнее десятилетие эта доля еще увеличилась, -- и несли немалые потери. Вместе с тем они до сих пор не принимали равного с римлянами участия в дележе добычи, добытой их потом и кровью. Высокомерное поведение некоторых римских магистратов в отношениях с союзниками вызывало еще большее возмущение. В 125 г. колония Фрегеллы, обладавшая латинским статусом и поэтому сравнительно привилегированная, восстала против Рима, но мятеж был жестоко подавлен. Многие италийцы пришли к выводу, что Рим будет более милосерден к ним лишь после того, как они станут римскими гражданами. Некоторые перебрались в Рим и разными путями смогли добиться своего зачисления в списки граждан, но в начале I века до н. э. несколько особенно строгих цензоров постарались вычеркнуть из списков имена людей, не имевших права называться подлинными римлянами (квиритами) [19].

В 91 г. трибун Марк Ливий Друз снова предложил дать союзникам римское гражданство. Это предложение занимало центральное место в ряде реформ, сильно напоминающих реформы Гракхов, — ирония судьбы, так как отец Друза был одним из главных противников Гая Гракха. Как и предыдущие реформаторы, Друз происходил из весьма богатой и влиятельной семьи, что позволяло ему быть смелее в законотворческой деятельности, но и вызывало опасения по поводу его истинных намерений. Планы трибуна столкнулись с ожесточенным противодействием, особенно в той их части, где предлагалось распространить права гражданства на всех италийцев. Но еще до того как закон о гражданстве был вынесен на голосование в народном собрании, Друз получил смертельную рану от ножа какого-то кожевника, когда приветствовал просителей на крыльце своего дома. Личность убийцы так и не была установлена, но теперь стало ясно, что закон не пройдет. Многие представители италийской знати, в том числе близкие соратники Друза, вскоре решили взять дело в свои руки. Результатом стал мятеж, охвативший большую часть территории Италии и впоследствии получивший название Союзнической войны[11]. Мятежники основали собственное государство со столицей в Корфинии и учредили конституцию, основанную на римской системе государственного управления с двумя консулами и двенадцатью преторами, избираемыми ежегодно. Были отчеканены монеты с изображением италийского быка, бодающего римского волка, и спешно мобилизована большая армия, снаряжение, подготовка и тактическая доктрина которой были аналогичны римским легионам. В конце 91 г. до н. э. разразился тяжелый конфликт со значительными потерями с обеих сторон. Союзы в этой борьбе были сложными, и во многих случаях противостояние больше напоминало гражданскую войну, чем очередное восстание. Многие италийские общины, включая практически все латинские города, сохранили лояльность Риму, в то время как многие попавшие в плен римские воины были готовы вступить в армии италийцев и сражаться со своими согражданами [20].

Цезарь был слишком юн, для того чтобы принять участие в Союзнической войне, но некоторые из тех, кому предстояло сыграть важную роль в истории его жизни, в частности Цицерон и Помпей, именно тогда впервые попробовали на вкус военную службу. Вполне возможно, что отец Цезаря тоже занимал какой-нибудь пост в армии, но источники безмолвствуют по этому поводу. Если он действительно был губернатором Азии в 91 г. до н. э., то пропустил начало войны, но мог вернуться до ее окончания. Луций Юлий Цезарь, занимавший пост консула в 90 г. до н. э. и оказавшийся бездарным полководцем, принадлежал к другой ветви семьи. Секст Юлий Цезарь, который, как мы упоминали, мог быть или не быть братом Гая, занимал этот пост в предыдущем году и тоже принял участие в конфликте. Он умер от болезни, когда командовал армией в должности проконсула. Размах боевых действий во время Союзнической войны, гибель нескольких магистратов от рук противника и некомпетентность, выказанная другими, привели к тому, что многие опытные сенаторы получили военные должности в качестве их заместителей. Марий сыграл крупную роль во время первого года войны: он одержал победы в нескольких небольших сражениях и, что важнее, помог римлянам избежать общего поражения. Его возраст приближался к 70 годам, что в Риме было слишком много для действующего полководца, и некоторые критиковали его за чрезмерную осторожность. Возможно, из-за этого или из-за слабого здоровья он не принимал активного участия в войне после 90 г. до н. э. Два других полководца, Луций Корнелий Сулла и Гней Помпей Страбон, сделали больше всех остальных, чтобы обеспечить военную победу Рима. Тем не менее Союзническая война была выиграна не столько с помощью военной силы, сколько дипломатическими методами, и с самого начала сенат стал раздавать италийцам права и привилегии, которых они безуспешно добивались раньше. Союзники, сохранившие лояльность, получили римское гражданство, как и те, кто быстро капитулировал, а вскоре за ними последовали и те, кто потерпел поражение. Готовность, с которой римляне наделили правами гражданства практически все свободное население Италии к югу от реки По, отражала внутреннюю бесцельность конфликта. Процедура получения гражданства также указывала на нежелание изменять существующий баланс политических сил в Риме, так как новые граждане были сосредоточены лишь в нескольких трибах, чтобы минимизировать их влияние [21].

Сулла заслужил большой почет за свою роль в подавлении мятежа. В конце 89 г. до н. э. он вернулся в Рим и победил на выборах консулов на следующий год, убрав с дороги одного из своих главных соперников — Гая Юлия Цезаря Страбона. Во многих отношениях карьера Суллы послужила образцом для карьеры молодого Цезаря. Оба были патрициями, чьи семьи уже давно утратили былое влияние, так что их собственный рост в общественной жизни был не менее трудным, чем у любого «нового человека». Сулла начал свою карьеру довольно поздно, служил квестором Мария в Нумидии и играл главную роль в организации захвата Югурты[12]. Он неизменно выставлял напоказ это достижение, что вызывало растущее негодование его бывшего командира, считавшего, что это уменьшает его собственную славу. Хотя во время войны с кимврами Сулла сначала служил под командованием Мария, он вскоре возглавил его армию, и отношения между ними с тех пор уже никогда не были дружественными. В 88 г. до н. э. сенат назначил консула Суллу губернатором Понтийской провинции и одновременно поручил ему войну с царем Митридатом VI (Эвпатором). Митридат правил Понтом — одним из эллинистических восточных царств, которое приобрело силу после упадка Македонии и династии Селевкидов. Пока римляне были заняты войной в Италии, царь захватил римские владения в Азии и отдал приказ об истреблении римлян и италийцев в этом регионе. За первым успехом последовало вторжение в Грецию. Для Суллы эта военная кампания была замечательной возможностью покорить знаменитые и чрезвычайно богатые восточные города, и он энергично приступил к формированию армии. У него не было недостатка в добровольцах, так как войны на Востоке были известны легкими победами и богатой добычей [22].

В обычных обстоятельствах Сулла просто отправился бы на войну и постарался добавить новый блеск к имени своего рода. Однако трибун по имени Сульпиций провел через народную ассамблею законопроект, отдающий командование на востоке Марию вместо Суллы. Это был один из ряда законов, с помощью которых он пытался превзойти достижения братьев Гракхов и Сатурнина, воспользовавшись трибунатом для проведения широкомасштабной программы реформ. Еще один законопроект был предназначен для более равномерного распределения «новых граждан» среди голосующих триб. Марий был рад использовать Сульпиция, как некогда использовал Сатурнина, а Сульпиций был не менее доволен связью с именем популярного героя войны. Вполне вероятно, что каждый из них без колебания разорвал бы отношения с другим, если бы это дало ему большее преимущество, особенно после достижения ближайших целей. Не следует забывать о том, что римская политика шла по пути индивидуального, а не «партийного» успеха. В какой-то момент Марий твердо решил, что он должен снова отправиться на войну, чтобы вернуть себе народное преклонение, которым он пользовался после разгрома Югурты и северных варваров. Будучи трибуном, имевшим огромное влияние в народном собрании, Сульпиций мог предоставить ему возможность для ведения такой войны. Марий, которому было 69 лет, не избирался на государственные должности с 100 г. до н. э., в то время как послужной список Суллы свидетельствовал о его компетентности во всех делах, поэтому не было никакой причины нарушать традиционный способ назначения на командные должности. Однако братья Гракхи в свое время доказали, что народное собрание может принимать законодательные меры по любому вопросу. Народные симпатии и прецедентное право находились на стороне Суллы, но с формальной точки зрения в назначении Мария не было ничего незаконного. Сульпиций подкрепил юридическое решение угрозой насилия со стороны римской черни, и в одной истории говорится, что Сулла смог спасти свою жизнь, лишь укрывшись в доме Мария [23].

С Суллой обошлись несправедливо, и его достоинство (dignitas) как аристократа, сенатора и консула сильно пострадало. Однако если его ожесточенность была понятной, то его реакция оказалась шокирующей. Покинув Рим, он вернулся к своей армии и сказал солдатам, что теперь, когда его отстранили от командования на Востоке, Марий будет набирать собственные легионы для ведения войны. Чтобы этого не произошло, он призвал своих легионеров последовать за ним в Рим и освободить Республику от «негодяев, узурпировавших власть». Никто из назначенных сенатом офицеров, кроме одного, не откликнулся на призыв Суллы, но армия с готовностью поддержала его. Из-за страха лишиться шанса на богатую военную добычу или даже из чувства долга по отношению к своему командиру, претерпевшему большую несправедливость, легионы последовали в Рим за Суллой. Римская армия впервые наступала на Вечный город. Два претора, отправленные навстречу армии, подверглись грубому обращению: их тоги были разорваны, а фасции ликторов были сломаны рассерженными легионерами. Впоследствии другие сенаторские делегации, которые просили консула остановиться и дать время на мирное разрешение конфликта, были приняты более вежливо, но их просьбы остались без ответа. Когда вступление в Рим Суллы во главе небольшого отряда было остановлено поспешно собранным войском, верным Марию и Сульпицию, будущий диктатор ответил настоящим вторжением. Его люди пробились на улицы и подожгли несколько домов. Сопротивление поначалу было ожесточенным, но плохо организованным и вскоре было подавлено. Сулла поставил вне закона двенадцать своих главных соперников, включая Мария, его сына и Сульпиция, что давало право любому гражданину убить их и потребовать награду. Трибун был предан одним из собственных рабов и убит. Сулла отпустил раба на свободу, а потом заставил его броситься вниз с Тарпейской скалы[13] за предательство бывшего хозяина. Такое жестокое наказание хорошо согласовалось с римской традицией уважения к долгу и закону. Другие изгнанники смогли избежать преследования. Марий не без приключений, безусловно приукрашенных позднейшими легендами, в конце концов достиг Африки, где был тепло встречен ветеранами его прошлых кампаний, поселившимися здесь после Нумидийской войны. Сулла предпринял меры для восстановления порядка, а потом отбыл со своей армией на войну с Митридатом и вернулся в Италию почти через пять лет [24].

Двое консулов, избранных на 87 г. до н. э., вскоре поссорились друг с другом, и один из них, Луций Корнелий Цинна, был объявлен врагом Римской республики и смещен с должности после попыток отменить законы Суллы. В подражание Сулле, Цинна бежал к одной из армий, еще продолжавшей окончательное подавление мятежа времен Союзнической войны, и убедил солдат выступить в его поддержку. Вскоре к нему присоединился Марий, вернувшийся из Африки с многочисленными добровольцами, больше напоминавшими толпу, чем регулярную армию. Самыми жестокими из них были «баргиеи», группа освобожденных рабов, составлявших личную стражу Мария и часто выступавших в роли палачей. Ближе к концу года Марий и Цинна двинулись на Рим и по пути преодолели сопротивление второго консула Гнея Октавия, человека высоких принципов, но очень скромных талантов. Двусмысленное поведение Помпея Страбона, все еще возглавлявшего армию и метившего на второй консульский срок за несколько лет, лишь ухудшило положение. Сулла послал Квинта Помпея, служившего консулом вместе с ним в 88 г. до н. э., взять командование над легионами Страбона. Квинт и Страбон состояли в дальнем родстве, но это не помешало легионерам последнего убить первого, почти определенно с одобрения своего командира. Видимо, Страбон колебался, не зная, чью сторону следует принять, и делал многозначительные намеки и тем и другим. В конце концов он присоединился к Октавию, но не смог эффективно поддержать его, и их войска были разгромлены. Вскоре после этого Страбон умер то ли от болезни, то ли в результате удара молнией.

Октавий отказался бежать, когда враг вступил в Рим, и был убит на своей консульской скамье на Яникульском холме. Его отрубленную голову принесли Цинне, который прикрепил ее к помосту для ораторов (Rostra) на форуме. Вскоре к ней присоединились головы ряда других сенаторов. Судя по нашим источникам, Марий несет главную вину за последующие казни, но вполне вероятно, что Цинна играл не меньшую роль. Знаменитый оратор Марк Антоний — дед Марка Антония — был убит вместе с отцом и старшим братом Марка Лициния Красса, Луцием Цезарем, и его брагам Цезарем Страбоном. Немногие удостаивались формальных судов, но большинство убивали на месте. Дом Суллы был сожжен дотла, что имело важное символическое значение, так как резиденция сенатора была не только местом политической деятельности, но еще и видимым знаком его влияния. Жену и детей Суллы тоже разыскивали, но им удалось избежать плена и впоследствии присоединиться к нему в Греции. Если Сулла потряс Рим своим вторжением, жестокость этой второй оккупации имела гораздо более тяжкие последствия. Мария и Цинну выбрали консулами в 86 г. до н. э., но Марий скоропостижно скончался через несколько недель после вступления в должность. Ему было 70 лет [25].

Роль отца Цезаря в этих событиях остается неизвестной. Мы также не знаем, находился ли сам молодой Цезарь в Риме, когда город подвергся нападению, и видел ли он трупы, плавающие в Тибре, и головы, выставленные на рострах. Образование молодых аристократов было сугубо традиционным, и предполагалось, что они должны были многому научиться, наблюдая за старшими, занимающимися своими повседневными делами. Но в те годы общественная жизнь пришла в расстройство и часто была отмечена насилием, поэтому у молодежи неизбежно складывалось совершенно иное представление о Римской республике. Впрочем, худшее было еще впереди.