XIV БУНТ, НЕСЧАСТЬЕ И ВОЗМЕЗДИЕ

«Сабин, который ничего не предусмотрел раньше, только теперь стал в беспокойстве суетиться, бегать с места на место и расставлять когорты, но и это он делал трусливо и с видом человека, совершенно потерявшего голову, как это обычно бывает с людьми, принужденными вырабатывать план действий тогда, когда нужно уже действовать. Наоборот, Котта, который уже думал о том, что подобное может случиться во время похода, и именно поэтому был против выступления, поспевал всюду, где этого требовало общее благо: он не только обращался со словами одобрения к солдатам, но и сам принимал участие в бою и, таким образом, исполнял обязанности и полководца, и солдата».

Цезарь [1]

В августе 54 г. до н. э., когда Цезарь находился в Британии, его дочь Юлия умерла при родах. Ребенок (по одним сведениям, мальчик, по другим — девочка) пережил ее лишь на несколько дней. Для римской аристократии, как и для большинства людей вплоть до современной эпохи, такая смерть была вполне обычной. До этого Юлия беременела как минимум один раз, но у нее случился выкидыш, якобы при виде мужа, который вернулся с выборов, забрызганный кровью (позднее выяснилось, что это была чужая кровь). Поскольку мы не знаем даты ее рождения, то не можем строить догадки, сколько лет ей было, когда она умерла, но в любом случае не более тридцати. Аврелия, мать Цезаря, тоже умерла в 54 г. до н. э. Причина смерти неизвестна, но к тому времени ей перевалило за шестьдесят и она овдовела уже более тридцати лет назад. За один год Цезарь потерял двух ближайших членов своей семьи. Некогда он объявил своей матери, что вернется домой верховным понтификом или вообще не вернется, и она руководила празднеством Bona Dea в его доме. Аврелия была волевой женщиной, имевшей огромное влияние на своего единственного сына и прожившей достаточно долго, чтобы увидеть хотя бы некоторые из его великих достижений. Теперь она ушла. Известие о смерти матери и дочери дошло до Цезаря в письме, отправленном из Рима. Неизвестно, удалось ли ему встретиться с ними за четыре года, с тех пор как он покинул столицу. Это стало жестоким личным ударом для него, особенно из-за утраты дочери. Цицерон написал Цезарю искреннее и прочувствованное утешительное письмо; он был чрезвычайно привязан к собственной дочери Туллии и очень горевал после ее смерти несколько лет спустя. Помпей тоже глубоко скорбел о смерти своей молодой жены. Супруги нежно любили друг друга, несмотря на большую разницу в возрасте и политическую подоплеку их союза. В последние годы Помпея часто критиковали за то, что он проводит слишком много времени с женой в одном из своих огромных поместий и «развлекается», вместо того чтобы принимать участие в делах Республики. По утверждению Плутарха, он даже не имел никаких связей на стороне, пока был женат на Юлии [2].

Несмотря на подлинные чувства отца и его зятя к смерти Юлии, вопросы политической жизни никогда не выходили из поля зрения сенаторов. Помпей распорядился заключить прах Юлии в гробницу в одном из своих альбанских поместий в окрестностях Рима, но после городской церемонии похорон огромная толпа отнесла ее останки на Марсово поле и похоронила там. Говорили, что ими больше двигала симпатия к Юлии, чем любовь к Цезарю или Помпею, но, как всегда, трудно понять, было ли это мероприятие спонтанным или заранее организованным. Впоследствии там был воздвигнут монумент, простоявший несколько столетий. Цезарь объявил, что устроит погребальные игры в ее честь, хотя на самом деле они состоялись лишь через десять лет. Смерть Юлии разорвала самую прочную связующую нить между Помпеем и Цезарем. В следующие месяцы Помпей выбирал других родственниц по женской линии для возобновления брачного союза. Цезарь предложил Помпею женитьбу на его племяннице Октавии, в то время как он сам женится на его дочери Помпее. Это подразумевало, что Цезарю, Октавии и Помпее придется развестись со своими нынешними супругами: дочь Помпея была замужем за Фаустом, сыном Суллы. Помпей отверг эту идею и не выказал желания снова вступать в брак, пока не пройдет определенное время, — вероятно, он хотел выждать более благоприятную ситуацию. Политические соображения всегда играли важную роль в замыслах римских сенаторов, но возможно, что эмоции тоже повлияли на его решение. Помпей действительно любил Юлию, и ее смерть глубоко потрясла его.

Хотя связь между Помпеем и Цезарем ослабла, она далеко не исчезла, и оба сознавали, что продолжение союза дает им определенные преимущества. В 54 г. до н. э. все триумвиры были проконсулами и потому не могли пересечь городскую черту Рима, не сложив своих властных полномочий. Во время своего консульства в 55 г. Помпей и Красс устроили дело таким образом, чтобы трибун Требоний смог провести законопроект, обеспечивавший каждому из них пятилетнее командование большими провинциями, похожими на ту, которую получил Цезарь в 59 г. до н. э. Помпей получил власть над двумя испанскими провинциями. Здесь имелись перспективы военной кампании и распространения римского владычества на север и Атлантическое побережье, но Помпей, которому исполнился 51 год, не хотел возвращаться к тяготам военного дела, особенно при жизни Юлии. Он уже три раза праздновал триумф и полагал, что ни один другой полководец не может надеяться превзойти его. Поэтому он послал легатов для управления провинциями и руководства легионами, а сам остался в Италии, обычно проживая в окрестностях Рима на одной из своих роскошных вилл. Помпей по-прежнему заведовал поставками зерна, и это послужило внешним оправданием его необычного поведения, так как ни один римский губернатор до сих пор еще не отказывался ехать в свою провинцию [3].

Красс находился в ином положении. Он хорошо сражался за Суллу, но считал, что не получил должных почестей за свои подвиги. Разгром Спартака был крупной военной операцией, во время которой он показал свои способности как полководец после ряда унизительных для Рима поражений, но после устранения этой угрозы о ней быстро забыли и говорили о его кампании как о простой карательной экспедиции против банды мятежных рабов. В 55 г. до н. э. Красс решил, что ему нужен высокий командный пост для войны за рубежом, и получил назначение в Сирию. Предыдущий губернатор этой провинции завершил военную кампанию в Египте, прежде чем Красс прибыл ему на смену, и лишил своего преемника очевидной возможности покрыть себя славой и взять богатую добычу. Тогда Красс замыслил покорить Парфию — огромное царство, расположенное за Арменией. Даже по римским меркам у него не было хорошего предлога для нападения на парфян. Помпей в своих кампаниях на Востоке и Цезарь в Галлии доходили до пределов хитроумия в своем толковании интересов Рима, но не решались объявить о желании вести войну из чисто личных побуждений. Для Красса было совершенно ясно, что его собственные амбиции почти не имеют отношения к нуждам Римской республики. Когда слухи о его планах распространились в Риме, двое трибунов заявили публичный протест. Один из них даже последовал за свитой Красса, когда тот покинул город в ноябре 55 г. до н. э., и выкрикивал в его адрес ужасные проклятия за втягивание Республики в ненужную и несправедливую войну. По саркастическому замечанию Цицерона, начало было не слишком впечатляющим, и эта экспедиция с самого начала сопровождалась разными кривотолками и нелепостями.

Возраст Красса приближался к шестидесяти годам и считался преклонным для римского полевого командира; он не участвовал в активных военных действиях в течение шестнадцати лет. В прошлом пожилых людей призывали на службу Республике в качестве полководцев, но обычно лишь в критические моменты. Сейчас Риму ничто не угрожало извне, и действия Красса казались вялыми и лишенными вдохновения. Большую часть 54 г. до н. э. он провел в Сирии, собирая налоги для финансирования готовящегося вторжения, но злые языки утверждали, что при этом он не забывал своих личных интересов. Желание прославиться как полководцу было одной из главных причин стремления Красса к назначению на командную должность. В ситуации также присутствовало стремление достичь равновесия, поскольку, если Помпей и Цезарь имели собственные провинции и легионы, то третий триумвир нуждался в том же, чтобы не попасть в крайне невыгодное положение. Но Красс уже достиг своих главных жизненных целей — известность, два консульских срока, огромное состояние, неоспоримое влияние и, как показали дебаты о мятеже Катилины, практически полная свобода от политических нападок или гонений, — поэтому трудно избежать вывода, что главной причиной его новых амбиций было соперничество с политическими союзниками. Они с Помпеем завидовали друг другу с тех пор, как оба служили у Суллы, и Красс всегда возмущался непомерной славой своего соперника. Теперь Цезарь тоже показал себя великим полководцем, и Красс, самый старший из триумвиров, не хотел оказаться в тени [4].

В отсутствие всех триумвиров в Риме начиная с 54 г. до н. э. они в значительной степени полагались на доверенных лиц, действовавших в их интересах. Триумвиры сохраняли свое влияние, но, как и в прошлом, не могли держать все под контролем. Луций Домиций Агенобарб все-таки стал консулом в 54 г. до н. э., а его коллегой стал Аппий Клодий Пульхр, старший брат Клодия. В то же время Катон был одним из преторов. Оба консула жаловались, что они не в состоянии самостоятельно делать назначения даже на такие мелкие должности, как пост военного трибуна. Триумвиры в целом командовали более чем 20 легионами, то есть подавляющим большинством римских войск того времени. Аппий даже совершил путешествие на север и встретился с Цезарем в Цизальпийской Галлии, чтобы обеспечить назначение трибуном одного из своих клиентов. Помпей оставался в окрестностях Рима и едва ли жалел о невозможности регулярно присутствовать на заседаниях сената, так как он никогда не был особенно красноречивым оратором. После отбытия Красса его влияние ослабло, так как он больше не мог появляться перед публикой и оказывать услуги, выступая в роли адвоката. Цезарь уже привык блюсти свои интересы в Риме, находясь вдали от Италии. Его агенты, особенно Бальб, вели активную деятельность, и по письмам Цицерона мы можем получить некоторое представление об обширной переписке, происходившей между штаб-квартирой Цезаря и видными римлянами. Брат Цицерона Квинт служил одним из легатов Помпея, надзиравшим за поставками зерна в Рим, а затем отправился в Галлию в качестве одного из легатов Цезаря в 54 г. до н. э. Сам Цицерон не хотел покидать Рим и в любом случае был более полезен для триумвиров, пока находился там, поэтому Квинт был обязан принять этот пост ради блага семьи. В своих письмах к брату Цицерон постоянно осведомляется о настроении Цезаря и о знаках благосклонности к ним обоим. Он упоминает о том, что посылал Цезарю стихи и другие литературные произведения и спрашивал его мнение о них. Переписка большей частью не носила политический характер, но скрепляла неформальные узы между двумя знаменитыми римлянами. Мы знаем, что во время своей второй экспедиции в Британию Цезарь написал Цицерону по меньшей мере три письма [5].

Сохранилось также несколько писем, отправленных Цицероном одному из его клиентов, Гаю Требатию Тесте, который получил пост в штабе Цезаря по просьбе оратора. Впоследствии этот молодой человек стал выдающимся юристом и уже тогда сделал первые шаги в своей карьере. У нас есть оригинал рекомендательного письма, полученного Цезарем. Впоследствии оратор рассказал Квинту, что Цезарь «в очень вежливой и остроумной форме выразил мне свою благодарность. Он сказал, что во всей его огромной свите до тех пор не было ни одного человека, способного грамотно составить юридическую формулировку». Требатий не получил военного поста и занимался административной и юридической деятельностью, но, даже несмотря на это, он долгое время не испытывал удовлетворения от своего нового назначения и сильно скучал по Риму. В августе 54 г. Цицерон известил своего молодого клиента о том, что он говорил с проконсулом о его дальнейшей карьере и попросил оказывать ему услуги и в будущем. В этом и других письмах ощущается заметное раздражение нетерпеливостью и безынициативностью его клиента. Хотя Цезарь, вероятно, был готов принять кого угодно, чтобы поставить Цицерона в еще большую зависимость от себя, оратор стремился активно играть свою роль во взаимоотношениях. Больше всего поражает, что в его переписке с Цезарем преобладало обсуждение рутинных дел римских сенаторов, хотя Цезарь в то время вел боевые действия. Большая часть переписки между Цицероном и Цезарем не сохранилась, несмотря на то что она была опубликована. Мы можем с большой долей уверенности предположить, что Цезарь вел такую же обширную переписку со многими другими сенаторами [6].

МЯТЕЖ

Хотя Цезарь никогда не пренебрегал политическими делами, в предстоящие месяцы почти все его внимание было уделено военным вопросам. По возвращении из Британии он вызвал вождей галльских племен на общее собрание, а затем проследил за расположением армии на зимних квартирах. Урожай выдался плохой, и Цезарь винил в этом необычно засушливое лето, но вполне возможно, что его военные действия за последние годы подорвали сельское хозяйство во многих регионах. В результате восемь легионов строили отдельные зимние лагеря и были разбросаны по очень большой территории. Большинство лагерей стояло среди белгских племен, чья преданность новому союзу с Римом оставалась сомнительной. Ранее Цезарь с наступлением зимы довольно быстро уезжал в Цизальпийскую Галлию, но на этот раз он ждал дольше обычного, так как перед своим отъездом хотел убедиться, что армия размещена надежно. Каждый легион был поставлен под командованием легата или квестора, которым в том году был Марк, старший сын Красса. Одним из новых легатов был тот самый Требоний, который на посту трибуна в 55 г. до н. э. обеспечил пятилетние командные посты для Помпея и Красса, а также продление полномочий для Цезаря. Каждому из этих командиров было поручено послать сообщение, после того как легион займет позицию и надежно укрепит свой лагерь. Мы знаем, что Квинту Цицерону разрешили самому выбрать местоположение для лагеря, и, возможно, другие легаты получили такую же свободу действий. Тем временем до Цезаря дошли слухи о волнениях в нескольких племенах. Царь, которого он поставил над карнутами, был убит другими вождями. Это побудило его изменить диспозицию и перебросить один легион с территории белгов на земли этого племени [7].

Некоторые вожди получили выгоду от прибытия Цезаря в Галлию, но для других это означало возвышение их соперников. Незамедлительное убийство Думнорига, после того как он проявил непокорность, показало таким людям, что Цезарю достаточно лишь незначительного предлога, чтобы избавиться от любого человека, не подчинявшегося его желаниям. Римское господство не положило конец яростному соперничеству за власть среди племенной знати, и если ей не слишком хорошо жилось при Цезаре, то успешная борьба с ним открывала путь к славе и могуществу. Перед отбытием в Британию летом 54 г. проконсул вмешался в спор между соперничающими вождями треверов. Человека, который проиграл ставленнику римлян, звали Индутиомаром. В то время он заключил мир с Цезарем, явился в его лагерь и выдал более 200 заложников. Зимой он увидел возможность нанести удар по римлянам, пока их армия была рассредоточенной и уязвимой. Индутиомар собирался поднять всех треверов, сохранивших верность ему, и напасть на легион под командованием Лабиэна, стоявший на землях племени. Однако он знал, что треверы одни не смогут разгромить Цезаря, и вел переговоры с вождями соседних племен, недовольных господством Рима, побуждая их присоединиться к мятежу. То, что произошло впоследствии, не было хорошо спланированным бунтом под управлением одного лидера, а скорее напоминало отдельные вспышки насилия, происходившие почти одновременно и питавшие друг друга благодаря разделению сил римлян. Мятеж начался не с треверов и Индутиомара, а среди эбуронов, живших на территории нынешнего Арденнского леса. Племя назначило двух полководцев, Амбиорига и Катуволка, которые нанесли армии Цезаря одно из трех тяжких поражений, которые ей когда-либо пришлось испытать [8].

Пятнадцать когорт были размещены на земле эбуронов в месте под названием Атуатука (возможно, в окрестностях современного Льежа, хотя точное местонахождение неизвестно). Это войско целиком включало Четырнадцатый легион, но неясно, были ли остальные пять когорт отделены от других легионов или выступали в качестве отдельных подразделений. Цезарю предстояло набрать как минимум 20 когорт в Трансальпийской Галлии, где новобранцы даже не имели статуса латинян, в отличие от жителей Цизальпийской Галлии. Цезарь упоминает о том, что вместе с легионерами находились отряды испанской конницы и другие вспомогательные подразделения, так что общая численность этой группировки составляла от 6000 до 8000 человек. Она находилась под командованием двух легатов, Котты и Сабина, которые в прошлом занимали независимые командные посты и показали себя сравнительно компетентными, хотя и не слишком одаренными командирами. Они также участвовали в боевых действиях против менапиев в 55 г. до н. э. Цезарь не упоминает, кто из них обладал высшими полномочиями, но из его повествования явствует, что командование осуществлялось совместно. Первое нападение на их лагерь было отражено без особого труда, но потом Амбиориг вступил в переговоры и заявил, что был вынужден открыть военные действия по требованию своего народа. Он сообщил римским представителям о существовании заговора по всей Галлии: каждое племя должно было атаковать легионы в назначенный день. В честь услуг, полученных от Цезаря в прошлом, он предложил дать римлянам право свободного прохода для соединения с любым из двух легионов, расквартированных в 50 милях от них. Легаты до позднего вечера спорили о том, как им следует поступить. Сабин хотел принять предложение, а Котта говорил, что они должны подчиниться приказу Цезаря и оставаться в лагере, где достаточно провианта и есть надежда продержаться до тех пор, пока не подоспеет помощь. В конце концов Сабин одержал верх, и на рассвете следующего дня римское войско выступило в поход. Эбуроны хорошо знали местность и устроили двойную засаду в том месте, где путь проходил через небольшую котловину. Римляне попали в окружение и подверглись планомерному истреблению. Котта был с самого начала ранен камнем из пращи, но продолжал подбадривать солдат и пытался организовать сопротивление. Сабин, потерявший голову от отчаяния, был окружен и убит при попытке начать переговоры с Амбиоригом. Котта пал во время последней атаки галлов, прорвавших организованную им круговую оборону. Фактически горстка выживших добралась до лагеря Лабиэна через несколько дней, но все 15 когорт были уничтожены [9].

В «Записках о Галльской войне» Цезарь возлагает всю вину за это несчастье на Сабина. Котта изображен как человек, который выдвигал разумные аргументы и в минуту опасности вел себя так, как подобает римскому аристократу. Оба легата происходили из семей, не пользовавшихся особым влиянием, поэтому Цезарю не приходилось заботиться о том, что, критикуя их, он заденет кого-либо в сенате. Он утверждает, что воссоздал события по рассказам выживших и допросам пленников, захваченных впоследствии. Версия, изложенная в «Записках», не содержит явных натяжек и преувеличений и похожа на другие военные катастрофы, происходившие в разное время, — например, разгром Эльфинстона и Макнотена при Кабуле во время первой афганской войны[69]. События действительно могли разворачиваться таким образом, но Цезарь явно смягчает последствия катастрофы и дистанцируется от ее виновников. Он дает очень подробный рассказ с описанием спора между командирами и неразберихи в римской армии, когда она попала в засаду. Помимо мужественных, но тщетных попыток Котты сплотить людей, здесь есть героические зарисовки, такие как подвиг центуриона, погибшего при попытке спасти сына, или поведение орлоносца, на этот раз названного по имени в отличие от безымянного героя высадки в Британии, который успел бросить свой штандарт в безопасное место, прежде чем погиб сам (орел так или иначе был захвачен галлами в качестве боевого трофея, когда последние римляне, которые нашли убежище в лагере, ночью покончили жизнь самоубийством). Цезарь постарался возложить вину на своего легата, но лишь немногие современники поверили этому, и все наши источники рассматривают случившееся как его лично поражение. Как проконсул, наделенный правом imperium, он нес ответственность за всю армию, находившуюся под его командованием (кстати, этим объясняется официальное начало любого письма, отправленного римским губернатором сенату: «Я нахожусь в добром здравии, как и моя армия»), Сабин и Котта были его легатами, то есть представителями, выбранными им лично и действовавшими по его приказу, и если они командовали совместно, то вина за такую двусмысленную ситуацию ложилась на самого Цезаря. Наполеон как-то заметил, что лучше иметь одного плохого командира, чем двух хороших с равными полномочиями. Сабин не повиновался приказу Цезаря, когда решил выступить из лагеря, но даже это подразумевает, что проконсул либо не выразил свое намерение с достаточной ясностью, либо не приучил своих легатов к строгой дисциплине. В конечном счете Цезарь нес ответственность за все, даже за ошибки, совершенные его подчиненными. Значительная часть его армии была уничтожена воинами не самого могущественного из галльских племен. Такое произошло впервые и поставило под сомнение иллюзию непобедимости римлян, созданную его постоянными успехами до этого момента [10].

Первые признаки назревающего восстания появились, когда Амбиориг и его сторонники проехали по землям своих соседей атуадуков, а потом по землям нервиев. Подавляющее большинство эбуронов разошлось по домам со своей добычей, как это было принято у племенных ополчений на всем протяжении военной истории. Однако весть об их успехе всколыхнула другие племена и убедила нервиев в необходимости нанести удар по легиону, пережидающему зиму на их землях. Этим легионом командовал Квинт Цицерон, назначенный легатом для упрочения хороших отношений между его братом и Цезарем. Квинт сделал то, что было необходимо для его семьи, но служба в армии совсем не прельщала его. В письмах домой он жаловался на тяготы военной кампании, и по некоторым признакам можно судить, что он был занят не только исполнением своих обязанностей. Осенью 54 г. до н. э. во время перехода легиона на зимние квартиры он сообщил брату, что сочинил четыре трагедии всего лишь за 16 дней. Впрочем, когда нервии неожиданно напали на его лагерь, Квинт Цицерон проявил себя с хорошей стороны. Римлян застали врасплох, так как они еще не получили известия о катастрофе, постигшей Сабина и Котту, но они быстро отразили первую атаку. Нервии при поддержке союзных кланов атуадуков и некоторых эбуронов устроили осаду лагеря. За одну ночь солдаты Цицерона соорудили 120 башенок для укрепления внешнего вала, материал для которых уже был собран в лагере, но строительство укреплений, очевидно, не было завершено. Теперь работа продолжилась в бешеном темпе. На следующий день легионеры успешно отразили второй приступ.

Независимо от своих личных склонностей и способностей Цицерон вел себя как настоящий римский сенатор: он подбадривал солдат днем во время сражения и каждую ночь наблюдал за строительством укреплений и пополнением запаса метательных снарядов. Из-за слабого здоровья он в конце концов поддался на увещевания воинов и удалился в свою палатку. Возникает искушение предположить, что командиры Цицерона были настоящим ядром обороны и порой он фактически мешал им. Цезарь хотел поддерживать хорошие отношения с Квинтом и особенно с его старшим братом, поэтому в «Записках» Квинт предстает в самом благоприятном свете. Но, даже несмотря на ограниченный опыт и способности, Квинт Цицерон выказал подлинное мужество и делал все, что было в его силах. Он ответил холодным отказом на предложение заключить перемирие и увести своих людей в безопасное место. Осада продолжилась; белги окружили форт рвом и насыпным валом и приступили к сооружению мантелетов и других устройств для штурма крепостей. Всего лишь несколько лет назад такие сооружения были неизвестны в Галлии, но местные жители наблюдали за легионерами Цезаря в действии и многому научились от них. Римский гарнизон постепенно слабел, так как многие были ранены, а оставшимся в строю приходилось принимать на себя все тяготы осады. Они значительно уступали противнику числом (Цезарь сообщает, что армия нервиев насчитывала 60 000 человек, обходя молчанием свое утверждение об огромных потерях, понесенных ими в 57 г. до н. э.) и в конечном счете были обречены на гибель без помощи со стороны [11].

Квинт Цицерон послал гонцов к Цезарю сразу же после первого нападения, но никто из этих людей не смог проникнуть через оцепление, выставленное белгами. Некоторых привели обратно и казнили перед стенами лагеря на виду у легионеров. Осада продолжалась уже более недели, прежде чем одному человеку удалось вырваться наружу. Посланцем был галл, раб одного из знатных местных жителей, сохранившего преданность Риму и оставшегося с Цицероном. Весть достигла Цезаря в его лагере в Самаробриве (современный Амьен) поздним вечером. В депеше Цицерон не только сообщил о собственном положении, но и дал Цезарю первое представление о катастрофе, постигшей Сабина и Котту. До тех пор он совершенно не знал о мятеже, и это показывает, до какой степени его разведка полагалась на лояльно настроенных знатных галлов местных племен. Это был страшный удар, но Цезарь понимал, что он должен действовать быстро, чтобы спасти войска Квинта Цицерона. Вторая победа подбросила бы хворосту в костер мятежа, побуждая все новых вождей присоединяться к нему вместе со своими племенами. Вместе с Цезарем в Самаробриве находился лишь один легион, охранявший главный обоз армии вместе с казной, запасами зерна, свезенными со всей Галлии, а также с сотнями заложников, взятых в 58 г. до н. э. Требатий, клиент Цицерона, находился там вместе со многими другими чиновниками администрации Цезаря. Проконсул не мог совершить быстрый бросок со всеми этими гражданскими лицами и обозом, но не мог и оставить их без защиты. Поэтому он в первую очередь послал гонца к своему квестору Марку Крассу, который стоял лагерем со своим легионом не более чем в 25 римских милях от Цезаря. Красс получил приказ срочно выступить в Самаробриву и оставить свой лагерь в полночь. На следующее утро передовые конные патрули Красса достигли Цезаря и сообщили, что главное войско уже на подходе [12].

Цезарь оставил квестора охранять Самаробриву и ее драгоценное имущество, а сам выступил в поход и в первый же день прошел 20 миль. Он собрал отряд из четырех сотен союзной и вспомогательной конницы для поддержки своего единственного легиона и надеялся, что на марше к нему присоединятся еще два легиона. К Гаю Фабию, который находился среди моринов, отправился гонец с приказом пройти через земли атребатов и встретиться с Цезарем, когда он будет проходить через этот регион. В другом приказе, направленном Лабиэну, ему предписывалось соединиться с главной армией на границе владений нервиев, но вместе с тем разрешалось остаться, если он сочтет, что местная ситуация настоятельно требует этого. Фабий немного опоздал, но все же смог присоединиться к Цезарю. Лабиэн прислал гонца с сообщением, что он не может выступить в поход, потому что треверы собрали армию и встали лагерем всего лишь в трех милях от его позиции. Он также подтвердил участь Сабина и Котты и рассказал некоторые подробности случившегося, полученные от выживших легионеров, добравшихся до его лагеря. Цезарь согласился с решением своего старшего легата, но в итоге он остался лишь с двумя легионами, значительно ослабленными после долгой летней кампании. Даже вместе с конницей он имел в своем распоряжении немногим более 7000 человек и не мог надеяться на новые подкрепления в течение нескольких недель. Если он будет ждать дальше, лагерь Цицерона может пасть и еще один легион будет потерян, что непременно приведет к разрастанию мятежа. Цезарь выступил в поход с облегченным багажом и минимальными запасами провианта. Приближалась середина осени, и его солдаты едва ли могли найти достаточно пищи или фуража в тех землях, через которые они проходили. Римляне нуждались в быстрой победе и не могли себе позволить долгих и осторожных маневров.

Цезарь поспешил на выручку осажденному гарнизону. Это решение имело стратегический смысл и соответствовало агрессивной и наступательной римской доктрине, но было несомненно рискованным. Впрочем, Цезаря побуждал к действию другой, более личный мотив. Его легионеры находились в опасности, а доверие между армией и командиром в конечном счете было основано на готовности поддерживать друг друга. Цезарь не мог оставить своих людей умирать, если оставалась хоть какая-то возможность спасти их. Он уже показал глубину своих чувств после утраты 15 когорт, когда поклялся не бриться и не стричь волосы до тех пор, пока не отомстит за них. Это был символический жест для Цезаря, отличавшегося аккуратностью и придирчивым отношением к своей внешности [13].

Патрули привели пленников, подтвердивших, что легионеры Цицерона до сих пор держат оборону. Одного галльского всадника убедили доставить послание через ряды противника. Оно было написано по-гречески, и предполагалось, что белги не смогут его прочитать. Не в силах пробраться в лагерь, посланец сделал так, как ему было велено, и прикрепил сообщение к копью, которое затем перебросил через стену. В течение двух дней никто не замечал необычного копья, воткнувшегося в боковую сторону одной из башен, но потом кто-то отнес его Цицерону. Легат построил солдат и объявил им, что Цезарь уже в пути. Подтверждение этому пришло, когда они увидели столбы дыма, поднимающиеся в отдалении, — признак того, что римская армия наступает и предает огню вражеские фермы и поселки, как это было принято в походе. Белгские патрули заметили то же самое, и армия сняла осаду, чтобы лицом к лицу встретиться с новой угрозой. Даже если она не насчитывала 60 000 человек, как говорит Цезарь, то скорее всего обладала большим численным преимуществом по сравнению с его походной колонной. Цицерон, снова обратившийся к галльскому аристократу Вертикону с просьбой предоставить ему человека, готового проскользнуть через ряды противника, написал Цезарю очередную депешу и сообщил, что белгская армия выдвинулась против него. Галл прибыл в лагерь Цезаря к полуночи, и проконсул немедленно объявил своим солдатам содержание письма. По утверждению Светония, он, как правило, лично сообщал легионерам плохие новости в деловой и уверенной манере, показывавшей, что им не о чем беспокоиться. Иногда он даже преувеличивал опасность. До сих пор он начинал переходы еще до окончания ночи, но на следующий день подождал до утра, прежде чем пройти еще четыре мили. В это время года дни в Северной Европе довольно коротки. Нервии и их союзники ждали римлян на гряде холмов зa небольшой рекой. Уже дважды в 57 г. белги занимали сходную позицию, и вполне возможно, что в каждом случае они выбирали позиции, изученные ими ранее во время межплеменных войн [14].

Противник обладал значительным численным превосходством, и у Цезаря не хватало провианта для осуществления длительных маневров. Атака через реку и вверх по склону на подготовленного противника ставила его солдат в очень невыгодное положение и могла закончиться катастрофой. Цезарю было нужно заставить белгов оставить свою сильную позицию и напасть на него. С этой целью он специально сделал свой лагерь меньше, чем обычно, и максимально сузил «улицы», разделявшие ряды палаток. Он хотел, чтобы нервии исполнились презрения к его армии и пошли в решительную атаку, но на всякий случай разослал патрули для поиска других бродов через реку, позволявших обойти вражескую позицию с фланга. В течение всего дня две армии смотрели друг на друга с противоположных сторон долины и лишь конница выезжала вперед и завязывала мелкие стычки. Чтобы усилить впечатление страха, римляне сделали обводной вал выше, чем обычно, и заложили все четыре прохода стеной, состоявшей из одного ряда срезанного дерна. Нервии клюнули на приманку и переправились через реку на другую сторону долины. Они с осторожностью приблизились к вражескому лагерю, привлеченные намеренными признаками паники. Легионеры даже ушли со стен, словно устрашившись приближающихся воинов. Белги выслали глашатаев, объявивших, что любой солдат Цезаря, который пожелает дезертировать, может без опаски сделать это, но те, кто не выйдут после назначенного часа, не должны ждать пощады. Через некоторое время нервии приблизились к укреплениям, и некоторые из них начали срывать дерн, закрывавший ворота. Лишь тогда Цезарь отдал приказ к атаке. Войсковые колонны, ожидавшие за каждыми воротами, устремились вперед и с легкостью снесли непрочные препятствия. Нервии ударились в панику и бежали, преследуемые легионерами и конницей, вызванной Цезарем для поддержки. Некоторые были убиты, другие побросали оружие и щиты, но вскоре Цезарь отозвал своих людей, опасаясь, что они могут попасть в засаду, устроенную в близлежащих лесах и болотах [15].

Когда вражеская армия рассеялась, Цезарь поспешил на выручку Цицерону. Он похвалил своего легата за стойкость и отдельно отметил мужество командиров и солдат гарнизона. Лишь десятая часть из них не пострадала во время осады, хотя, судя по всему, многие раненые могли кое-как сражаться. На следующий день проконсул созвал общее собрание, где рассказал о разгроме Котты и Сабина, сделав последнего козлом отпущения. Напоследок он обратился к солдатам с воодушевляющей речью.

Когда известие о победе римлян достигло треверов, их армия отступила со своей позиции напротив лагеря Лабиэна. Цезарь отослал Фабия с его легионом в его лагерь на территории моринов и повел Цицерона и собственную армию обратно в Самаробриву. На протяжении всей зимы он держал обе эти части и легион Красса поблизости от города, чтобы иметь сосредоточенную ударную силу на случай новых мятежей. В этом году Цезарь впервые не отправился на свои обычные зимние квартиры к югу от Альп: ситуация в Галлии была слишком напряженной для отъезда. Вероятно, это был также единственный год, когда очередная книга «Записок» о последней кампании не была опубликована. Скорее всего пятая и шестая книги вышли вместе зимой 53/52 гг. до н. э. Цезарь был слишком занят делами, и ему не хотелось издавать повествование о незавершенном конфликте до тех пор, пока не будут вытоптаны последние угли мятежа. Вести о тяжелых боях в Галлии достигли Рима к декабрю 54 г. до н. э., когда Цицерон написал Требатию, что до него дошли слухи о недавних «жарких боях» [16]. Всю зиму Цезарь пристально наблюдал за племенами: «Действительно, при известии о гибели Сабина почти все галльские племена начали рассуждать о войне, рассылать повсюду гонцов и послов, осведомляться о том, какие решения намерены предпринять другие и кто первый начнет военные действия, а также устраивать по ночам собрания в уединенных местах» [17].

В Арморике (примерный эквивалент современной Бретани) племенное войско собралось поблизости от лагеря Луция Росция и Тринадцатого легиона, но впоследствии рассеялось. Другой «назначенец» Цезаря, царь сенонов Каварин, был атакован своими вождями и едва успел спасти свою жизнь и бежать к Цезарю в Самаробриву. Единственное настоящее сражение до конца зимы пришлось дать Лабиэну. Индутиомар безуспешно попытался привлечь в качестве союзников германцев, но тем не менее снова повел армию своих сородичей на лагерь Лабиэна. В течение нескольких дней треверы стояли в боевом порядке на равнине и вызывали римлян на бой. Лабиэн неоднократно отклонял их предложение, но однажды, когда треверы стали расходиться, чтобы вернуться в свой лагерь, он выслал против них союзную конницу. Всадникам было приказано убить Индутиомара, не обращая внимания ни на что другое. Неожиданная атака завершилась успехом, и голову мятежника привезли легату. Лишившись своего лидера, треверы снова рассеялись [18].

ВОЗМЕЗДИЕ И НАКАЗАНИЕ

За зиму Цезарь позаботился не только о том, чтобы возместить свои потери, но и удвоить численность новых войск, чтобы внушить галлам веру в неисчерпаемость людских ресурсов Римской республики. В Цизальпийской Галлии были набраны три новых легиона: Четырнадцатый на смену истребленному войску Котты и Сабина, Пятнадцатый и Первый. Хотя последний из этих легионов был сформирован в провинции Цезаря, на самом деле он предназначался для армии Помпея в Испании и принес ему присягу (поэтому его номер имел другую последовательность). Не собираясь вести собственные крупные кампании, Помпей согласился «одолжить» новый легион Цезарю «ради блага Республики и из личной дружбы». Теперь у Цезаря имелось десять легионов, но мятежные племена тоже собирались с силами. Амбиориг играл ключевую роль и заключил официальный союз с треверами. Кроме того, нервии, адуатуки и менапии находились в состоянии войны с Римом, а другие племена, такие как сеноны и карнуты, отвергли вождей, назначенных Цезарем, и отказались явиться на собранный им совет племен. Цезарь решил открыть военные действия до начала обычного сезона в середине весны. Он хотел перехватить инициативу, которая с самого начала беспорядков находилась в руках мятежников. Атака должна была продемонстрировать, что Рим по-прежнему силен, несмотря на поражение, и что последствия непокорности будут ужасающими. Племена не имели единого лидера и общей столицы, поэтому казалось маловероятным, что они смогут выставить объединенную армию. Разгром одного племени не обязательно подразумевал капитуляцию остальных, и с каждым следовало разбираться по очереди. В отсутствие главной мишени Цезарь предполагал уничтожать дома и поля галлов. Дома сжигались дотла, продукты и стада конфисковывались или уничтожались, а людей убивали или обращали в рабство. Римляне имели особое слово для обозначения этой деятельности, vastatio, от которого происходит английское слово devastation (опустошение). Она была крайне жестокой, но эффективно устрашала противника, заставляя его признавать свое поражение и просить мира. На протяжении всей военной истории оккупационные войска часто прибегали к сходным методам, но лишь немногие превзошли легионы Цезаря в жестокости [19].

До окончания зимы Цезарь сосредоточил четыре легиона (предположительно в окрестностях Самаробривы) и напал на нервиев. Сбор племенной армии всегда требовал времени, и у нервиев почти не осталось возможности ни для обороны, ни для бегства. Неожиданность нападения была тем большей, что ни одна большая галльская армия не могла собраться в такое время года; в 57 г. до н. э. огромная армия белгов была вынуждена разойтись даже летом из-за нехватки провианта. Лишь организованная система снабжения римской армии делала ведение длительной кампании возможным. Солдаты Цезаря взяли множество пленных, захватили стада и домашнюю птицу и предали огню жилые постройки. Столкнувшись с безжалостным вторжением, нервии быстро капитулировали и выдали заложников. Цезарь отвел свою армию и разослал гонцов в другие племена, призывая их на совет в начале весны. Сеноны и карнуты снова не явились, как и треверы, которых теперь возглавлял некий родственник убитого Индутиомара. Совет впервые предполагалось провести в Лютеции на Сене, главном городе парисиев — народа, давшего название современной столице Франции. Еще до начала совета Цезарь повел легионы против сенонов. Застигнутые врасплох, прежде чем они сумели найти укрытие за стенами укрепленного города, сеноны быстро сдались. Эдуи ходатайствовали за своих соседей, и Цезарь снисходительно обошелся с ними. Отчасти это объяснялось его желанием выказать уважение к старым союзникам Рима, но он также хотел побыстрее начать военные действия против других мятежных племен. В его лагерь привели сотню заложников, но массового порабощения населения не последовало. Осознав, что они скорее всего окажутся следующими в списке Цезаря, карнуты направили к нему послов, сопровождаемых представителями ремов. Проконсул снова выразил готовность принять их капитуляцию. Как обычно, на совете он потребовал от племен выделить ему отряды конницы. В частном порядке он решил держать конницу сенонов поближе к себе, чтобы присматривать за их командиром, вождем Каварином [20].

Теперь центральная Галлия была «умиротворена», и проконсул обратил внимание на северо-восток. Амбиориг был самым влиятельным и харизматичным из мятежных вождей, но Цезарь рассудил, что будет слишком рискованно вступать в открытую битву. Он принял решение лишить Амбиорига реальных или потенциальных союзников в этом регионе. Армейский обоз был отправлен к Лабиэну с эскортом из двух легионов. Сам Цезарь взял пять легионов с минимальным запасом провианта и тяжелого снаряжения и повел их на менапиев (по-видимому, к этому времени лишь один из трех новых легионов присоединился к главной армии). Как обычно, менапии избегали прямого контакта и укрылись в густых лесах и болотах своей земли. Однако на этот раз римляне были готовы к такому повороту событий. Цезарь разделил свои силы на три отдельных колонны, каждая из которых начала расчищать маршрут на территорию племени, при необходимости сооружая мосты и дамбы. Инженерное мастерство легионеров было настолько высоким, что при решительном руководстве они могли проникнуть почти повсюду. Менапии, обескураженные наступлением противника и клубами дыма на месте своих сожженных деревень, выслали послов и капитулировали. Главная армия двинулась дальше, оставив вождя атребатов Коммия и его воинов обеспечить дальнейшую покорность менапиев. Тем временем треверы двинулись на Лабиэна. Последний продемонстрировал свое тактическое мастерство, заманил их на невыгодную позицию, а затем напал на треверов, призвав своих легионеров «выказать такое же мужество, какое они часто проявляли перед своим полководцем». Три легиона (его собственный легион был подкреплен двумя другими, сопровождавшими обоз) учинили треверам полный разгром. После этого поражения враждебно настроенные вожди бежали за Рейн и власть в племени была возвращена ставленнику Цезаря Кинегеторигу [21].

Индутиомар и Амбиориг искали союзников среди германских племен, живших на восточном берегу Рейна. Ни один из них не добился заметных успехов, так как согласно Цезарю германцы все еще были устрашены судьбой Ариовиста, усипетов и тенктеров и лишь несколько воинских отрядов пришли галлам на помощь. Несмотря на это, проконсул решил во второй раз переправиться через Рейн, чтобы отбить у германцев любое желание помочь его противникам в Галлии и помешать Амбиоригу укрыться на дальней стороне реки. Римская армия подошла к Рейну и построила мост на небольшом расстоянии от того моста, который был построен, а затем разобран в 55 г. до н. э. На этот раз Цезарь не вдается в описание подробностей конструкции моста, но отмечает, что легионеры, уже выполнявшие такую задачу, очень быстро справились с ней. Переправа на восточный берег Рейна в 55 году была рискованной вылазкой на незнакомую территорию, но теперь воспринималась как нечто обыденное. Цезарь давал понять, что река не представляет препятствия для римлян и что он может нападать на германцев на их земле, когда пожелает.

Как и в первый раз, он не встретил настоящего сопротивления. Убии поспешно отправили послов, сказавших Цезарю, что они хранят верность своему союзу с Римом. Свебы отступили в глубь своей страны, и убии сообщили Цезарю, что они собирают армию и готовятся встретить его, если он пойдет дальше. Цезарь договорился о поставках провианта, приказал убиям спрятать собственные запасы провизии и стада, чтобы противник не смог воспользоваться ими, а затем продолжил наступление. Узнав об этом, свебы отступили и дали понять, что сражение может произойти только на дальних границах их владений. Возможно, численность армии Цезаря оказалась для варваров неприятным сюрпризом и им понадобилось больше времени, чтобы собрать достаточно воинов. Цезарь принял решение не отдаляться от Рейна под предлогом того, что будет трудно наладить линии снабжения, поскольку германцы по своей сути больше пастухи, чем земледельцы, и ему трудно будет обеспечить армию продовольствием. Археологические данные указывают на ошибочность этого мнения, так как в регионе существовала долгая традиция сельского хозяйства. Тем не менее плотность населения здесь была меньшей, чем в Галлии, и можно с уверенностью предположить, что Цезарь столкнулся со значительными трудностями в регионе, где он не имел надежных союзников, поддерживающих его людьми и припасами[70]. Разгром свебов не входил в основные планы Цезаря. Он в очередной раз показал варварам свою силу и заставил их отступить с первоначальных позиций. Каждая из сторон испытывала нечто вроде молчаливого уважения к силе другой и не торопилась встретиться с противником в открытом бою [22].

Цезарь преувеличивал значение Рейна как границы между двумя народами и различие между галлами и германцами, но это делалось для оправдания его стратегии. Несмотря на то что с 58 г. до н. э. он постоянно искал возможности покрыть себя военной славой, его не вдохновляла мечта о бесконечных завоеваниях на манер Александра Великого. Он знал, что будет занимать свою должность в течение ограниченного времени, и готовил свое триумфальное возвращение в Рим. С самого начала Цезарь обратил внимание на Галлию и решил подчинить весь этот регион власти Рима. Он мог надеяться на достижение этой цели еще в первый пятилетний срок своего командования и безусловно после продления своих командных полномочий в 55 г. до н. э. Покорение Германии пока что оставалось слишком далекой масштабной задачей, и военные действия к востоку от Рейна всегда были дополнением (хотя и необходимым) к победам в Галлии. Цезарь полагал, что он сможет присоединить к Галлии еще и Британию или, по крайней мере, ее юго-восточную часть, но его первоначальные планы в этом отношении были основаны на очень смутном представлении о географии острова[71]. После второй экспедиции, несмотря на желание, у Цезаря не было времени упрочить свое положение в Британии. С годами его планы военной кампании в Иллирии тоже отошли на второй план. Цезарь сосредоточился на Галлии, и все остальное было подчинено этой стратегической задаче. Рейн образовывал понятную для его римских читателей границу, за которой никому не было позволено бросить вызов владычеству Рима в его новой провинции [23].

После возвращения на западный берег Цезарь снес большую секцию моста с противоположной стороны, приказал построить предмостное укрепление и поставил сильный гарнизон для его прикрытия. Лето заканчивалось, и на полях уже созрел урожай, поэтому армия могла свободно заниматься заготовкой фуража. Теперь Цезарь направил удар на эбуронов и Амбиорига, расположившихся в лесах Арденна. Он послал конницу впереди главной армии с приказом не зажигать костров по ночам, чтобы их огонь или отражение от облаков не выдало римскую позицию. Внезапное появление римлян застигло противника врасплох, и они захватили множество пленников, открывших местонахождение Амбиорига. Вождю едва удалось спастись, когда конница атаковала галльскую деревню. Большая часть его имущества, лошадей и военной добычи была захвачена, но сам Амбиориг ускользнул вместе со своими сторонниками и укрылся в непроходимой лесной чаще. Катуволк — тот самый человек, который разделил с ним славу победы над Сабином и Коттой, — «по своему преклонному возрасту не мог выносить тягот войны и бегства» и отравился ягодами тиса (Цезарь не комментирует этот случай, но возникает искушение рассматривать его как ритуальное самоубийство человека, который не смог отвести беду от своего народа). Цезарь повел свое войско к Агуатуке, где прошлой зимой произошла военная катастрофа. Примерно в то же время к нему присоединились еще два недавно сформированных легиона. Он оставил там свой обоз под защитой нового Четырнадцатого легиона под командованием Квинта Цицерона и разделил остальную армию на три колонны для большей маневренности. Сам Цезарь повел три легиона к реке Шельде, Лабиэн повел еще три легиона на менапиев, а Требоний с таким же войском выдвинулся против адуатуков. Скорость имела важное значение, и легионеры взяли с собой минимум провианта, так как рассчитывали вернуться в Атуатуку через неделю. Ни один из римских военачальников не встретил серьезного сопротивления, но отставшие или небольшие отряды, отделявшиеся от главной колонны, часто попадали в засады. Цезарь решил, что жизнь его легионеров слишком ценна и небольшие, но постоянные потери не стоят того преимущества, которое дает разорение вражеской местности. Он выпустил указ и объявил по всей Галлии, что разрешает всем, кто захочет, грабить эбуронов и их союзников. Многие союзные воины с готовностью откликнулись на этот призыв, и вскоре отряды галлов с энтузиазмом принялись за привычную работу [24].

Еще до возвращения Цезаря в Атуатуку лагерь Цицерона подвергся нападению отряда германцев. Они переправились в Галлию для того, чтобы присоединиться к разграблению эбуронов, но потом решили, что римский обоз выглядит гораздо более привлекательно. Атака была отражена, но две когорты, подвергшиеся нападению за пределами лагеря, понесли тяжелые потери. В «Записках о Галльской войне» Цезарь укоряет Цицерона за неподчинение его приказу и вывод войск слишком далеко на открытую местность, но ограничивается мягкой критикой, так как он не хотел ссориться со своим легатом и его братом. Происшествие было досадным, но все же незначительным. До конца года Цезарь продолжал охотиться за Амбиоригом, и, хотя самого вождя схватить не удалось, все новые галльские союзники прибывали для участия в планомерном уничтожении своих соседей:

«Все селения и дворы, какие только попадались на глаза, были сожжены; все разграблялось; хлеб на полях съедало множество вьючных животных и людей, а то, что оставалось, полегло от дурной осенней погоды и проливных дождей; даже если кому-нибудь покамест удавалось укрыться, то всем таким людям после ухода нашего войска грозила несомненная смерть от голода» [25].

Цезарь провел в походе большую часть 53 г. до н. э., начав кампанию еще до окончания зимы и завершив ранней осенью, но не дал ни одного большого сражения. Единственный значительный бой был выигран Лабиэном в отсутствие Цезаря. Все это время римляне сеяли хаос и опустошение, уничтожая все на своем пути на огромной территории. Северо-восточная Галлия сильно пострадала, и данные раскопок в этом регионе после отбытия Цезаря из Галлии свидетельствуют о резком уменьшении количества золота и других драгоценных металлов. В целом археология указывает на падение качества материальной культуры и приводит к выводу, что Галлия не оправилась от этого удара в течение как минимум одного поколения. Опасность такой политики устрашения заключалась в том, что она сеяла семена ненависти, но Цезарь решил, что память о разгроме Сабина можно стереть только самыми безжалостными методами. Неясно, когда он счел свою клятву отмщения исполненной и приказал рабам побрить себя и подстричь волосы. В конце сезона он отвел армию на зимние квартиры и созвал галльских вождей на очередной совет, на этот раз в Дурокорторе (современный Реймс), одном из главных городов на территории ремов. Там он провел следствие по делу о заговоре сенонов и карнутов и казнил видного сенонского аристократа Аккона после публичного бичевания. Эта кара потрясла племенных вождей еще больше, чем убийство Думнорига, и привела к далеко идущим последствиям. Возможно, это было тщательно спланированное решение со стороны Цезаря, но может быть, желание поскорее уехать в Цизальпийскую Галлию делало его особенно нетерпеливым.

То обстоятельство, что один из его назначенцев был убит, а другой изгнан соперниками из племени, тоже требовало применения особенно суровых мер, так как Цезарь всегда подчеркивал свою верность и заботу о «друзьях», будь то римляне или чужеземцы. Как бы то ни было, Цезарь отдал приказ и разделил свою армию таким образом, что два легиона отправились зимовать на границу треверов, еще два остались в области лингонов, а последние шесть сосредоточились в окрестностях одного из главных городов сенонов [26].

После полутора лет, проведенных к северу от Альп, накопилось много дел, требовавших его внимания в Цизальпийской Галлии и Иллирии. Возможно, именно в эти месяцы он написал и опубликовал пятую и шестую книги «Записок о Галльской войне», повествующие о событиях 54 и 53 гг. до н. э. В пятой книге, где подробно рассказано о поражении Котты и Сабина, не только противопоставляется поведение двух легатов, но и подчеркивается героизм солдат и центурионов Квинта Цицерона, успешно защитивших свой лагерь. В шестой книге есть большие отступления с обсуждением культуры и обычаев галлов и германцев, а также отчет о карательных экспедициях, не слишком увлекательный из-за отсутствия настоящих сражений. Некоторые подробности, по-видимому, были взяты из существовавших этнографических трудов и в целом производят впечатление написанных в большой спешке. Цезарь повторяет ряд нелепых историй, к примеру, о животном под названием «лось», которое живет в глубине германских лесов и не имеет коленных суставов, поэтому спит, прислонившись к дереву. Охотники якобы ловили лосей, почти полностью перепиливая ствол дерева, так что оно падало на землю вместе с животным. Греки и римляне с огромным трудом получали точные сведения о далеких землях, но трудно поверить, что такой разумный и хорошо образованный человек, как Цезарь, мог всерьез воспринимать такие абсурдные истории. Возникает искушение рассматривать это как редкую юмористическую нотку в сдержанном повествовании, но трудно понять, как читатели Цезаря могли относиться к подобным фрагментам [27].

В Риме многое произошло с тех пор, как Цезарь в последний раз был к югу от Альп. Общественная жизнь продолжала бить ключом, но самое важное событие для него произошло далеко на восточной окраине римского мира. В конце 54 г. до н. э. к Крассу присоединился его блестящий и отважный сын Публий с отрядом из тысячи всадников, приведенным из Галлии. Отец и сын приступили к давно задуманному вторжению в Парфию, но почти ничего не смогли добиться до окончания зимы. Весной 53 г. до н. э. они возобновили наступление. Располагая войском, насчитывавшим около семи легионов, они были уверены в своих силах, поскольку в прошлом Лукулл и Помпей показали, с какой легкостью римляне могут громить гораздо более многочисленные азиатские армии. Парфяне тоже были уверены в себе, так как привыкли без труда побеждать своих соседей, и обе стороны испытали некоторое потрясение, когда поняли, что новый противник сильно отличается от всех, с кем им приходилось встречаться раньше. Несмотря на многочисленную союзную конницу и маневренную легкую пехоту, римская армия по своей сути оставалась пешим войском[72]. С другой стороны, парфянская армия опиралась на два вида конницы: тяжеловооруженных катафрактов, где и человек, и лошадь были защищены броней, и маневренных конных лучников, вооруженных мощными составными луками.

Во время сражения при Каррах конная армия показала свое превосходство, хотя и не столь подавляющее, как часто утверждалось. Публия Красса заманили в сторону от главной армии и убили вместе со всеми его воинами, но битва на тот момент закончилась тактическим патом, и ни одна сторона не могла одержать верх. Во время сражения Красс иногда демонстрировал проблески своего былого военного дарования, но вечером после боя его дух был сломлен, что неизбежно повлияло на армию. Римляне отступили, и это было очередной ошибкой, так как пешие легионеры не могли оторваться от конных парфян. Красса убили во время переговоров с противником и послали его голову парфянскому царю. Это была унизительная катастрофа, по сравнению с которой недавняя утрата пятнадцати когорт в Арденнах выглядела мелкой неприятностью. Первый из триумвиров сошел с политической сцены, и смерть одного из самых богатых и влиятельнейших людей в Риме привела к глубоким сдвигам в балансе политических сил Республики. По чистой случайности парфянская кампания также прославила квестора Красса, который смог вывести уцелевших в Сирию и отразить парфянские набеги на эту провинцию. Его звали Гаем Кассием Лонгином, и девять лет спустя ему предстояло стать одним из двух главных вдохновителей убийства Цезаря [28].