XVIII «БЛИЦКРИГ»: ИТАЛИЯ И ИСПАНИЯ, ЗИМА-ОСЕНЬ 49 ГОДА ДО Н. Э.

«Я спрашиваю: что происходит? Мне кажется, что я блуждаю во мраке. Кто-то говорит: «Мы потеряли Анкону; Лабиэн дезертировал от Цезаря». Мы говорим о полководце римского народа или о Ганнибале?.. Он утверждает, что делает все это ради защиты своего достоинства. Как может быть достоинство там, где нет чести?»

Цицерон, 17—22 января 49 г. до н. э. [1]

«Давайте посмотрим, сможем ли мы таким образом заручиться всеобщей поддержкой и одержать решительную победу, так как другие из-за своей жестокости оказались не способны избежать ненависти или сделать свою победу долговечной — все, кроме Луция Суллы, но я не намереваюсь подражать ему. Это новый вид завоевания: мы будем становиться сильнее благодаря своему милосердию и щедрости».

Цезарь, начало марта 49 г. до н. э. [2]

В начале гражданской войны Цезарь выстроил Тринадцатый легион и обратился к солдатам. В собственном повествовании он говорит о несправедливостях, причиненных его врагами, и о том, как его старый друг и союзник Помпей, теперь завидующий его достижениям, оказался привлеченным на их сторону. Но больше всего проконсул говорил легионерам о презрении, выказанном к священным правам народных трибунов, и игнорировании их права вето, что уже однажды было сделано Суллой. Он не обсуждал право сената издавать чрезвычайный указ, но усомнился в необходимости такой крайней меры и дал понять, что подобный указ никогда не использовался в сходных обстоятельствах, а лишь в тех случаях, когда Риму угрожала непосредственная опасность. По сведениям из других источников, Цезарь вывел Антония и Кассия перед войсками в подтверждение своей правоты. Они все еще носили одежду рабов, в которой бежали из Рима, и их вид глубоко тронул солдат, сначала пробудив в них жалость, а затем гнев к людям, растоптавшим права коллегии магистратов, первоначально созданной для защиты обычных граждан. Когда Цезарь завершил свою речь, легионеры кричали, что они готовы отомстить за злодеяния, причиненные ему и трибунам. Неясно, произошло ли это событие в Равенне или уже в Арминии, после переправы через Рубикон. Решающее значение имела реакция войск.

Тринадцатый легион был сформирован Цезарем семь лет назад и все это время служил под его командованием. Солдаты верили, что он приведет их к победе, как это всегда случалось в прошлом. Они помнили его щедрость при дележе трофеев, похвалы и награды. В какой-то момент Цезарь почти удвоил ежегодное жалованье легионера и довел его со 125 до 225 денариев. Многие солдаты Тринадцатого легиона были родом с равнин к северу от реки По и официально имели статус латинян, но он обращался с ними как с полноправными гражданами. Все их командиры, включая нескольких трибунов и 60 центурионов, были обязаны ему своими назначениями и последующим повышением. Некоторые люди первоначально были рекомендованы ему Помпеем, и им разрешили беспрепятственно уйти со всеми пожитками, если совесть или соображения чести не позволяли им остаться под командованием Цезаря. Нам не сообщают, сколько людей действительно решили воспользоваться этим предложением. Солдаты и командиры не только Тринадцатого легиона, но и всей армии многое получили от Цезаря и в будущем могли ожидать еще большего, особенно земельных наделов для демобилизованных ветеранов. Сенат, где преобладали противники Цезаря, едва ли мог проявить щедрость в этом отношении. В прагматическом смысле армия, остававшаяся в Галлии, имела материальный интерес в победе Цезаря, если уж дошло до гражданской войны. Они знали своего командира и доверяли ему после долгой службы, в то время как его противники оставались для них фактически неизвестными людьми.

Преданность армии Цезаря во время гражданской войны и даже после его смерти действительно была необыкновенной, но ее нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Большей частью она возникла в результате тесной связи между полководцем, его командирами и солдатами во время военных кампаний в Галлии, когда он тщательно воспитывал и вознаграждал их. Легионеры и в особенности командиры достаточно хорошо знали, что происходит в Риме. Многие в армии Цезаря считали, что он (а вместе с ним и они сами) претерпел несправедливые обиды и пострадал от махинаций группы сенаторов, чье собственное поведение не давало основания рассматривать их как законных правители Римской республики. Многие римляне, как богатые, так и бедные, испытывали сильную сентиментальную привязанность к институту трибуната. Ощущение своей правоты наряду с преданностью своему полководцу и личным интересом было залогом того, что армия Цезаря без колебаний вступит в бой с другими римлянами для восстановления справедливости [3].

Выбор не требовал каких-либо нравственных усилий для солдат Цезаря, но для большинства римлян он был очень трудным. К началу военных действий лишь очень немногие из них имели четкие убеждения по этому поводу. Даже некоторые из тех, кто выступал в роли ревностных сторонников той или иной стороны, теперь заколебались и отступили. Одним из них был Гай Клавдий Марцелл, консул 50 г. до н. э., который вручил меч Помпею и призвал его на защиту Республики. Теперь, когда гражданская война действительно началась, он предпочел сохранять нейтралитет, возможно, думая о своем браке с племянницей Цезаря. Кальпурний Пизон едва ли мог выступить против своего зятя и не играл активной роли в войне, особенно в первые месяцы. Семейные связи и давние дружеские узы играли главную роль в определении своей позиции для многих людей, но в тесном мире римской элиты у большинства имелись связи с лидерами обеих сторон, и они оказались в очень затруднительном положении. Воспоминания о борьбе между Суллой и сторонниками Мария напоминали о том, что нейтралитет не гарантирует безопасности. Брут, сын Сервилии, тщательно избегал встреч и разговоров с Помпеем, так как последний казнил его отца в 78 г. до н. э., во время мятежа Лепида. Теперь он решил, что давний любовник его матери борется за неправое дело, и объявил о своей готовности служить под командованием убийцы своего отца. Отчасти это было делом принципа, но с учетом его семейных связей возникает мало сомнений в оправданности такого решения. Брут вырос в доме Катона и разделял любовь своего дяди к философии, а его жена была одной из дочерей Аппия Клавдия [4].

Один значительный случай дезертирства в армии Цезаря произошел в середине января, когда Лабиэн покинул его. Старший легат Цезаря с самого начала служил вместе с ним в Галлии и показал себя едва ли не самым одаренным из его старших командиров. По сравнению с другими легатами Лабиэну уделяется больше внимания в «Записках о Галльской войне». Некоторые историки выдвигают предположение, что Лабиэн занимал пост претора до отъезда в Галлию, возможно, в 60 г. до н. э., но это не подтверждается никакими свидетельствами. Но если бы это было верно, то к началу гражданской войны возраст Лабиэна составлял не менее пятидесяти лет и, таким образом, он уже достаточно давно мог выставлять свою кандидатуру на консульских выборах. Ради Цезаря он фактически отложил дальнейшее развитие своей карьеры, пока продолжалось завоевание Галлии. Он снискал славу на посту легата, хотя львиная доля заслуг досталась проконсулу. Некоторые из его независимых военных операций, особенно против мятежных племен в 54—53 и 52 гг. до н. э., определенно заслуживали триумфа, если бы Лабиэн был губернатором провинции, а не подчиненным. Он также значительно пополнил свое состояние за время этих кампаний, поскольку Цезарь был гораздо более жаден до славы, чем до денег. Вполне возможно, что Цезарь намеревался и дальше осыпать его своими благодеяниями и надеялся, что Лабиэн станет его коллегой на посту консула в 48 г. до н. э. Еще летом 50 г. до н. э. ходили разные слухи о настроениях старшего легата, но Цезарь предпочел выказать уверенность в своем помощнике, когда послал его в Цизальпийскую Галлию на границе с Италией, поближе к своим врагам. Этот жест доверия стал для Лабиэна сигналом к переходу на сторону противника. Формально он вернулся под крыло прежнего покровителя, так как был родом из Пицена, где господствовал род Помпеев. Выдвигались предположения, что Лабиэн вспомнил о своей прежней службе под командованием Помпея и поддержку, оказанную в продвижении по карьерной лестнице. Все это вполне возможно, но личная неудовлетворенность тоже могла играть важную роль. Удачливые полководцы на всем протяжении истории проявляли чрезвычайную уверенность в себе, которая часто сочеталась с желанием принизить мастерство других полководцев и ревностным отношением к чужой славе. Среди многих примеров на ум сразу же приходят маршалы Наполеона и старшие командиры союзных держав во время Второй мировой войны. Лабиэн отдал Цезарю свои лучшие годы и, по-видимому, считал, что не получил взамен достаточно высокого признания. В Галлии он несколько раз имел основания полагать, что очередная победа была достигнута благодаря его действиям и способностям, а не полководческому гению Цезаря. По сведениям наших источников, создается впечатление, что он обладал резким характером и его никак нельзя было назвать приятным человеком. Положение «вечно второго» и убежденность в том, что его не оценили по достоинству, должны были способствовать его выбору. Он также мог решить, что Цезарь скорее всего проиграет войну, особенно после того как лишится содействия самого Лабиэна. Услышав о дезертирстве Лабиэна, Цезарь сделал другой щедрый жест и приказал отправить весь багаж своего бывшего легата вслед за ним [5].

Перспектива наживы благодаря правильному выбору воюющей стороны имела важное значение для многих людей на пороге гражданской войны. Еще в августе 50 г. до н. э. Целлий Руф, один из корреспондентов Цицерона, выразил свою циничную точку зрения:

«Разумеется, ты не забудешь, что в домашней сваре, разрешаемой конституционным образом, без обращения к вооруженной силе, люди должны поддерживать ту сторону, которая пользуется наибольшим почетом и уважением. Однако во время войны они поддерживают сильнейшего и встают на сторону самого лучшего, то есть самого сильного. Во всей этой междоусобице я предвижу, что Помпей получит поддержку сената и «законников», а те, у кого много страха и мало надежды, присоединятся к Цезарю, чья армия несравненно лучше» [6].

Верный своему слову, Целлий присоединился к той стороне, которая имела лучшую армию, а не к той, которую возглавляли наиболее видные деятели. Не все согласились с его суждением о расстановке сил. Цезарь имел десять легионов, укомплектованных ветеранами, а также эквивалент одного или двух легионов в 22 отдельных когортах, собранных в Цизальпийской Галлии, без учета вспомогательных войск союзников из Галлии и Германии. Из-за боевых потерь, болезней и увечий маловероятно, что любой из его легионов, особенно те, кто служил дольше всего, были укомплектованы полностью. По наиболее высокой оценке, в начале 49 г. до н.э. Цезарь имел примерно 45 000 легионеров, но эту цифру с такой же легкостью можно снизить до 30 000—35 000. По своим боевым качествам эти солдаты намного превосходили любые войска противника. Два легиона, отозванные у Цезаря, теперь стояли лагерем в южной Италии. Один из них (Первый) во время своего формирования принес присягу Помпею, но другой (первоначально Пятнадцатый, но теперь переименованный в Третий) был сформирован лично Цезарем для него самого. Оба подразделения не менее трех лет служили в Галлии под его началом. Помпей быстро осознал, что оптимистичные сообщения об их недовольстве своим прежним командиром были не более чем выдумкой. По крайней мере, в настоящий момент он не испытывал достаточной уверенности, чтобы повести этих людей в бой против своих бывших товарищей и полководцев. Помпей располагал семью полностью укомплектованными и обученными легионами в испанских провинциях, но они практически не имели боевого опыта и не могли соперничать с солдатами Цезаря. Но прежде всего они находились далеко и не могли сыграть заметной роли на первоначальном этапе войны. Зато в долгосрочной перспективе Помпей и его союзники опирались на гораздо большие ресурсы людской силы, денег, верховых лошадей, вьючных животных и снаряжения, чем Цезарь. Они уверенно предсказывали, что под их знамена встанут добровольцы со всей Италии, а поскольку консулы находились на их стороне, государственная казна тоже фактически была в их распоряжении. Помпей имел клиентов и большие связи в Испании, Северной Африке и на Востоке. К ним можно было обратиться с призывом направить в Италию войска и оказать материальное содействие. Разумеется, требовалось время для мобилизации ресурсов, сбора армии или нескольких армий, организации снаряжения и тылового снабжения, а также для обучения новобранцев. Одной из причин жесткой линии, избранной Помпеем и его союзниками в предыдущие месяцы, была их абсолютная уверенность, что они обладают более чем достаточной военной мощью, чтобы сокрушить Цезаря. В целом такая оценка была верной, но лишь при условии, что противник даст им время на подготовку.

ИТАЛЬЯНСКАЯ КАМПАНИЯ:

ЯНВАРЬ-МАРТ

Известие о том, что Цезарь переправился через Рубикон, потрясло его противников. Январь был самым трудным временем для армии на марше. Несмотря на ранее ходившие слухи, они должны были знать, что основная часть сил Цезаря по-прежнему находится к северу от Альп.

Вероятно, это свидетельствует о том, что даже после издания чрезвычайного указа и начала мобилизации многие из них ожидали, что Цезарь отступит перед лицом их единства и очевидной силы. Другие полагали, что Цезарь будет ждать весны и постепенно накапливать силы, перед тем как перейти к действию, а возможно, даже останется в обороне, надеясь на продолжение мирных переговоров. После 7 января сенат несколько раз собирался за чертой города, так что Помпей мог ободрить сенаторов. Его тесть Метелл Сципион получил командный пост в Сирии, а Домицию Агенобарбу предстояло отправиться в Трансальпийскую Галлию в должности проконсула. В «Записках о гражданской войне» Цезарь отмечает, что они даже не позаботились ратифицировать эти назначения голосованием в народном собрании, как это было принято с давних пор. Тем не менее оба совершили обычные церемонии для магистратов, вступающих в должность, а затем поспешили в свои провинции, как и пропреторы, получившие командные посты в других провинциях. Одному из последних досталась Цизальпийская Галлия. Враги Цезаря открыто решили использовать силу против него, но их подвела самоуверенность. Новобранцы собирались, оружие и снаряжение поступало со всех сторон, но никаким усилием воображения нельзя было представить, что Италия готова отразить вторжение. Цезарь тоже не был подготовлен в том смысле, что ему безусловно хотелось бы иметь в своем распоряжении более сильную армию перед началом похода. Он направил нескольким другим частям приказ следовать на воссоединение с ним, но их прибытие ожидалось не скоро. С другой стороны, его противники были совершенно не готовы, и промедление лишь давало им возможность собраться с силами. Цезарь, никогда не откладывавший решительное наступление, если только задержка не давала ему решающее преимущество, вторгся в Италию с одним лишь Тринадцатым легионом [7].

Арминий, уже наводненный людьми Цезаря, не стал сопротивляться. Некоторое время он находился там, но послал Антония с пятью когортами занять Арреций (современный Арреццо), а затем отправил еще три когорты в Писавр, Фаний (современный Фано) и Анкону. Там тоже не было оказано вооруженного сопротивления. Весть о переправе через Рубикон достигла Рима примерно 17 января. Помпей и его главные союзники в спешке покинули город. Помпей быстро осознал, что в настоящий момент у него попросту нет сил, чтобы остановить Цезаря. Все старшие магистраты покинули Рим, и общественная жизнь Республики перестала функционировать надлежащим образом. Многие сенаторы отправились вслед за Помпеем, памятуя об эпизодах кровавой резни в Риме, устроенной Марием и Суллой. Другие просто разъехались по своим загородным поместьям в надежде отсидеться. Примерно в то же время к Цезарю в Арминий прибыл ряд неофициальных послов. Одним из них был Луций Юлий Цезарь, сын бывшего консула, который служил легатом в течение нескольких лет. Он доставил сообщение от Помпея, который заверял Цезаря, что его действия продиктованы не личной враждебностью, а его долгом перед Римской республикой. Старый союзник предлагал Цезарю добровольно сложить командные полномочия и, таким образом, предотвратить гражданскую войну. Сходное предложение было доставлено претором Луцием Росцием. Цезарь ответил, что он хотел лишь воспользоваться правами, законно полученными им по воле римского народа. Его противники уже собирают войска; если они хотят мира, то Помпей должен отправиться в свою провинцию, а потом оба сложат свои командные полномочия и распустят армии одновременно с роспуском всех остальных войск на территории Италии. Не в последний раз Цезарь также предложил Помпею личную встречу. 23 января Луций Цезарь-младший прибыл к Помпею, который теперь находился в городе Теане в Апулии. Согласно Цицерону, писавшему об этом событии два дня спустя:

«Условия Цезаря были приняты с оговоркой, что он должен немедленно убрать все свои гарнизоны из занятых городов за пределами его провинции. Когда это будет сделано, мы вернемся в город и уладим дело в сенате. Сейчас я надеюсь, что мы сможем сохранить мир, так как один полководец сожалеет о своей поспешности и безрассудстве, а другой — о нехватке сил» [8].

Цезарю были направлены письма, где сообщалось об этом предложении. По его собственным словам, он должен был «вернуться в Галлию, оставить Арминий и распустить свое войско». Он посчитал это «большой несправедливостью». Помпей не назначил дату своего отъезда в испанские провинции, сложения командных полномочий и роспуска своей армии. Было ясно, что Цезарю фактически предлагают отказаться от военного преимущества, достигнутого внезапным вторжением. Противники хотели, чтобы он отступил и поверил, что они обеспечат сочувственное рассмотрение его требований на будущих заседаниях сената. Цезарь не имел никаких оснований полагать, что дела для него пойдут лучше, чем во время дебатов за последние полтора года. Помпей и его союзники не доверяли Цезарю в достаточной степени хотя бы для того, чтобы прекратить набор войск в ожидании ответа на их условия. Со своей стороны, Цезарь не доверял им настолько, чтобы сделать первый шаг к миру и вернуться в свою провинцию. Судя по всему, его особенно раздражало нежелание Помпея лично встретиться с ним. В прошлом они хорошо ладили друг с другом, и он был уверен, что сможет достичь искреннего соглашения со своим бывшим зятем. Помпей же, вероятно, сомневался в том, сможет ли он противостоять настойчивости и личному обаянию Цезаря. Не стоит забывать и о том, что он боялся пасть от руки убийцы, памятуя о предыдущей гражданской войне, которая отличалась крайней жестокостью. Но решающую роль, по всей видимости, сыграла его связь с Катоном и другими новыми союзниками. Его дружба с Цезарем началась давно, и многие помнили былую мощь триумвирата. Независимо от своих намерений, Помпей понимал, что Катон и другие просто не поверят в его искренность и лояльность, если он лично встретится с Цезарем. Катон уже убеждал сенат назначить Помпея главнокомандующим до окончания кризиса и разгрома мятежного проконсула. Его предложение было отвергнуто действующими и бывшими консулами, слишком гордыми, чтобы поставить над собой кого-то другого. Взаимная ревность и подозрения между союзниками так же препятствовали мирным переговорам, как и недоверие между противниками [9].

Цезарь возобновил наступление. Он получил сообщение о том, что Игувий удерживает гарнизон из пяти когорт под командованием пропретора Квинта Минуция Терма, но горожане благожелательно относятся к нему. Цезарь добавил к двум когортам, прибывшим вместе с ним в Арминий, еще одну, расположенную в Писавре, и направил их к Игувию под командованием Куриона. Терм отступил, его новобранцы дезертировали и разошлись по домам, а солдаты Куриона получили теплый прием в городе. Доверившись расположению горожан, Цезарь пошел на Ауксим и вскоре овладел Пиценом, давней вотчиной рода Помпеев. По пути произошло лишь одно вооруженное столкновение, в котором было взято несколько пленников, но в целом население не проявляло желания восставать против Цезаря. Чрезвычайный указ сената не пользовался популярность в народе, а армия Цезаря не грабила жителей и не делала ничего такого, что могло бы привести к враждебности с их стороны. Некоторые бывшие солдаты Цезаря даже решили присоединиться к нему. Во многих поселениях хорошо помнили о дарах, которые Цезарь раздал из военной добычи в Галлии; он с особым удовлетворением сообщает, что даже город Цингул, «основанный Лабиэном на его собственные средства», добровольно открыл перед ним свои ворота [10].

К февралю Цезарь объединил когорты Тринадцатого легиона и встретился с Двенадцатым легионом. В Аскуле еще один гарнизон Помпея бежал при приближении цезарианцев, и лишь в Корфинии они столкнулись с организованным сопротивлением. Там командовал Домиций Агенобарб, который так и не успел приблизиться к своей провинции. Вместе со своими подчиненными он собрал более 30 когорт, но это войско почти целиком состояло из необученных новобранцев. Помпей не хотел, чтобы Агенобарб защищал город, так как не сомневался в исходе столкновения неопытных рекрутов с ветеранами Цезаря. Сам он находился на юге, в Апулии, с Первым и Третьим легионами, а также с некоторым количеством новобранцев. Однако Помпей не имел полномочий отдавать приказы Агенобарбу и мог лишь слать письма с призывами оставить город и присоединиться к нему. Со своей стороны Агенобарб не хотел этого делать и в ответных письмах просил Помпея прийти к нему на помощь. Для Цезаря таких проблем не существовало. Он подступил к Корфинию, оттеснив вражеские когорты, которые попытались сломать мост в окрестностях города. Вскоре после этого Антоний с пятью когортами отправился в Сульмон, жители которого выказали готовность подчиниться Цезарю. После очередной бескровной победы командир Помпея был взят в плен, приведен к Цезарю и сразу же отпущен на свободу. Тем временем армия Цезаря запасалась провиантом, готовясь к осаде Корфиния. Через три дня она получила значительное пополнение с прибытием Восьмого легиона и 22 когорт, собранных в Трансальпийской Галлии, обученных и оснащенных как римские легионеры. Эти войска приступили к строительству обводного вала, укрепленного редутами.

Незадолго до завершения блокады Домиций Агенобарб получил от Помпея последнее письмо, из которого явствовало, что полководец не собирается идти на помощь, чтобы снять осаду с Корфиния. Растерявшийся Агенобарб публично объявил, что помощь уже в пути, а сам между тем стал тайно готовиться к бегству. Однако его поведение становилось все более суетливым и уклончивым, и его легионеры вскоре узнали истинное положение вещей. Они собрали совет, состоявший из трибунов и центурионов (всего около 200 человек, если 35 когорт были полностью укомплектованы), а также из представителей простых солдат. Некоторые из них были марсиями, тесно связанными со своим командиром через его семейные поместья в этом регионе. Сначала они сохраняли преданность Агенобарбу и даже угрожали оружием колеблющимся легионерам, но когда их удалось убедить, что командир готовится к бегству, они изменили свое мнение. Агенобарба посадили под арест и немедленно отправили к Цезарю гонцов с предложением капитуляции. Это была желанная весть: хотя Цезарь и не сомневался в исходе осады, она могла задержать его на несколько недель. Вместо этого дело решилось лишь за семь дней. Вместе с тем он опасался вступать в город ночью, так как не хотел, чтобы его легионеры занялись грабежом, как только окажутся на темных улицах. До сих пор армия Цезаря не опустошала земли, по которым она проходила, как это часто случалось в прошлом. Он приказал войскам оставаться при оружии на укреплениях вокруг Корфиния до утра, чтобы беглецы не могли проскользнуть наружу. Наутро один из видных членов партии Помпея, Публий Корнелий Лентул Спинтер, который был консулом в 57 г. до н. э., добровольно сдался Цезарю, и вскоре за ним последовали остальные старшие командиры.

Цезарь выставляет Агенобарба в нелицеприятном виде, но другие наши источники еще менее благосклонны к нему. Утверждалось, что он решил совершить самоубийство и потребовал у лекаря дать ему яд. Однако когда он услышал, что Цезарь не стал казнить своих знатных пленников, то немедленно пожалел о своей опрометчивости и был очень рад узнать от лекаря, что ему дали всего лишь безвредный напиток. Потом Домиций Агенобарб сдался человеку, чьим непримиримым противником он был по меньшей мере десять лет. Всего Цезарю сдались около 50 сенаторов и всадников; по всей видимости, это произошло 21 февраля. Он собрал их перед собой, повторил, что с ним обошлись незаконно и принудили к войне, а также напомнил некоторым из них о личных услугах, оказанных в прошлом. После этого им разрешили уйти. Цезарь следовал этой политике с самого начала кампании, но до сих пор еще ни одна столь многочисленная группа знатных граждан не пользовалась его милосердием. Агенобарб привез с собой 6 000 000 сестерциев из государственной казны для выплаты жалованья своим солдатам. Эти деньги были переданы Цезарю городскими магистратами, но он распорядился вернуть их обратно, «чтобы видели, что он столь же бережно обращается с деньгами, как с человеческой жизнью». Сдавшимся легионерам предложили принести ему присягу. Вскоре эти легионы отправились сражаться за Цезаря в Африку и на Сицилию под командованием Куриона [11].

Великодушный поступок Цезаря в Корфинии прогремел на всю Италию и лег в основу его пропагандистской кампании. Все ожидали, что он будет вести себя, как Сулла, Марий или даже (хоти лишь немногие осмеливались говорить об этом) как Помпей, который в молодости заслужил прозвище «юного мясника». Однако солдаты Цезаря соблюдали строгую дисциплину, не занимались грабежом и сражались лишь при столкновении с организованным сопротивлением. Даже самых непримиримых врагов отпускали на свободу, хотя и Лентул, и Агенобарб сразу же после этого снова вступили в борьбу против Цезаря. Подавляющее большинство граждан Италии безразлично относилось к противоречиям, из-за которых началась гражданская война. В широких слоях населения Помпей и Цезарь пользовались огромным уважением и считались великими слугами Римской республики. Если бы легионы Цезаря начали мародерствовать и убивать по пути через Италию, это могло бы восстановить народ против него. Политика милосердия и снисходительности к побежденным противникам имела вполне определенный практический смысл. Армии не «вырастали» из итальянской почвы, как обещал Помпей всего лишь несколько месяцев назад. Один сенатор язвительно заметил по этому поводу, что великому человеку пришло время топнуть ногой.

С самого начала Помпей решил, что оборона Рима будет бессмысленной. Примерно в то же время он пришел к выводу, что Цезаря нельзя будет победить в Италии с двумя ветеранскими, но, возможно, ненадежными легионами даже при поддержке массы необученных новобранцев. Вместо этого он намеревался перенести войну в другое место и переправить свои войска по морю в Грецию, где их можно будет обучить и собрать мощную армию, опираясь на ресурсы восточных провинций. Сенаторы более чем прохладно относились к такому намерению, поэтому Помпей сначала не афишировал его. Противостояние при Корфинии лишило его войск, эквивалентных по численности трем легионам, но он смог сосредоточить остаток своей армии в Брундизии (современной Бриндизи). Торговые суда были реквизированы, и началась погрузка солдат и снаряжения для плавания через Адриатику. Это была сложная задача, но Помпей всегда отличался умением в организации масштабных мероприятий и взялся за дело со своей привычной сноровкой [12].

Цезарь прибыл в окрестности Брундизия 9 марта. Он располагал шестью легионами, в том числе ветеранами Восьмого, Двенадцатого и Тринадцатого легионов, а также некоторым количеством новобранцев и когортами из Трансальпийской Галлии, часть которых вскоре была официально преобразована в легион, так называемый Пятый Alaudae (название означало «жаворонки», вероятно, из-за характерного украшения на щитах или гребнях шлемов)[79]. Помпей располагал лишь арьергардом из двух легионов, ожидавших погрузки на суда. Цезарь отправил воинов на строительство заграждений, перегораживавших узкий вход в гавань, но защитники с успехом применили собственное инженерное мастерство и помешали этому. Попытки переговоров ни к чему не привели. Помпей снова отказал Цезарю в просьбе о личной встрече. После окончания погрузки солдаты Помпея наконец покинули город ночью 17 марта. Ему удалось увезти практически всех своих воинов, если не считать двух кораблей, врезавшихся в заграждения, построенные солдатами Цезаря. Горожане, по словам Цезаря, получившие возможность выразить свое негодование против Помпея, но также несомненно желавшие избежать грубого обращения со стороны его легионеров, указали на ловушки, сооруженные противником, чтобы нанести урон Цезарю. Помпею удалось уйти с довольно многочисленным войском, вокруг которого он со временем мог собрать огромную армию. После этого он получал возможность вторгнуться в Италию из Греции, повторив триумфальный путь Суллы. По выражению самого Помпея, «Сулла сделал это, почему же я не могу?» [13].

РИМ

Цезарь пока что не мог последовать за противником. Войска Помпея собрали и увели большую часть торгового флота в этом регионе. Для сбора новой флотилии понадобилось бы очень много времени. Цезарь не был склонен к ожиданию и обороне, боясь, что инициатива перейдет в руки противника. Наступила весна, и воюющим армиям проще было заниматься снабжением и фуражировкой. Основная масса собственной армии Цезаря — примерно семь легионов вместе с многочисленными союзниками — по-прежнему находилась к северу от Альп. Лучшие легионы Помпея были расквартированы на Иберийском полуострове и, таким образом, оставались отрезанными от своего командира и находились под командованием его легатов. Они до сих пор не проявляли активности, но это вряд ли могло продолжаться вечно, особенно если бы Цезарь собрал все свои силы и подготовился к морскому вторжению в Грецию. Ему не нужен был флот, чтобы достичь Испании, но и легионы противника без труда могли войти в Галлию или Италию. С другой стороны, формирование и подготовка армии должна была занять довольно много времени у Помпея, поэтому его попытка вторгнуться в Италию из Греции в 49 г. до н. э. не имела шансов на успех. Однако Помпей не бездействовал: он со своими союзниками намеревался отрезать поставки провианта в Италию из провинций. Разгром легионов в Испании лишил бы Помпея лучших войск и ослабил его, хотя и не стал бы переломным событием войны. Цезарь без колебаний решил осуществить наступательную операцию в Испании. Он пошутил, что собирается сразиться с «армией без полководца», а после этого разберется с «полководцем без армии». Тем временем Курион отправлялся установить контроль над Сицилией и обеспечить морские поставки сицилийского зерна в Италию. Другое войско отправилось захватить Сардинию [14].

Цезарь установил военный контроль над всей Италией, так как ни один укрепленный город не оказал ему сопротивления. Он хотел поскорее отправиться в Испанию, так как время работало против него, и с каждым месяцем Помпей продолжал укреплять свои силы. Большинство магистратов отправились вслед за Помпеем, как и многие видные сенаторы. Другие остались в Италии, но еще не выбрали, к какой стороне присоединиться. Цезарь хотел пронести заседание сената и надеялся создать впечатление, что государственные органы продолжают действовать даже во время кризиса. Его противники утверждали, что только они имеют право представлять Римскую республику. Цезарь собирался опровергнуть это и доказать, что власть продолжает функционировать в Риме, где ей и надлежит быть, и таким образом подтвердить, что он находится на стороне закона и сражается не с Римской республикой, а против фракции, узурпировавшей власть. Он хотел, чтобы как можно больше сенаторов собралось на заседании, назначенном на 1 апреля. Цицерон еще находился в Италии, и соратники Цезаря написали ему несколько писем с просьбой приехать.

Оратор приложил много усилий, чтобы избежать военного исхода конфликта, и тяжело переживал из-за воинственных настроений, которые наблюдал среди окружающих. После начала войны он был неприятно поражен быстрым запустением в Риме и преисполнился отвращения, когда понял, что Помпей вообще собирался покинуть Италию. Цицерон испытывал старую и глубокую преданность к Помпею как к человеку, и с самого начала его интуиция и здравый смысл подсказывали, что, несмотря на происходящее, он должен до конца находиться на одной стороне. Помпей часто разочаровывал его, не всегда хвалил по заслугам, вступил в союз с Крассом и Цезарем, но, что хуже всего, предоставил Цицерона своей участи, когда Клодий отправил его в изгнание. Тем не менее глубокая привязанность сохранялась вместе с надеждой, что однажды великий человек проявит свои подлинные качества и сослужит на благо Римской республике. Однако до возвращения Цицерона из ссылки Помпей и другие поощряли его к дружеским отношениям с Цезарем. Помимо теплой переписки, участия в строительных планах Цезаря и службы Квинта в Галлии, сам Цицерон получил крупную ссуду от Цезаря. За месяцы, предшествовавшие началу войны, это стало для него источником крайнего неудобства, поскольку он не хотел создать впечатление, будто Цезарь «купил» его, а тем более выступить против Цезаря с целью уклониться от выплаты долга [15].

Цицерон не приветствовал свое назначение губернатором Сицилии, но прилежно исполнял свои обязанности. В походе против племен, обитавших в окрестностях горы Аман, он — или, по правде говоря, его опытные легаты — одержал незначительную победу. Хотя оратор едва ли мог считаться военным человеком, он страстно желал получить триумф за этот успех. В 50 г. до н. э. сенат проголосовал за общественное благодарение в честь Цицерона, что обычно предшествовало еще большим почестям. Катон выступал против этого и впоследствии в частном порядке уведомил Цицерона о причинах своего поступка: он считал, что будет лучше отдать почести Цицерону за хорошее и честное управление провинцией, которое принесло гораздо больше блага Римской республике, чем незначительное сражение. Курион сначала тоже проявлял враждебность. В дни благодарения нельзя было заниматься какой-либо общественной деятельностью, и он беспокоился, что противники Цезаря стараются добиться преимущества, манипулируя календарем подобным образом. Впрочем, Цезарь вскоре посоветовал трибуну поддержать предложение сенаторов, и в конце концов оно было принято. Катон все же сумел насыпать соль на рану, когда успешно провел голосование о 20 днях общественного благодарения для Бибула, который воевал в тех же горах, граничащих с Киликией и с его собственной Сирийской провинцией. На самом деле зять Катона почти ничего не достиг и потерпел по меньшей мере одно тяжкое поражение. Почести в его честь были более чем сомнительными, тем более их продолжительность, превосходящая даже благодарение в честь Помпея и равная лишь заслугам Цезаря. Цицерон понимал, что лицемерие необходимо для успеха в политике. Его предшественником в Киликии был Аппий Клавдий, разграбивший провинцию ради собственной выгоды. В частных беседах Цицерон сравнивал его действия с поведением «дикого зверя», но на людях неизменно поддерживал вежливые и даже теплые отношения с Клавдием. Тем не менее поступок Катона оставил у него горький привкус. После голосования о благодарении в честь Цицерона Цезарь написал оратору, поощряя его надеждой на триумф и сокрушаясь о двойных стандартах своего старого недруга [16].

В начале гражданской войны Цицерон находился в трудном положении. Он еще не сложил свои проконсульские полномочия, так как не мог сделать этого до празднования своего долгожданного триумфа. Он по-прежнему выходил из дома в окружении ликторов и имел право командовать войсками. Несмотря на неодобрительное отношение к позиции и поведению Помпея, Катона, Домиция Агенобарба и их союзников, он не считал, что может выступить против них или отказать в поддержке законно избранным консулам. Ему поручили собирать войска, но вскоре он назвал эту затею безрассудной и не играл активной роли в военных действиях. Переправу Цезаря через Рубикон он счел тяжким преступлением, но его позиция немного смягчилась, когда он услышал о милосердном обращении с пленниками. В письме Цицерон похвалил Цезаря, особенно по поводу Лентула, который поддержал его в 63 г. до н. э. Отрезанный от Помпея в Брундизии (хотя следует признать, что Цицерон не прилагал больших усилий для того, чтобы связаться с ним, так как ему была ненавистна мысль об эвакуации из Италии), он ожидал развития событий на одной из своих сельских вилл. В начале марта, вероятно, перед падением Брундизия, Цезарь написал оратору краткое письмо:

«Не сомневайся, что я много раз был благодарен тебе и надеюсь иметь еще больше причин для благодарности в будущем. Ты этого заслуживаешь, но сначала прошу, поскольку я ожидаю скорого прибытия в Рим, о возможности встретиться с тобой там и опереться на твой совет, достоинство, благожелательность и всяческое содействие. Я закончу так же, как начал. Прошу извинить мою спешку и краткость этого письма» [17].

Цицерон ответил 19 марта и осведомился, что именно Цезарь имеет в виду под его «благожелательностью» и «содействием». Он снова выразил свою готовность потрудиться ради мира, если это не повредит «нашему общему другу Помпею», так как Республика больше всего выиграет от их примирения. 26-го числа Цезарь написал новое письмо, в котором поблагодарил Цицерона за похвалы его милосердию и отметил, что «нет ничего более противного моей природе, чем жестокость». Цезарь снова просил оратора приехать в Рим и на этот раз сказал, что хочет воспользоваться его «советами и обширными связями». Еще одним предлогом было присутствие в армии Цезаря зятя оратора Публия Корнелия Долабеллы, и Цезарь заверил, что молодой человек пользуется его личной благосклонностью. Через два дня они с Цицероном встретились в Формии. Цицерон был преисполнен решимости не оказаться орудием в чужих руках и снова отклонил настойчивые просьбы о поездке в Рим.

«Он повторял, что мой отказ равнозначен его осуждению, и если я не отправлюсь с ним, то другие с еще меньшей охотой сделают это. Наконец Цезарь сказал: «Тогда поедем и поговорим о мире». «Я буду выступать от своего лица или как твой представитель?» — спросил я. Он сказал: «Разве я могу приказывать тебе, что ты должен говорить». «В таком случае, — сказал я, — я выступлю и скажу, что сенат не может одобрить отправку твоей армии в Испанию или в Грецию. И более того, — продолжал я, — я буду оплакивать судьбу Гнея [т. е. Помпея]». «Я действительно не хочу, чтобы ты говорил это», — сказал он. «Я так и думал, и если я отправлюсь с тобой, то скажу это и многое другое, о чем не могу умолчать, либо никуда не поеду».

Цезарь убеждал Цицерона подумать как следует. Последний был убежден, что Цезарь не питает к нему большой любви, но чувствовал, что самоуважение отчасти вернулось к нему. В заключительных словах Цезаря проскользнул намек на угрозу, когда он между делом заметил, что, если Цицерон не станет его советчиком, он обратится за советом к другим людям. Командиры Цезаря, по мнению оратора, были «разношерстным сбродом», что делало угрозу еще более зловещей [18].

Сенат собрался в назначенный день по призыву трибунов Антония и Кассия и провел заседание за чертой города, чтобы проконсул Цезарь мог присутствовать на нем. Формально закон не был нарушен, хотя впоследствии Цицерон отказывался признать это настоящим заседанием, а не обычным собранием. Пришли лишь немногие сенаторы; особенно заметным было отсутствие известных людей. Тем не менее Цезарь воспользовался этой возможностью для повторения своих претензий: он хотел осуществить свои полномочия, законно полученные от трибунов, но не смог этого сделать из-за того, что позиция Помпея изменилась со временем. Только ненависть личных врагов заставила его решиться на войну. Далее Цезарь предложил послать сенаторскую делегацию для переговоров с Помпеем и достижения мира. По словам Цезаря, его единственным желанием было проявление «равенства и справедливости» — принципа, который он сам исповедовал. Его предложение было одобрено, но никто не выразил желания отправиться к Помпею. Не смутившись этим обстоятельством, Цезарь обратился к Антонию, который созвал народное собрание (Concilium Plebis) для голосования по целому ряду вопросов. Перед началом собрания Цезарь обратился к народу, снова объяснив свои действия и возложив вину за военный конфликт на своих оппонентов. Он заверил граждан, что город будет получать необходимое продовольствие, и даже пообещал выдать каждому римлянину в подарок по 300 сестерциев. Как и в сенате, ему был оказан довольно сдержанный прием. Воспоминания о кровопролитиях, устроенных Марием и Суллой, еще сохранялись в народной памяти, а дальнейший ход войны выглядел неясным. В своих «Записках» Цезарь утверждает, что Помпей угрожал расправиться со всеми, кто остался в Италии, как если бы они встали на сторону врага. На самом деле большинство граждан всех сословий не испытывали сильной привязанности ни к одной из сторон, сохраняли нейтралитет и надеялись пережить гражданскую войну без тяжелых последствий для себя и своих близких. Слова и поступки Цезаря убедили некоторых, но многие продолжали настороженно относиться к нему. Единственным, кто оказал открытое сопротивление, был один из трибунов, Луций Цецилий Метелл, выступивший против него в сенате [19|.

Момент острой конфронтации наступил, когда Цезарь решил воспользоваться средствами из государственной казны. Завоевание Галлии сделало его богачом, но он никогда не был скупцом и щедро тратил деньги на вознаграждение своих солдат и таких людей, как Курион и Эмилий Павел. Теперь он столкнулся с перспективой огромных издержек для продолжения войны. Всего лишь за несколько месяцев он добавил три легиона и множество новобранцев к уже имевшимся десяти легионам, отдельным когортам и вспомогательным войскам, которыми он командовал в начале года. Всем этим людям нужно было платить — особенно тем, кто еще недавно служил на стороне противника и чья преданность была сомнительной. Более того, армию нужно было полностью снарядить и прокормить. В Галлии Цезарь во многом полагался на союзников, снабжавших его провиантом, но гражданская война диктовала иные условия. Он понимал, что не все провинции и союзные общины проявят готовность поддержать его, но было важно избежать слишком сурового обращения с ними, поскольку он надеялся в конце концов привлечь их на свою сторону. При необходимости Цезарю приходилось оплачивать значительную часть потребностей армии из собственных средств. Красс некогда хвалился, что лишь человек, который может собрать армию на свои деньги, имеет право называть себя богатым. Цезарь был богат, но теперь ему предстояло финансировать конфликт государственного масштаба; ни один человек не располагал такими средствами.

Однако когда он пошел в казначейство — или, возможно, послал своих людей, так как иначе ему пришлось бы пересекать черту города, — Метелл встал перед дверью и наложил вето на его решение. Государственная казна хранилась в храме Сатурна на форуме. Консулы оставили дверь закрытой и запертой и взяли с собой ключи, но солдаты не обратили внимания на призывы трибуна и выломали дверь топорами. В изложении Плутарха, для этой работы вызвали кузнецов, а возле здания произошла перепалка между Цезарем и Метеллом. Трибун неоднократно пытался остановить работу, поэтому Цезарь в конце концов вышел из себя и пригрозил убить его. Когда Метелл наконец отступил, Цезарь заявил, что для человека, обладающего таким врожденным милосердием, как он сам, труднее произнести подобную угрозу, чем осуществить ее. Тот самый человек, который выступил на защиту попранных прав народных трибунов в январе, теперь, подобно своим противникам, был готов нарушить права одного из трибунов и даже угрожать ему смертью. Он никогда не скрывал, что его главная цель состояла в защите его собственного достоинства (dignitas). Теперь, после начала войны, оставалось лишь победить, а для этого требовались деньги. Из казны взяли 15 000 золотых слитков. 30 000 серебряных слитков и не менее 30 000 000 сестерциев. Кроме того, Цезарь забрал специальный фонд, хранившийся столетиями на случай повторения галльского нашествия на Рим в 390 г. до н. э. Цезарь объявил, что в этих деньгах больше нет никакой надобности, так как он навсегда разделался с угрозой, исходившей от галлов. Так или иначе, в «Записках» он ни словом не обмолвился об этом, а лишь заметил, что Метелл, подстрекаемый его противниками, чинил всяческие препятствия [20].

Цезарь вернулся в Рим впервые за девять лет. Он оставался в городе не более двух недель, а затем поспешил к армии, готовившейся к походу в Испанию. Общее командование в Италии было возложено на Марка Антония. Из переписки Цицерона нам известно, что такие люди, как Курион, Целлий и Долабелла, не сомневались, что военная кампания в Испании завершится быстро и успешно. Сардиния и Сицилия вскоре были захвачены без какого-либо серьезного сопротивления. Цезарь одержал победу в Италии, но она оказалась бесплодной в том смысле, что Помпею удалось уйти вместе со своей армией. Военные действия постепенно расширялись и со временем распространились практически на все земли вокруг Средиземного моря. Противники Цезаря еще сохраняли свое могущество и постепенно становились сильнее. В Италии люди радовались тому, что проконсул не оказался новым Суллой, но лишь немногие на тот момент стали его ревностными сторонниками [21].

КАМПАНИЯ В ИСПАНИИ, ИЛЕРДА: АПРЕЛЬ-АВГУСТ 49 ГОДА ДО Н. Э.

Цезарь назвал сторонников Помпея в Испании армией без полководца. Семью легионами на Испанском полуострове командовали три легата: один из них, Марк Теренций Варрон, пользовался широким уважением как ученый и написал много книг по необычайно широкому кругу вопросов. Он имел долгую политическую связь с Помпеем и еще в 70 г. до н. э. написал для него руководство о сенатских процедурах. Варрон и раньше служил его легатом, а в 49 г. до н. э. получил командный пост в Испании, но, по-видимому, обладал скромными военными способностями. Во время испанской кампании его армия так и не присоединилась к главному войску и не сыграла значительной роли. В сражениях главным образом принимали участие остальные пять легионов под командованием Марка Петрея и Луция Афрания. Петрей был самым опытным легатом Помпея и по существу командовал той армией, которая нанесла поражение Катилине в 63 г. до н. э. По словам Саллюстия, к этому времени он прослужил уже более 30 лет. Возможно, что он был сыном одного из старших центурионов, Мария. К началу гражданской войны ему было около 60 лет, но, несмотря на обширный боевой опыт, он в основном действовал в роли подчиненного, а не полководца. Афраний был консулом в 60 г. до н. э. и больше прославился своим умением танцевать, чем другими талантами. Он принимал участие в нескольких кампаниях Помпея и тоже обладал некоторым опытом, но никогда не занимал независимый командный пост. Как бывший консул, он имел право старшинства перед Петреем, но неясно, осуществлял ли он командование фактически или оба легата принимали решение совместно. В дополнение к пяти легионам они располагали значительными вспомогательными силами, включая около 10 000 всадников и восемь когорт испанской пехоты. Последние были преимущественно тяжеловооруженными пехотинцами (scutati), но также включали подразделения легковооруженной пехоты (caetrati), вооруженные метательными копьями и небольшими круглыми щитами [22].

Цезарь приказал своему легату Гаю Фабию взять три легиона на западе Трансальпийской провинции, в Нарбоне, и обеспечить контроль над перевалами на Пиренеях. Как только это было сделано, Фабий пошел на сближение с Афранием и Петреем, сосредоточившими свои войска возле города Илерды (современная Лерида). К трем другим легионам отправились гонцы с указанием выступить на соединение с Фабием вместе с 5000 вспомогательной пехоты и 6000 союзной и вспомогательной конницы. Сам Цезарь последовал за ними, но сделал остановку в окрестностях Массилии. Эта древнегреческая колония была одним из старейших союзников Рима. Как проконсул Галлии, он позаботился о том, чтобы оказать греческой общине подобающие почести, но Массилия также имела прочную связь с Помпеем, восходящую ко временам войны с Серторием. Теперь город закрыл свои ворота перед солдатами Цезаря и отказался впустить его. Местные магистраты заявили, что они не понимают тонкостей римской политики, но считают, что не могут объединяться ни с Цезарем, ни с Помпеем против кого-либо из них. Вскоре заявление о нейтралитете показалось довольно лицемерным, когда они разрешили Домицию Агенобарбу войти в их гавань вместе с отрядом, собранным из его собственных родственников и рабов. Ничуть не смущенный своей недавней капитуляцией и милостью Цезаря, Домиций Агенобарб наконец достиг провинции, которой он жаждал обладать в течение многих лет. Жители Массилии немедленно поручили ему командовать обороной и стали готовиться к осаде.

Цезарь приблизил к городу три легиона и поставил их под командование Гая Требония. Им оказывала поддержку флотилия боевых судов под командованием Децима Брута, того самого человека, который повел флот против венетов. После этих приготовлений и начала осады Цезарь оставил своих подчиненных довершить дело и двинулся дальше в сопровождении личной стражи из 900 германских всадников. Утрата Массилии стала бы тяжелым ударом для противника: это был крупный порт, и его торговый флот мог оказать неоценимую поддержку в снабжении армии, сражающейся в Испании. Однако время находилось не на стороне Цезаря, и он не мог ждать. И все же, несмотря на бремя командных обязанностей, он находил время для переписки с видными людьми. Цицерон получил от него письмо, в котором Цезарь предостерегал оратора от любых поспешных действий, таких как объединение с Помпеем [23].

В июне, когда Цезарь соединился с Фабием, шесть легионов уже сосредоточились на месте вместе с большинством союзных и вспомогательных войск. По всей вероятности, это были Шестой, Седьмой, Девятый, Десятый, Одиннадцатый и Четырнадцатый легионы. В количественном отношении противник мог обладать небольшим численным преимуществом (это лишь предположение, так как мы не знаем численности отдельных подразделений с обеих сторон). Боевой дух и опыт находились на стороне солдат Цезаря. Несмотря на деньги, изъятые из государственной казны, он был не в состоянии покрыть все военные издержки, поэтому занял денег у военных трибунов и центурионов и распределил их между своими солдатами. Этим он вдвойне выиграл: займом он привязал к себе центурионов, а щедростью купил расположение солдат. Армия Цезаря была уверена в себе, но противник занимал сильную оборонительную позицию. Его главный лагерь был расположен на той же гряде, что и сам город Илерда. Меньшее войско удерживало мост над рекой Сикорис, разделявшей две армии. До прибытия Цезаря Фабий соорудил два моста на расстоянии около четырех миль друг от друга и перешел по ним на занятый неприятелем западный берег. Поскольку две многочисленные армии находились на близких позициях в течение следующих дней и недель, нехватка провианта вскоре превратилась в проблему и обе стороны регулярно посылали фуражиров на восточный берег реки. Два легиона Фабия собирались отправиться в один из таких рейдов, когда мост, по которому они шли, неожиданно рухнул. К счастью, сильный отряд, переправлявшийся через реку по другому мосту, успел прийти на помощь, прежде чем солдаты успели сильно пострадать от атаки четырех легионов, отправленных Афранием при поддержке конницы [24].

Цезарь прибыл через два дня после этой стычки. Сломанный мост был почти восстановлен, и по его распоряжению работа завершилась в ночное время. В тот же день он провел тщательную разведку на местности. На следующее утро он возглавил всю армию, не считая шести когорт, оставшихся для защиты моста и лагеря, и выступил в боевом порядке к основанию склона перед лагерем Помпея. Афраний и Петрей ответили на этот вызов, но развернули свой строй не более чем на полпути вниз по склону и не слишком далеко от укреплений собственного лагеря. В манере, свойственной для войн того времени, обе армии некоторое время смотрели друг на друга, не желая продвигаться вперед и вступать в бой. Цезарь опасался начинать сражение, так как рельеф местности благоприятствовал противнику. В тот же день он узнал (предположительно от пленников или дезертиров), что неприятель не пошел вперед из-за осторожности Афрания. Он решил разбить новый лагерь у подножия склона, но сначала, как обычно, предпринял меры для защиты строительства от атаки противника. Легионы стояли в обычном тройном строю[80], поэтому Цезарь отозвал когорты третьей линии и приказал выкопать ров шириной около четырех метров. Лагерь не стали окружать валом, так как укрепление было бы слишком заметным, но даже без этой защиты широкий ров служил достаточно серьезным препятствием для вражеской атаки. К вечеру все было готово, и Цезарь вывел остальную часть армии за линию рва. Ночью он держал солдат при оружии, но противник не предпринял враждебных действий. На следующий день три легиона снова выстроились в боевом порядке, а остальные подразделения стали копать линии боковых рвов, расположенных под прямым углом к первой, чтобы создать большее подобие укрепленного лагеря. Отряд прикрытия без труда отразил вылазки противника, и работа была доведена до конца. На следующий день завершилось сооружение обводного вала [25].

Затем Цезарь попытался занять небольшой холм, господствовавший на местности между лагерем сторонников Помпея и городом Илердой. Он взял с собой три легиона и выслал первую когорту одного из них занять вершину холма. Афраний разгадал намерение Цезаря, поэтому его собственные легионеры смогли пройти к вершине более коротким путем и оттеснить солдат Цезаря, когда те поднимались по склону. В «Записках» вина за эту неудачу частично возложена на противника, сражавшегося наподобие «испанских варваров», совершая быстрые броски и почти не заботясь о сохранении строя. Хотя это вполне может быть правдой (по замечанию Цезаря, войска, расквартированные на одном месте в течение долгого времени, перенимают нравы и обычаи местных жителей), он также постарался изобразить своих противников не такими «цивилизованными римлянами», как его собственные воины. Гораздо легче было увлечь читателей описанием борьбы с дикими галльскими племенами, чем со своими соотечественниками.

Схватка продолжалась большую часть дня, и каждая сторона вводила в бой свежие резервы. Из-за стесненной позиции не более трех когорт могли выстроиться в ряд и сформировать боевой строй. Обе стороны понесли тяжелые потери, но через пять часов у солдат Девятого легиона хватило энергии для организованной атаки и последней ожесточенной рубки с противником. Легаты Помпея отступили, что позволило Цезарю отвести своих легионеров. Он потерял 70 человек убитыми, включая старшего центуриона Четырнадцатого легиона, и около 600 ранеными. У «афранианцев» был убит центурион первого ранга, четыре других центуриона и более 200 солдат. Обе стороны заявляли о своей победе, но если подвести итог в нескольких словах, Цезарь не смог удержать атакованную позицию [26].

Затем в ход событий вмешалась погода: река разлилась из-за проливных дождей и смыла оба моста Фабия. На какое-то время Цезарь оказался отрезанным от поставок провианта и подкреплений. Галльский обоз, державший путь к Цезарю, подвергся нападению конницы Афрания и понес большие потери, прежде чем смог занять оборону. Первые попытки починить мосты оказались неудачными, и солдатские пайки пришлось урезать до такого уровня, который нельзя было долго поддерживать без губительных последствий для здоровья легионеров. Через несколько дней погода улучшилась, и Цезарь приказал построить простые, обтянутые кожей лодки, подобные тем, какие римляне видели в Британии. Под покровом темноты эти суденышки были перевезены на повозках за 20 миль от главного лагеря, и на холме у реки был сооружен новый небольшой лагерь. Цезарь направил туда один легион, который переправился на другой берег и смог всего лишь за два дня построить новый мост. Тогда галлы вместе со своим обозом переправились через реку и наконец присоединились к главной армии. На какое-то время кризис удалось преодолеть, но Цезарь так и не приблизился к разгрому противника.

Обнадеживающим признаком было появление делегации от нескольких испанских общин, которые почувствовали, к чему идет дело, и дали обещание перейти на сторону Цезаря. С ними договорились о поставках зерна для армии, уже начинавшей голодать. Новый мост открывал жизненно важную линию снабжения, но был слишком неудобен из-за большого расстояния. Теперь легионеры Цезаря рыли канавы, чтобы отвести воды Сикориса и создать какое-то подобие брода. Тем временем легаты Помпея решили, что их позиция становится слишком уязвимой, так как численность вражеской конницы увеличилась и она затрудняла их фуражировку своими внезапными набегами. Они приняли решение отступить в регион, населенный кельтиберами, которые были особенно лояльны по отношению к Помпею со времен войны с Серторием [27].

Легаты произвели тщательную подготовку и отдали приказ всем судам и баржам подняться по реке Эбро к городу Октогезе, примерно в 30 милях от их лагеря. Суда были использованы для создания некой разновидности понтонного моста через широкую реку. Это не ускользнуло от внимания патрулей Цезаря, и по чистому совпадению работы завершились в тот же день, когда импровизированный брод через Сикорис был признан пригодным для использования. Афраний и Петрей знали, что после переправы через Эбро они освободятся от преследования по крайней мере на несколько дней, но также понимали, что сначала им нужно дойти до Октогезы. Два их легиона перешли Сикорис по мосту за городом и встали лагерем на восточном берегу. Ночью остальная армия, за исключением двух когорт, оставленных для защиты Илерды, присоединилась к этим двум легионам и выступила к реке Эбро. Аванпосты Цезаря доложили о передвижении противника, и Цезарь выслал кавалерию, чтобы тревожить вражескую колонну и замедлить скорость ее движения. После восхода солнца он мог видеть с возвышенности возле своего лагеря, что его всадники сильно теснят арьергард противника, которому неоднократно приходилось останавливаться и выстраиваться в боевой порядок, чтобы отогнать преследователей. Легионеры знали о происходящем и через своих трибунов и центурионов настойчиво просили Цезаря позволить им перейти через брод и напасть на врага. Воодушевленный их энтузиазмом, он возглавил пять легионов и оставил лишь несколько когорт для охраны лагеря. Конница образовала прикрытие с обеих сторон от переправы, и солдаты смогли перейти на другой берег по довольно глубокой воде без каких-либо потерь. Несмотря на отставание, их авангард столкнулся с арьергардом противника уже к началу вечера. Обе армии развернули строй друг напротив друга, но легаты Помпея не хотели сражаться и оставались на возвышенной местности, в то время как солдаты Цезаря устали после трудной переправы. Обе армии встали лагерем на ночь. Перед легатами Помпея находилась линия холмов, и они намеревались совершить еще один марш-бросок, чтобы достичь ущелья до того, как это сделает неприятель. Их план потерпел неудачу, так как стал заблаговременно известен Цезарю от пленников. Несмотря на темное время суток, он приказал дать сигнал к выступлению и будить солдат. Услышав сигнал трубы и осознав, что элемент внезапности утрачен, помпеянцы вернулись в свой лагерь [28].

На следующий день обе стороны выслали малочисленные патрули для разведки других маршрутов через холмы и подтверждения сведений о том, что ущелье находится примерно в пяти милях от них. Выяснилось, что тот, кто первым захватит ущелье, сможет без труда отрезать путь к отступлению или отразить нападение преследователей. Опасаясь ночного перехода, легаты Помпея решили выступить на рассвете. Их лагерь находился между лагерем Цезаря и ущельем, но они были отягощены большим обозом, в то время как солдаты Цезаря имели при себе лишь основное снаряжение и минимальный запас провианта.

Цезарь снялся с лагеря еще до рассвета и удивил своих противников, выступив в другом направлении. Облегчение сменилось ужасом, когда воинская колонна постепенно начала поворачивать направо и направилась к ущелью кружным путем. Легаты Помпея поспешно устремились к ущелью, надеясь успеть туда первыми. Солдаты Цезаря шли по более трудному маршруту, но они выступили раньше и двигались налегке. Его конница продолжала тревожить колонну противника и замедлять ее движение. В итоге Цезарь первым достиг цели, а Петрей и Афраний остановились в растерянности. Командиры и солдаты, увидевшие, что противник пал духом и находится в невыгодном положении, убеждали Цезаря дать приказ к атаке. Он отказал в уверенности, что неприятель, отрезанный от всех линий снабжения, так или иначе должен капитулировать. Он не видел необходимости разбрасываться жизнью своих солдат или даже римлян, сражающихся на другой стороне. Ветераны остались недовольны его решением и даже поговаривали о том, что, если он все-таки отдаст приказ, они не станут сражаться.

В течение следующих нескольких дней противоборствующие стороны строили линии укреплений: солдаты Помпея пытались обеспечить проход к воде, а легионеры Цезаря с не меньшим усердием пытались помешать им сделать это. Во время работ многие солдаты с обеих сторон начали брататься с противником, искать родственников, друзей и соседей. Некоторые командиры Помпея уже говорили о капитуляции, а сын Афрания послал своего друга для мирных переговоров с Цезарем. Воля его отца, по-видимому, была сломлена, но Петрей продолжал действовать с неослабевающей решимостью и возглавил свою стражу, состоящую из испанской конницы и легкой пехоты, с намерением убить любого солдата Цезаря, которого обнаружит среди собственных войск. Некоторым удалось с боем пробиться наружу, в то время как других спрятали солдаты Помпея и дали им ускользнуть из лагеря после наступления темноты. Цезарь разрешил всем легионерам противника в его собственном лагере уйти или остаться по собственному желанию. Петрей требовал от своих солдат сохранить верность и принести присягу, «что они не покинут и не предадут армии и вождей». Он убедил Афрания принести такую же клятву, после чего к ней присоединились старшие и младшие командиры и, наконец, рядовые солдаты [29].

Петрей и Афраний предприняли последнюю попытку вырваться из окружения. Цезарь последовал за ними, постоянно беспокоя отступающую колонну. Противник снова оказался сжатым с разных сторон, но на этот раз в еще худшем положении и без возможности пополнить запас воды. Цезарь по-прежнему избегал боя, и обе стороны снова приступили к строительству укреплений. Попытка легатов Помпея переправиться через Сикорис в обратном направлении была заблокирована, и, когда запасы фуража подошли к концу, Афраний обратился к Цезарю с просьбой о мире. Последний осудил вражеских полководцев за бесполезную трату солдатских жизней; тем не менее, как и при Корфинии, он отпустил их на свободу без каких-либо условий. Их армия была распущена под наблюдением Цезаря.

Тем временем в Дальней Испании легат Варрон, вдохновленный первыми оптимистичными сообщениями Афрания, решил показать себя ревностным защитником Помпея и его дела. Он произвел набор войск по всей провинции и собрал большое количество провианта. После капитуляции при Илерде Цезарь направил войска на сближение с ним. От былой уверенности Варрона не осталось и следа, когда он узнал об успехах Цезаря и стало совершенно ясно, что население провинции в целом дружелюбно относится к победителю. Когда в его войсках началось массовое дезертирство, он поспешно связался с Цезарем и капитулировал. Теперь вся Испания находилась под властью Цезаря. Несмотря на трудные моменты, его ожидание быстрого успеха оказалось оправданным. К концу лета сопротивление в Массилии тоже было сломлено. На этот раз Домиций Агенобарб смог уплыть на корабле незадолго перед капитуляцией города и не попал в плен во второй раз. Ему предстояло снова вступить в схватку с Цезарем вместе с Афранием и Петреем, которые, как и он, приняли милосердие своего врага, но не стали меньше ненавидеть его. Теперь стало ясно, что Помпей и его союзники хотят только мечом добиться мира. Война продолжалась [30].