XXI АФРИКА: СЕНТЯБРЬ 47 -ИЮНЬ 46 ГОДА ДО Н. Э.

«Никто не сообщает, что Цезарь покинул Александрию; известно, что вообще никто не уезжал оттуда с 15 марта и он не отправлял никаких писем с 13 декабря».

Цицерон, 14 июня 47 г. до н. э. [1]

«Если бы я хотел спастись милостью Цезаря, — сказал Катон, — то отправился бы к нему лично и встретился один на один, но я не желаю быть обязанным перед тираном за его бесчинства. Он поступает незаконно, спасая тех, над кем у него нет права властвовать, как если бы он был их хозяином».

Плутарх, начало II века н. э. [2]

Цезарь прибыл в Италию в конце сентября. Прошло более полутора лет с тех пор, как он начал кампанию в Македонии, и более года после его победы при Фарсале. Большую часть 48 г. до н. э. он поддерживал регулярную связь со своими представителями и другими видными людьми, хотя, по свидетельству Диона Кассия, не посылал официального сообщения в Рим о поражении Помпея, считая, что это будет воспринято как проявление дурного вкуса. Во время Александрийской войны его связь с корреспондентами в Италии совершенно прекратилась — сначала из-за блокады, введенной противником, но даже после ее завершения он некоторое время хранил молчание. В июне 47 г. до н. э. Цицерон написал, что не получал никаких вестей от Цезаря в течение шести месяцев. Такое поведение было не характерно для него и усиливает впечатление, что усталость от непрерывных походов все-таки взяла свое. Нет сомнения, что длительное пребывание в Египте создавало Цезарю дополнительные проблемы и давало его противникам время, чтобы собраться с силами и нагнетать опасную атмосферу неопределенности в Риме и во всей Италии. У сторонников Цезаря было мало общего, кроме лояльности к нему, которая часто объяснялась благодарностью за оказанные услуги и надеждами на лучшее будущее. В начале македонской кампании лишь немногие были уверены в его победе, так как понимали, что соотношение сил складывается не в пользу Цезаря.

Целлий Руф, поддерживавший оживленную переписку с Цезарем, цинично присоединился к побеждающей армии в начале гражданской войны. Цезарь вознаградил его преторством в 48 г. до н. э., но Целлий был разочарован, когда главный пост городского претора достался другому человеку, легату Требонию, который завоевал Массилию в прошлом году. Целлий пытался заручиться народной поддержкой, объявив о своих планах об отмене всех долгов. Эта радикальная мера должна была понравиться тем, кто считал, что умеренные действия Цезаря были явно недостаточными. Вместе с шайкой своих последователей он устроил мятеж против Требония и Сервилия, коллеги Цезаря на посту консула. В ответ на это сенат издал чрезвычайный указ, и, несмотря на вето, наложенное обоими трибунами, консул вернул в Рим воинский контингент, направлявшийся в Брундизий. Вскоре Целлий был выдворен из города. В течение некоторого времени он надеялся присоединиться к Милону, вернувшемуся в Италию из ссылки в Массилии, несмотря на отказ Цезаря простить его. Теперь он пытался устроить восстание в пользу Помпея, таким образом, поддерживая того человека, который с самого начала отправил его в изгнание. Милон не добился особых успехов и вскоре был разгромлен и убит еще до того, как Целлий успел связаться с ним. Вскоре претор разделил его участь [3].

В октябре 48 г. до н. э. Цезарь снова был назначен сенатором, но в отличие от первого раза это было сделано не для того, чтобы обеспечить проведение выборов. Ни один из консулов или других магистратов, кроме народных трибунов, не избирался на следующий год. Возможно, это произошло потому, что Цезарь не мог вернуться и не хотел передавать полномочия по надзору за выборами кому-то еще. Срок диктатуры традиционно ограничивался шестью месяцами, но Сулла игнорировал это правило и сохранял диктаторские полномочия до тех пор, пока добровольно не сложил их с себя. Хотя Цезарь не желал, чтобы его заподозрили в подражании автору проскрипций, он нуждался в официальной власти. Консул Сервилий назначил его диктатором на один год и таким образом наложил некоторые ограничения на его полномочия, хотя они вдвое превышали обычный срок. Диктатор имел в своем распоряжении подчиненного, а не коллегу, и этот чиновник носил титул «мастера конюшни» (Magister Equitum)[91], этот обычай восходил к ранней истории Римской республики, когда считалось важным, чтобы диктатор оставался вместе с тяжеловооруженной пехотой, а его представителю поручалось командовать конницей, состоявшей из аристократов. При Цезаре эту должность занял Марк Антоний. В течение некоторого времени жреческая коллегия авгуров, членом которой был сам Антоний, протестовала на том основании, что «мастеру конюшни» не подобает оставаться на своем посту более шести месяцев, но это довольно нелепое возражение вскоре было снято. Антоний вернулся в Италию после битвы при Фарcале и фактически был там представителем верховной власти с января 47 года до возвращения Цезаря осенью того же года. Он был одаренным командиром, но за те месяцы, когда он оказался предоставленным самому себе, его поведение становилось все менее сдержанным. Он часто устраивал роскошные пиры и публичные празднества. Его жажда к выпивке казалась неутолимой; впоследствии он написал книгу, посвященную этому предмету, где содержалось много похвальбы насчет его застольной удали. По свидетельству современников, он обычно занимался общественными делами в подпитии или, по крайней мере, страдая от похмелья. Как минимум в одном случае ему пришлось прервать заседание на форуме, и его вырвало на виду у всех. Иногда он совершал поездки по стране во главе длинного каравана, сидя в кельтской колеснице, за которой следовали повозки с его матерью и любовницей, знаменитой актрисой того времени. В довершение ко всему, перед процессией шествовали его ликторы. Некоторые авторы утверждают, что он не только наряжался Геркулесом, но и экспериментировал с колесницей, запряженной тремя львами. Кроме связи со своей любовницей, он имел ряд скандальных широко известных романов с женами сенаторов. Марк Антоний упивался властью, и его поведение едва ли могло убедить простых римлян, что победа Цезаря может принести им что-либо иное, кроме тирании [4].

Антоний плохо справлялся с проблемами, вставшими перед ним в 47 году. Все эти проблемы были значительными и прямо или косвенно связанными с затянувшимся отсутствием Цезаря. Многие не верили сообщению о гибели Помпея до тех пор, пока его кольцо с печатью не было доставлено в Рим и выставлено напоказ. Многие помпеянцы сдались в битве при Фарсале, а другие в течение нескольких следующих недель. Цицерон не принимал участия в бою, но сразу же понял, что война проиграна. Он отклонил предложение о верховном командовании, сделанное Катоном, которому затем пришлось удержать Гнея, сына Помпея, от побуждения убить оратора на месте. Цицерон вернулся в Италию, но Антоний сообщил ему, что он не может быть прощен и получить разрешение вернуться в Рим без конкретных указаний от Цезаря. Как известно, связь с Цезарем прервалась на несколько месяцев, и не было никакой уверенности, что он сможет пережить войну в Египте. Тем временем Катон снял гарнизон, стоявший в Диррахии, и отплыл в Киренаику, а потом по суше достиг Африканской провинции, где присоединился к Метеллу Сципиону, Лабиэну, Афранию, Петрею и многим другим непримиримым членам партии Помпея, исполненным решимости продолжать войну. Их поддержал нумидийский царь Юба — тот самый человек, которого Цезарь некогда дернул за бороду в суде и который недавно сыграл ключевую роль в поражении Куриона. С течением времени их силы росли, и к лету появились опасения, что помпеянцы могут напасть на Сицилию или Сардинию и даже вторгнутся в Италию. Это было очень тревожное время для таких людей, как Цицерон, которые начинали задаваться вопросом, не слишком ли скоро они сдались на милость победителя, и помнили о подчеркнуто враждебном отношении многих ведущих членов партии Помпея даже к тем, кто сохранял нейтралитет. Теперь оратор надеялся лишь на возвращение к некоему подобию нормальной общественной жизни, и его тревога подпитывалась гневом на Цезаря, который никак не мог побыстрее закончить войну.

Ветераны Цезаря тоже находились в трудном положении, так как большая часть опытных легионов, включая Девятый и Десятый, была отправлена в Италию после победы при Фарсале. Они ждали месяц за месяцем, и им не оставалось ничего иного, кроме мыслей о своих обидах. Это были закаленные воины, потрепанные жизнью и желавшие увольнения; они вспоминали обещания щедрых наград и земельных наделов, оглашенные Цезарем в последние несколько лет. Под руководством своих трибунов и центурионов легионы вскоре оказались на грани мятежа и забили камнями командиров, отправленных для восстановления порядка. Антоний был вынужден лично отправиться в лагерь, но тоже не смог разрешить ситуацию и восстановить дисциплину. Пока его не было в Риме, там вспыхнули волнения, подстрекаемые народными трибунами. Одним из них был Долабелла, зять Цицерона, вновь поднявший на щит клич Целлия об отмене долгов. На форуме начались беспорядки и стычки между группами людей, увидевших возможность занять более сильную позицию в эти неопределенные времена. В конце концов Антоний вернулся с войсками, не присоединившимися к мятежу, и применил силу для восстановления порядка при поддержке сената, в очередной раз издавшего чрезвычайный указ. Его действия были эффективными, но лишь укрепили впечатление о режиме, основанном исключительно на военной силе. Его неприязнь к Долабелле была острой и взаимной. В довершение ко всему Антоний считал, что трибун состоит в любовной связи с его женой, с которой он развелся вскоре после этого [5].

БУНТОВЩИКИ, КРЕДИТОРЫ И БЫВШИЕ ПРОТИВНИКИ

Цезарь встретился с Цицероном по пути из Брундизия. Встревоженный оратор испытал облегчение и благодарность при виде теплого приветствия, за которым последовало немедленное прощение и предложение вернуться в Рим. Цезарь был наделен полномочиями для объявления войны и мира и наблюдения за выборами всех старших магистратов. Хотя Цезарь вернулся в Рим лишь в начале октября, он решил воспользоваться этим последним правом и назначить магистратов на оставшееся время года. В качестве консулов он выбрал Квинта Фуфия Калена и Публия Ватиния — того самого, который в 59 г. до н. э. на посту трибуна обеспечил ему командные полномочия в Галлии. Оба некогда служили его легатами. Другие магистратуры, а также ряд жреческих должностей, оказавшихся вакантными из-за потерь, понесенных в последние несколько лет, тоже достались его сторонникам. Сомнительно, что у новых магистратов было достаточно времени для серьезных дел, но Цезарю предстояло вознаградить многих людей за их преданность, и он не хотел утратить хотя бы часть своей репутации очень щедрого человека. На следующий год он создал десять преторских должностей вместо обычных восьми. Сам он предпочел сложить полномочия диктатора и был избран консулом в третий раз; еще одной из почестей, принятых на голосование в сенате во время его отсутствия, было право занимать верховный пост пять лет подряд. Своим коллегой он выбрал Марка Эмилия Лепида, более известного своей преданностью и надежностью, чем большими талантами и воображением. Возникает искушение рассматривать этот выбор как свидетельство того, что Марк Антоний впал в немилость из-за своего поведения в прошлом году. Возможно, в этом есть доля истины, но следует отметить, что Цезарь должен был вознаградить других людей и не хотел назначать кого-то одного своим постоянным заместителем [6].

Бунтарские настроения в армии не успокоились после известия о возвращении Цезаря в Италию, потому что обиды копились слишком долго. Он послал Саллюстия — будущего историка, недавно избранного претором на следующий год, — для переговоров с войсками, но тот подвергся нападению толпы и едва смог спасти свою жизнь. Бунтовщики выступили из лагеря в Кампании по направлению к Риму. Трибуны и центурионы, стоявшие во главе мятежа, собирались добиться новых уступок и обещаний еще больших наград в будущем. Они знали, что Цезарь скоро отправится в Африку для борьбы с оставшимися сторонниками Помпея, и считали, что потребность в войсках сделает его более сговорчивым. Сомнительно, что легионеры, как и большинство их командиров, имели какие-то ясные цели, кроме сильного, но не направленного лично против Цезаря ощущения несправедливости. Цезарь предпринял некоторые меры для защиты Рима в случае худшего исхода, но внешне оставался спокойным и, несмотря на советы некоторых членов своего штаба, лично отправился на встречу с легионерами. Последние встали лагерем в пригородах Рима; Цезарь неожиданно въехал в лагерь и поднялся на помост, обычно сооружаемый у штаб-квартиры. Когда стало известно о его прибытии, солдаты столпились вокруг в напряженном молчании. После вопроса о том, чего они хотят, легионеры перечислили все тяготы своей долгой службы и напомнили ему об обещаниях, сделанных за последние годы. Наконец они потребовали всеобщей демобилизации; судя по всему, это служило завуалированным напоминанием о том, что без них ему не обойтись в новой кампании и он больше не может воспринимать их преданность как нечто само собой разумеющееся. Ответ Цезаря был спокойным, но прозвучал тем более грозно. В прошлом солдаты всегда были для него «соратниками», но теперь он назвал их «гражданами» (Quirites) и сообщил, что готов освободить их от службы, если они этого желают. Солдаты были потрясены хладнокровием и небрежным тоном своего полководца, а между тем он мягко заверил их, что, как бы то ни было, они получат все обещанные награды.

Как это бывало и раньше, Цезарь перехватил инициативу. Многие легионеры начали кричать, что они добровольно хотят и дальше служить ему, а потом один из зачинщиков мятежа повторил это предложение более формальным образом. Цезарь отклонил предложение и снова заверил, что все получат обещанные земельные наделы и денежное вознаграждение, но на этот раз выбрал укоризненный тон, словно опечаленный тем, что собственные легионеры усомнились в правдивости его слов. Вероятно, в этот момент он повернулся и сделал вид, что хочет уйти. Отчаявшиеся мятежники умоляли взять их с собой и повести в Африку, заверяя его, что они выиграют войну сами и нет необходимости в других войсках. Тогда Цезарь уступил, но в отличие от своей речи при Весонтии в 58 г. до н. э. сказал, что возьмет с собой всех, кроме Десятого легиона. Он напомнил ветеранам Десятого легиона о своих прошлых милостях и сказал, что за их неблагодарность он собирается распустить легион, но каждый все равно получит обещанное после его победы в Африке. Не в силах вынести такое унижение своей боевой доблести, солдаты Десятого легиона обратились к Цезарю с призывом казнить каждого десятого из них при условии, что он возьмет остальных с собой. Цезарь с видимой неохотой внял их мольбам и объявил, что на этот раз наказания не последует, однако взял на заметку некоторых зачинщиков из числа трибунов и центурионов и, по свидетельству некоторых авторов, поставил их на самые уязвимые и опасные места в своей следующей военной кампании [7].

Цезарь подчеркнул, что он не последует примеру Суллы и не будет захватывать земли по всей Италии, чтобы раздать их своим ветеранам. Он собирался обеспечить их за счет земли, принадлежащей государству или купленной за государственные средства. Наряду с военными издержками это усугубило и без того огромное финансовое бремя, и осенью 47 года его усилия большей частью были направлены на сбор денежных средств. Он собрал займы (считавшиеся добровольными) с городов Италии и явно не имел намерения возвращать их, по крайней мере, в обозримом будущем. После поражения Помпея жители восточных провинций часто присылали ему короны и венки из золота и серебра не только в знак победы, но и для покрытия его расходов. Такие же настроения теперь поощрялись и в Италии. Деятельность Целлия и Долабеллы давала понять, что многие должники остаются недовольны положением дел. Цезарь пошел на небольшую уступку и установил довольно низкий предел ренты, выплачиваемой землевладельцам в текущем году. Однако он по-прежнему отказывался отменять долги, оправдывая это тем, что сам недавно взял на себя много денежных обязательств и, таким образом, больше всего выиграет от этой меры. Часть собственности видных помпеянцев, погибших либо еще сражавшихся с Цезарем, была продана с торгов. Антоний решил приобрести огромный дом Помпея в Риме, надеясь заплатить лишь малую часть его реальной стоимости. Сулла разрешал многим своим сторонникам, в том числе Крассу, Помпею и Лукуллу, приобретать ценные дома и поместья за бесценок, поэтому многие приближенные Цезаря ожидали сходных милостей с его стороны. Они были жестоко разочарованы, так как Цезарь настаивал, что любая собственность должна приобретаться по полной стоимости и по довоенной рыночной цене. Отчасти это решение было связано с его нежеланием проводить какие-либо аналогии между собой и Суллой, но по сути дела, он просто стремился получить как можно больше средств для продолжения войны. Лишь немногим удалось заключить выгодные сделки, в том числе его давней любовнице Сервилии. Цезарь по-прежнему испытывал глубокую привязанность к ней, хотя неизвестно, сохранили ли они интимные отношения. Примерно в то же время Цезарь завел роман с одной из ее дочерей — Терцией, или «третьей»[92], но это как будто не ослабило расположение Сервилии к Цезарю. Сервилия также была матерью Брута, одного из самых уважаемых и выдающихся членов партии Помпея, перешедшего на сторону Цезаря после битвы при Фарсале. Теперь Сервилия могла приобретать ценную недвижимость по значительно заниженной цене. Цицерон пошутил, что люди не понимают, насколько выгодна эта сделка, потому что скидка составляет треть цены (намек на дочь Сервилии) [8].

АФРИКАНСКАЯ КАМПАНИЯ

Цезарь оставался в Риме ровно столько, сколько было необходимо для восстановления порядка и подготовки к наступлению на помпеянцев в Африке. Войска и припасы были сосредоточены в порту Лилибей на Сицилии, где формировалась армия вторжения. Цезарь по-прежнему испытывал серьезную нехватку кораблей, особенно транспортных судов, и снова оказалось невозможным переправить всю армию за один раз. Наступила зима, что означало плохую погоду и всевозможные проблемы со снабжением, знакомые по Македонии. Гадатели, сопровождавшие армию, объявили, что небесные знамения неблагоприятны для наступления в ближайшем будущем, но Цезарь никогда особенно не беспокоился о подобных вещах и оставил их слова без внимания. Он стремился к отплытию в надежде, что поражение противника в Африке наконец завершит войну. Семнадцатого декабря 47 г. до н. э., когда он прибыл в Лилибей, Цезарь приказал поставить свою палатку прямо на берегу и предупредил легионеров, чтобы они были готовы к выступлению «в любой день или час». Расслабленность, овладевшая им в Египте, давно прошла, и вернулась прежняя энергия, возможно, даже усиленная растущим нетерпением. Цезарь взял с собой только один легион, но в течение следующей недели прибыло еще пять легионов. Лишь один из них (V Alaudae[93]) состоял из ветеранов, которых он набрал еще в Трансальпийской Галлии и наделил правами гражданства. Другие пять легионов — Двадцать пятый, Двадцать шестой, Двадцать восьмой, Двадцать девятый и Тридцатый — были набраны во время войны и насчитывали немало солдат, первоначально воевавших на стороне Помпея.

По прибытии в Лилибей каждый легион погружался на ожидавшие в гавани транспортные суда. Был издан строгий приказ, запрещавший брать с собой любой багаж или снаряжение, кроме абсолютно необходимого. Легионеров сопровождали 2000 всадников, но на кораблях было мало места для значительных запасов провианта и фуража или для вьючных животных, обычно составлявших обоз армии. Цезарь надеялся получить это все в достаточном количестве по прибытии в Африку. Он отплыл 25 декабря, но операция оказалась плохо подготовленной. В прошлом Цезарь обычно издавал приказы, где назначал точное время и давал важные подробности о месте высадки на враждебном побережье. На этот раз он не располагал достоверными сведениями и полагал, что подходящее место можно будет обнаружить, когда флот приблизится к берегу. Из-за сильного ветра флот распался на отдельные суда и мелкие группы, и 28 декабря, когда Цезарь увидел сушу, рядом с ним оставалось лишь несколько кораблей. В течение некоторого времени он плыл параллельно берегу, подыскивая удобное место для высадки и надеясь на появление отставших транспортов. В конце концов он совершил высадку рядом с портовым городом Гадруметом, находившимся в руках противника. Он имел при себе только 3500 легионеров и 150 всадников. Утверждается также, что во время высадки он споткнулся и упал на берегу, но окружающие лишь посмеялись над дурным предзнаменованием, когда он взял две пригоршни гальки и объявил: «Я овладел Африкой!» [9]

Цезарю противостояли значительные силы противника. Перед отплытием из Сицилии до него дошла весть о том, что Сципион располагает не менее чем десятью легионами — вероятно, неполными и неукомплектованными, но то же самое можно было сказать о большей части его собственной армии. Кроме того, Сципион имел сильную конницу и союзные войска царя Юбы, которые теперь насчитывали четыре «легиона», организованных, обученных и оснащенных на римский манер. Нумидийцы славились своей многочисленной легкой конницей и легковооруженной пехотой — всадники заслужили особенно высокую репутацию, — и Юба привел с собой многих из них. У него также было не менее 120 боевых слонов, которые в тот период уже стали редкостью на полях сражений. Слоны имели грозный вид, но представляли опасность для обеих сторон, так как были подвержены панике и могли затоптать свои войска. На более позднем этапе кампании Метелл Сципион предпринял некоторые меры для тренировки этих животных и приучения их к шуму и хаосу битвы. Армия Цезаря была гораздо более малочисленной, и такое положение сохранилось даже в следующие дни, когда к нему присоединилась большая часть остальных войск. Этого удалось достигнуть без значительных усилий: Цезарь отправил нескольких командиров во главе небольших флотилий на поиски разбросанных кораблей конвоя. В какой-то момент сам Цезарь тайно оставил армию, чтобы заняться поисками, но пропавшие суда появились еще до того, как он отплыл от берега. Как и в Македонии в 48 г. до н. э., судьба снова была на его стороне, так как противник не ожидал, что он будет готов к войне. Силы помпеянцев были рассеяны на большой территории, и требовалось время, чтобы собрать армию, обладающую значительным численным превосходством. Тем временем Цезарь отправил свой флот обратно на Сицилию с приказом вернуться как можно скорее и привести новые войска. Впрочем, помпеянцы все еще располагали сильным военным флотом, поэтому, как и в предыдущей кампании, не было никакой гарантии, что новый конвой сможет прибыть беспрепятственно. Главной тактической задачей флота было снабжение армии провиантом. Он не мог слишком отдаляться от берега не только из-за угрозы нападения противника, но и потому, что прибрежные позиции имели жизненно важное значение как плацдарм для прибытия новых войск. Помпеянцы уже почти опустошили окружающую местность в поисках провианта. Кроме того, набор местных крестьян для службы в их армии серьезно подорвал сельское хозяйство в этом регионе. В первые недели кампании главной проблемой были поставки продовольствия, и Цезарь разослал приказы в другие провинции, включая Сардинию, распорядившись срочно послать в Африку корабли с зерном [10].

Вскоре после высадки последовала безуспешная попытка принудить к капитуляции командующего гарнизоном Гадрумета. Цезарь не имел возможности осаждать этот город, поэтому двинулся дальше вдоль побережья и устроил свою главную базу в поселке Руспине. Первого января 46 г. до н. э. он достиг города Лептиса, где встретил теплый прием. Как и в Корфинии, он выставил стражу, чтобы его солдаты не могли войти в город и заняться грабежом. На следующий день Цезарь вернулся в Руспину, оставив шесть когорт для городского гарнизона. 4 января он решил устроить большую фуражировку и взял с собой 30 когорт. Уже в трех милях от лагеря было замечено вражеское войско, поэтому Цезарь отдал приказ о выступлении 400 всадников и 150 лучников, т. е. всех маневренных войск[94], которыми он тогда располагал. Он лично выехал на рекогносцировку, оставив колонну легионеров, следовавшую за ним. Войско помпеянцев под командованием Лабиэна включало 8000 нумидийской конницы, 1600 галльских и германских всадников, а также многочисленную пехоту. Лабиэн построил их в плотную линию, где всадники располагались гораздо ближе друг к другу, чем обычно, и с большого расстояния Цезарь ошибочно принял их за тесный пехотный строй. Исходя из этого, он подтянул свои войска и выстроил их в одну линию когорт. Такое построение редко встречалось у римлян (обычно за первой линией стояла вторая, а третья находилась в ближнем резерве), но противник был гораздо более многочисленным, и Цезарь решил, что будет лучше растянуть линию, чем подвергнуться угрозе фланговой атаки противника. Его небольшой конный отряд был разделен между флангами, а лучники выдвинуты перед строем. Он был готов, но не атаковал, так как не хотел начинать бой до тех пор, пока это не будет необходимо. Внезапно Лабиэн приказал своей коннице рассредоточиться по обоим флангам. Нумидийские легковооруженные пехотинцы устремились вперед от главной линии, а легионеры Цезаря выступили им навстречу. В этой кампании, до сих пор ограничивавшейся мелкими стычками, они впервые столкнулись с характерной тактикой местных войск. Фланговый натиск заставил конницу отступить, но в центре легионеры никак не могли приспособиться к противнику, который быстро отступал, но с такой же скоростью возвращался обратно и при этом осыпал римлян градом дротиков. Они были особенно уязвимыми перед метательными снарядами, нацеленными в их не защищенный щитом правый бок. Индивидуальное преследование противника было опасным, так как проворные нумидийцы легко заманивали в ловушку одного или нескольких легионеров, отрывавшихся от строя. Цезарь запретил солдатам выходить более чем на четыре шага вперед от главного строя когорты [11].

Римская линия находилась под большим давлением, хотя вражеские дротики больше ранили, чем убивали солдат. Многие легионеры были неопытными воинами и начинали нервничать. Цезарь, как обычно, напустил на себя подчеркнуто спокойный вид и вдохновлял их своим примером. Во время этого боя он с большим успехом, чем в битве при Фарсале, привел в чувство одного знаменосца, который уже собирался бежать. Цезарь схватил его за плечи, развернул обратно и сказал: «Смотри, где неприятель!» Пока он старался успокоить колеблющихся легионеров, Лабиэн осыпал их насмешками, разъезжая верхом перед вражеским строем. Вот как этот эпизод описывает автор «Африканской войны»:

«Лабиэн верхом с непокрытой головой разъезжал вдоль первой линии; он одобрял своих, а иногда обращался к Цезаревым легионерам со следующими словами: Что ты там, новобранец? Ты такой задорный? Даже и вас он одурачил своими речами? На большую опасность он, по правде сказать, толкнул вас. Я вас жалею. Тогда один солдат сказал ему: Я, Лабиэн, не новобранец, но ветеран Десятого легиона. Тогда Лабиэн говорит: Я не вижу здесь знамен Десятого легиона. Тогда солдат отвечал: Теперь ты узнаешь, кто я. С этими словами он сбросил с головы шлем и, пустив изо всех сил копье, которое нацелил на Лабиэна, тяжело ранил в грудь его коня и прибавил: Лабиэн, знай, что это в тебя целится солдат Десятого легиона» [12].

Однако в целом среди солдат Цезаря было мало ветеранов, и многие новобранцы не могли справиться с волнением. Они начинали плотнее жаться друг к другу, мешая друг другу сражаться и одновременно подставляясь под удар противника. Цезарь приказал растянуть линию, а потом заставил каждую вторую когорту сделать поворот, так что половина легионеров теперь противостояла вражеской коннице, заходившей в тыл, а другая половина встречала вражескую пехоту с фронта. После этого когорты одновременно устремились в атаку и выпустили тучи копий. Этого оказалось достаточно, чтобы ненадолго отогнать противника, но Цезарь быстро прекратил преследование и начал отступать в свой лагерь. Примерно в это же время противник получил подкрепление под командованием Петрея, который привел с собой еще 1600 всадников и большое количество пехотинцев. Энтузиазм вернулся к помпеянцам, и они устремились вслед за отступавшим войском Цезаря. Из-за атак неприятельской конницы Цезарь спустя короткое время был вынужден остановиться и снова выстроить легионеров в боевой порядок. Его солдаты устали, кони всадников еще не восстановили силы после переправы и теперь, утомленные долгими маневрами, были близки к изнурению. С другой стороны, большая часть войск противника тоже находилась далеко не в лучшем состоянии после целого дня боевых действий. Цезарь призвал солдат сделать одно последнее усилие, а потом, когда давление противника немного ослабло, перешел в решительное контрнаступление и оттеснил помпеянцев с поля боя и даже выбил их с позиции, занятой на холме. Петрей был ранен, а Лабиэна скорее всего унесли после падения с раненой лошади, поэтому возможно, что противник временно лишился своих самых опытных командиров. Так или иначе, этого оказалось достаточно, чтобы Цезаря больше не беспокоили во время отступления. Бой в окрестностях Руспины (иногда его называют сражением) несомненно был поражением для Цезаря, который так и не смог выполнить поставленную задачу по сбору фуража и провианта. Но исход мог оказаться гораздо более тяжким, так как цезарианцы смогли вернуться в укрепленный лагерь. В целом это была неудача, но не слишком значительная. Армия Куриона потерпела поражение от противника, сражавшегося примерно в таком же стиле, но Цезарю удалось избежать сходной участи [13].

Впоследствии Цезарь сильно укрепил лагерь в Руспине и снял с кораблей моряков, образовав из них отряды легковооруженной пехоты, а корабельные мастера были приставлены к изготовлению различных пращей и дротиков. Цезарь разослал новые депеши с требованием подвоза зерна и других продуктов. Между тем некоторые солдаты нашли оригинальную замену тому, в чем они отчаянно нуждались. Ветераны Цезаря собирали морские водоросли, которые после полоскания в пресной воде высушивали и скармливали лошадям, что помогало хотя бы сохранить им жизнь. Метелл Сципион привел свое войско для поддержки помпеянцев, и объединенная армия встала лагерем в трех милях от позиции Цезаря. Царь Юба тоже находился в пути, но был вынужден повернуть обратно, когда его земли подверглись нападению соперника, царя Бокха из Мавритании, чьими войсками командовал римский наемник Публий Ситтий. Последний бежал в Африку после того, как оказался замешанным в заговоре Катилины. Цезарь не договаривался с Бокхом об открытии второго фронта, и ему очень повезло, что Бокх и Ситтий предприняли военные действия по собственной инициативе. Для мавританского царя было бы выгодно заручиться поддержкой противника своего личного врага Юбы, чьи войска значительно увеличивали военную мощь помпеянцев. Цезарь воспользовался этим в своих пропагандистских речах и объявил, что помпеянцы совершают постыдный поступок для римских сенаторов, когда позволяют себе служить под началом чужеземного монарха. В «Африканской войне» утверждается, что, когда вражеские армии наконец объединились, Метелл Сципион перестал носить свой плащ полководца, потому что Юба был недоволен этим. Там также сказано, что помпеянцы восстановили против себя население провинции своими жестокостями. Когда распространились вести о прибытии самого Цезаря, а не одного из его легатов, некоторые жители переметнулись на его сторону — отчасти в память о своих обязательствах перед его дядей Марием, чье имя до сих пор пользовалось огромным уважением, даже через 60 лет после его победы в Нумидии. Из лагеря помпеянцев к Цезарю устремился ручеек дезертиров, но ни один из его собственных солдат не перешел на сторону противника. С самого начала кампании помпеянцы регулярно казнили пленников, хотя в одном случае это было сделано после того, как пленный центурион отказался присоединиться к помпеянцам. Ни одна сторона не предпринимала серьезных попыток закончить войну мирными переговорами. Выжившие сторонники Помпея ненавидели Цезаря, а он в свою очередь презирал их. Когда стали распространяться слухи о том, что род Сципионов всегда будет победоносным в Африке[95], Цезарь присоединил к своему штабу «ничтожного малого» по имени Сципион Салютион, который был совершенно бесполезен во всех отношениях, кроме своего знаменитого имени [14].

Две армии постоянно пробовали свои силы и устраивали стычки в окрестностях Руспины; помпеянцы часто устраивали засады на отряды, слишком далеко отходившие от лагеря Цезаря. Сципион несколько раз выстраивал войска в боевой порядок перед своим лагерем, но, когда Цезарь не предпринял никаких ответных действий, приказал подступить ближе к противнику. Несмотря на это, он не был достаточно уверен в своих силах, для того чтобы дать генеральное сражение. Цезарь издал приказ о возвращении патрулей и фуражиров, которые могли попасть в руки противника, и приказал солдатам, стоявшим на внешних постах, отступать только под давлением противника. Все это происходило как бы между делом, потому что полководец даже не поднимался на обводной вал лагеря и не следил за противником, а оставался в командирской палатке, спокойно принимая доклады и раздавая указания. Его оценка противника оказалась точной, так как Сципион не решился атаковать, глядя на мощные укрепления, валы и башни, хорошо защищенные и прикрытые метательными машинами. Помпеянцев нервировало бездействие противника, и они беспокоились, что Цезарь пытается завлечь их в ловушку. Впрочем, Сципион воодушевлял своих воинов, заявляя, что Цезарь боится сразиться с ним. Вскоре после этого пришел конвой с Сицилии, доставивший Тринадцатый и Четырнадцатый легионы, а также 800 галльских всадников и 1000 легковооруженных пехотинцев. Кроме этих опытных войск, транспорты привезли достаточно зерна для решения текущей проблемы с продовольствием. Дезертирство из лагеря противника продолжалось, и вечером 25 января Цезарь неожиданно перешел в наступление и лично возглавил главное войско, вышедшее из лагеря. Сначала колонна отдалилась от противника и прошла мимо Руспины, но потом развернулась и приступила к захвату гряды холмов — выгодной позиции, угрожавшей армии сторонников Помпея. Завязались мелкие стычки за господство над вершинами, а на следующий день произошел конный бой, где победили командиры Цезаря. Большей части нумидийских конников Лабиэна удалось спастись, но их отступление оставило без прикрытия галльских и германских воинов, выступивших вместе с ними, и многие были убиты. Зрелище бегущих всадников деморализовало остальную часть армии. На следующий день Цезарь выступил в направлении города Узиты, который в то время был главным источником водоснабжения для помпеянцев. В ответ Метелл Сципион выстроил свою армию в боевой порядок, но ни одна из сторон не стала доводить дело до сражения [15].

БИТВА ПРИ ТАПСЕ 6 АПРЕЛЯ 46 ГОДА ДО Н. Э.

К Метеллу Сципиону прибыли подкрепления, так как Юба оставил одного из своих командиров во главе сильной армии для сдерживания Ситтия и привел три из своих «легионов», большое количество нумидийских всадников, включая отряд тяжеловооруженной конницы численностью 800 человек, и легковооруженную пехоту. Слухи о прибытии царя распространились в лагере Цезаря, и каждый новый рассказ увеличивал численность его воинства. По свидетельству Светония, Цезарь решил обратиться к солдатам и деловито заявил:

«Знайте: через несколько дней царь будет здесь, а с ним десять легионов, да всадников тридцать тысяч, да легковооруженных сто тысяч, да слонов три сотни. Я это знаю доподлинно, так что кое-кому здесь лучше об этом не гадать и не ломать головы, а прямо поверить моим словам; а не то я таких посажу на дырявый корабль и пущу по ветру на все четыре стороны».

Такое сочетание полной уверенности в себе с мягкой укоризной за недостаточное доверие своему командиру было хорошо знакомо солдатам Цезаря. Интересно, что Цезарь преувеличил численность царских войск, так что, когда стал известен настоящий размер в войске Юбы, это стало облегчением для солдат.

Последовал период сложных маневров в окрестностях Узиты. Обе стороны стремились захватить возвышенность, разделявшую их позиции, но попытка Лабиэна заманить авангард Цезаря в засаду закончилась неудачей из-за плохой дисциплины солдат, отказавшихся терпеливо дожидаться появления противника. Легионеры Цезаря обратили их в бегство и разбили лагерь на холме. На закате, когда большая часть армии вернулась в главный лагерь в окрестностях Узиты, помпеянцы устроили внезапную конную атаку, которая была отбита. Мелкие стычки продолжались, но тем временем легионеры Цезаря приступили к строительству линии укреплений, предназначенной для того, чтобы ограничить свободу движения противника и одновременно угрожать городу.

Вскоре после этого пришла весть о том, что очередной конвой с подкреплениями приближается к побережью в окрестностях Руспины. Задержка затянулась на несколько дней, потому что разведчики вначале приняли боевые корабли Цезаря, эскортировавшие транспорты, за вражеские суда, но в конце концов недоразумение было улажено и Девятый и Десятый легионы высадились на берег. Памятуя о роли последнего легиона в недавнем мятеже в Италии, Цезарь увидел возможность примерного наказания некоторых зачинщиков. Один из них, трибун Авиэн, эгоистично заполнил целый корабль своей личной прислугой и багажом. Этот поступок был особенно предосудительным, учитывая нехватку свободного места для солдат и провизии. Теперь Авиэн был уволен со службы и с позором отправлен домой вместе с другим трибуном и несколькими центурионами, виновными в сходном поведении. Каждому из них разрешили взять с собой только одного раба. Теперь Цезарь располагал десятью легионами, половина из которых была укомплектована ветеранами. Дезертирство в стане помпеянцев увеличилось, и он смог убедить некоторых военачальников из числа гетулов восстать против царя Юбы, который в итоге был вынужден отправить часть своей армии на борьбу с ними [16].

Строительство укреплений напротив Узиты еще не завершилось, и, хотя несколько дней спустя обе армии выстроились в боевом порядке и их разделяло не более четверти мили, никто не решился первым пойти в атаку. Последовало столкновение между отрядом конницы и легковооруженными пехотинцами, в котором помпеянцы имели преимущество. Армии продолжали стоять лицом друг к другу в окрестностях города, и Цезарь посылал своих солдат для работ по продолжению линии укреплений. Было доложено о том, что к Африке приближается третий военный конвой, но на этот раз помпеянцы заблаговременно узнали об этом и захватили или уничтожили некоторые боевые корабли, отправленные для эскорта транспортов на последнем этапе их плавания. Услышав об этом, Цезарь покинул армию и проскакал шесть миль до побережья близ города Лептиса. Он возглавил одну из своих собственных флотилий, устремился в погоню за кораблями противника и разгромил их. Хотя из текста «Африканской войны» это остается неясным, первоначальные слухи скорее всего были ложными и Седьмой и Восьмой легионы не успели присоединиться к Цезарю до завершения военной кампании.

Снабжение армии по-прежнему было большой проблемой. Узнав о том, что у местных жителей есть обычай прятать запасы провизии, Цезарь отправил два легиона на поиски тайных складов. Дезертиры также рассказали ему, что Лабиэн планирует засаду, поэтому в следующие несколько дней Цезарь разослал другие отряды по тем же маршрутам, чтобы обмануть бдительность своего бывшего легата. Потом как-то утром еще до рассвета он отправил три ветеранских легиона при поддержке конницы для охоты за теми, кто собирался устроить засаду. Действия противника удалось предупредить, но это не улучшило положения с продовольствием.

Новые подкрепления значительно усилили мощь армии Цезаря, но и увеличили количество ртов, нуждающихся в еде. Он не мог заставить помпеянцев сражаться на своих условиях, и у него не было шансов быстро захватить Узиту и лишить противника главного источника водоснабжения. Цезарь решил, что, если он и дальше будет оставаться на одном месте, от этого не будет никакой пользы. Он распорядился поджечь свой лагерь, и ранним утром его армия выступила в поход, остановившись возле города Аггара, где он разослал многочисленные отряды фуражиров, которые смогли доставить большое количество зерна (хотя главным образом овса, а не пшеницы), а также другие продукты [17].

Была предпринята попытка застать врасплох вражеских фуражиров — помпеянцам тоже становилось все труднее кормить свою армию, — но Цезарь отступил, когда увидел, что к противнику идут подкрепления.

В походном строю армию Цезаря постоянно тревожили атаки нумидийской конницы, и часто легионы были вынуждены останавливаться, чтобы отражать их. В один из дней колонна смогла пройти лишь сто шагов (примерно 33 метра) за четыре часа. Цезарь убрал большую часть своей конницы под прикрытие пехоты и продолжил движение, но смог найти подходящее место для лагеря только после наступления темноты. Следующие дни он посвятил подготовке солдат и разработке новых приемов и навыков ведения боя с маневренным противником. Несмотря на отступление, некоторые города открывали ворота перед ним; в одном случае Юба заранее узнал об этом, взял город приступом и истребил жителей до того, как Цезарь успел оставить там гарнизон. 21 марта армия Цезаря выполнила lustratio — ежегодную церемонию ритуального очищения, о которой автор «Африканской войны» счел нужным упомянуть, в отличие от самого Цезаря в «Записках о Галльской войне». На следующий день Цезарь предложил Сципиону дать сражение, но не встретил согласия с его стороны и продолжил свой поход.

В соответствии с новым приказом Цезаря, каждый легион в боевом строю должен был держать 300 человек, готовых действовать в качестве поддержки для конницы. Эти подразделения помогли отогнать нумидийских всадников, преследовавших легионы. Вскоре Цезарь подошел к городу Сарсура, взял его приступом и захватил значительные запасы зерна, собранные противником. Сципион не попытался воспрепятствовать ему. Следующий город, удерживаемый неприятелем, был слишком сильно укреплен, чтобы взять его без длительной осады, поэтому Цезарь развернулся и снова встал лагерем в окрестностях Аггара. Он снова предложил сражение, но помпеянцы отказались спуститься с возвышенной местности, которую они занимали, а Цезарь не хотел ставить солдат в невыгодное положение, атакуя противника на этой позиции. 4 апреля он снова выступил в путь ранним утром и преодолел 16 миль, отделявших его от прибрежного города Тапса, где приступил к осаде. Сципион последовал за ним и разделил свою армию между двумя лагерями примерно в восьми милях от города. Тапс, расположенный между морем и большой солоноводной лагуной, имел лишь два узких подхода. Предвосхитив маневр противника, Цезарь заложил форт, заблокировавший самый удобный доступ к городу. Тогда Сципион ночью повел своих солдат вокруг озера, чтобы подойти к городу с другой стороны по узкому сухопутному перешейку шириной не более полутора миль. Он прибыл туда утром 6 апреля. Юба и Афраний оставались в лагере со своими войсками, препятствуя выступлению Цезаря [18].

Цезарь оставил два легиона новобранцев на осадных линиях и выставил остальную армию в обычном тройном строю напротив Сципиона. Он поставил на флангах ветеранские легионы при поддержке лучников и пращников: Десятый и Девятый легионы на правом фланге, а Тринадцатый и Четырнадцатый на левом фланге. В качестве дополнительной защиты, особенно от боевых слонов противника, он разделил Пятый легион на две части и сформировал дополнительную четвертую линию из пяти когорт за каждым флангом. Три менее опытных легиона (в тексте не сказано, какие именно) стояли в центре строя. Конница, как обычно, располагалась на флангах, хотя на такой узкой полосе суши у нее было мало свободного места для маневра. Это представляло еще большую проблему для помпеянцев, чья конница была более многочисленной, хотя предположительно основная масса нумидийцев осталась вместе с Юбой. Цезарь оставил часть своего флота у Тапса, а остальным кораблям приказал войти в пролив и угрожать противнику с тыла после начала сражения.

Наши источники почти не дают сведений о боевых порядках помпеянцев, а также о численности войск под командованием Сципиона по сравнению с теми, которые остались под командованием Юбы и Афрания. Скорее всего конница, как обычно, располагалась на флангах, легионы стояли в тройном строю, а слоны были выдвинуты вперед и сосредоточены ближе к флангам.

В целом положение складывалось благоприятно для Цезаря. Помпеянцы разделили свои силы и заняли позицию на местности, позволявшую лишь прямое столкновение, в котором более опытные войска Цезаря имели преимущество. Его легионеры рвались в бой и не сомневались в победе. Многие командиры просили его дать сигнал к атаке. Цезарь видел их энтузиазм, когда проходил вдоль строя. Несмотря на это, автор «Африканской войны» сообщает следующее:

«Цезарь колебался и противился их горячему желанию. Он кричал, что не желает сражения, и все более и более сдерживал свои боевые линии. Как вдруг, без всякого его приказа, на правом крыле сами когорты заставили трубача затрубить. По этому сигналу все когорты со знаменами понеслись на врагов, хотя центурионы грудью загораживали солдатам дорогу и силой удерживали их от самовольной атаки без приказа командующего. Но это было уже бесполезно».

Когда Цезарь понял, что солдат не остановить, он дал пароль «удача» (Felicitas) и поскакал на врага [19].

Уверенность легионеров оказалась оправданной, поскольку помпеянцы не могли предвидеть этот внезапный натиск. Плутарх дает другую версию, в которой утверждает, что перед началом сражения Цезарь почувствовал приближение эпилептического припадка и его пришлось отнести в укрытие, поэтому сигнал к атаке был подан в его отсутствие. Существует лишь несколько историй, где упоминается об эпилептических припадках Цезаря, и это единственная, где содержится намек на то, что эпилепсия мешала ему командовать войском [20].

Слоны, атаковавшие правый фланг Цезаря, ударились в паническое бегство под градом метательных снарядов и затоптали многих воинов в рядах собственной армии. Весь левый фланг помпеянцев вскоре рухнул, и попытки организовать хотя бы какое-то подобие сопротивления не имели успеха из-за жестокого и неустанного преследования. Легионеры Цезаря были крайне озлоблены и убивали без разбора, чего не делали даже в битве при Фарсале. Они стремились покончить с войной и не хотели видеть, как недавних противников отпускают на свободу, чтобы вскоре снова сражаться с ними. Цезарь лично приказал казнить одного сторонника Помпея, которого он помиловал после капитуляции в Испании в 49 году до н. э., но который теперь снова оказался в плену. Он обычно поступал иначе: прощал человека один раз, но казнил его, если тот продолжат сражаться, несмотря на помилование. В битве при Taпce его солдаты не прибегали к таким тонкостям, и многие помпеянцы погибли, пытаясь сдаться на милость победителя. Легионеры даже зарубили нескольких командиров Цезаря, пытавшихся прекратить резню. К концу дня 10 000 помпеянцев были убиты, а потери со стороны Цезаря составили немногим более 50 человек.

Главные вражеские полководцы бежали, но им предстояло умереть в ближайшие несколько недель. Афраний и Фаустин, сын Суллы, были захвачены Ситтием и переданы Цезарю, который казнил их в ответ на требование своих воинов. Он казнил и нескольких других пленников, но в некоторых случаях — к примеру, с Луцием Цезарем, сыном его легата и двоюродного брата, — остается неясным, отдал ли он личный приказ или решение было принято его подчиненными. Петрей и царь Юба заключили друг с другом довольно эксцентричный пакт о самоубийстве и устроили смертельный поединок. Наши источники приводят разные версии этого события, но, судя по всему, римлянин убил нумидийца, а потом пронзил себя мечом с помощью раба. Метелл Сципион попытался спастись по морю, но покончил с собой, когда его корабли были перехвачены флотилией Цезаря, устремившейся в погоню. В числе немногих уцелевших Лабиэн смог добраться до Испании, где присоединился к Гнею и Сексту, сыновьям Помпея [21].

Катон все это время занимал пост командующего в городе Утика и поэтому не присутствовал при поражении. С учетом предшествующих обстоятельств, нельзя не поражаться, насколько незначительную роль он сыграл в боевых действиях гражданской войны. Вскоре беглецы принесли весть о катастрофе и сообщили о приближении войск Цезаря. Катон посоветовался с другими римлянами из числа трехсот человек, составлявших городской совет, но он понимал, что независимо от их решения дальнейшее сопротивление бессмысленно. Оставалось три возможности: спасаться бегством, сдаться или совершить самоубийство. После обеда, который он съел, сидя за столом, так как после битвы при Фарсале Катон отказался принимать пищу полулежа, на традиционный римский манер, он удалился в свои покои. Демонстративный отказ от римских традиций в период гражданской войны стал образом жизни Катона — он якобы отказался от бритья и стрижки волос. Когда он заметил, что слуги по настоянию сына убрали его меч, то потребовал вернуть оружие, но потом занялся чтением. Интересно отметить, что он читал труд Платона «Федон», посвященный дискуссии о бессмертии души. Затем он внезапно отложил книгу, схватил меч и вспорол себе живот. Рана была тяжелой, но не грозила мгновенной смертью, и рабы вбежали в комнату, как только услышали шум. Лекарь промыл и перевязал рану Катона. Впрочем, сорокавосьмилетний республиканец никогда не страдал от недостатка мужества или решимости. Как только спасители ушли, он вскрыл швы и принялся вываливать собственные внутренности наружу. Он умер, прежде чем его успели остановить. Когда Цезарь услышал об этом, он высказал сожаление, что лишился возможности простить своего самого непримиримого противника. Но, с другой стороны, поступок Катона как раз был вызван желанием избежать подобного милосердия.

Менее чем через три с половиной года после переправы через Рубикон большинство тех, кто вынудил Цезаря пойти на такой шаг, были мертвы, и почти все, кому удалось выжить, отказались от продолжения борьбы. Кровопролитие еще не закончилось, так как через год Цезарь начал очередную кампанию в Испании, отличавшуюся еще большей жестокостью. В начале гражданской войны его недруги ошиблись в мнении, что он не будет сражаться, а потом совершили еще более тяжкую ошибку, считая свою победу гарантированной благодаря численному перевесу и огромным ресурсам Республики. Невзирая на обстоятельства, Цезарь одержал победу, и теперь оставалось лишь увидеть, сможет ли он установить мир и упрочить свое господство. Это было первостепенной задачей, но в Африке, как и в Азии, ему сначала пришлось «умиротворить» регион. Как обычно, сторонники помпеянцев были обложены тяжкой данью, а те, кто поддерживал победителя, получили достойную награду. Вероятно, примерно в это время Цезарь завел роман с Евноей, дочерью мавританского царя Богула. Лишь в начале июня он покинул Африку, почти через пять с половиной месяцев после своей высадки [22].