VI ЗАГОВОР

«Когда богатства стали приносить почет и сопровождаться славой, властью и могуществом, то слабеть начала доблесть, бедность — вызывать презрение к себе, бескорыстие — считаться недоброжелательностью. И вот из-за богатства развращенность и алчность наряду с гордыней охватили юношество, и оно бросилось грабить, тратить, ни во что не ставить свое, желать чужого, пренебрегать совестливостью, стыдливостью, божескими и человеческими законами, ни с чем не считаться и ни в чем не знать меры».

Сенатор и историк Саллюстий Крисп, конец 40-х годов до н. э. [1]

В конце 66 г. до н. э. на консульских выборах на следующий год победили Публий Корнелий Сулла и Публий Автроний Паэт. Сулла был родственником диктатора и разбогател во время проскрипций. Как шурин Помпея, он мог пользоваться некоторой популярностью из-за родственной связи с великим полководцем, но успех Суллы гораздо больше зависел от употребления денег на предвыборную кампанию, отмеченную широко распространенным взяточничеством и угрозами. Это само по себе не было чем-то необычным.

Был принят целый ряд законов для борьбы со злоупотреблениями на выборах; частота принятия таких законов свидетельствует об их неэффективности. Недавно принятый закон гласил, что кандидаты, виновные в подобных преступлениях, не только теряют должность, которую они занимают, но изгоняются из сената, лишаются права выставлять напоказ какие-либо символы своей власти и больше не могут участвовать в политической деятельности. Двое проигравших на выборах, Луций Аврелий Котта и Луций Манлий Торкват, воспользовались этим законом и не замедлили обвинить победителей. Будучи претором в 70 г. до н. э., Котта провел закон об изменении состава судебных заседателей. Теперь же считалось, что он должен был занять пост консула еще один-два года назад, что делало его поражение еще более унизительным.

Оба его брата уже были консулами, а Манлий происходил из выдающегося патрицианского рода по контрасту с двумя победителями на выборах. В своей защите Автроний больше полагался на использование «групп поддержки» для запугивания членов суда или, если это не поможет, для нарушения хода судебного процесса. Сулла, возможно, использовал аналогичную тактику — спустя годы Цицерон выступал в его защиту по другому обвинению и возложил всю вину за прежнее насилие на Автрония. Несмотря ни на что, обвинители добились успеха и оба избранника были лишены своих должностей. Котта и Торкват стали консулами 65 г. до н. э. либо потому, что они собрали больше голосов, чем Сулла и Автроний, либо после повторных выборов.

Разумеется, на этом дело не закончилось. Автроний и Сулла не желали смириться со своим изгнанием из политической жизни. Начиная с 1 января 65 г. до н. э., когда Котта и Торкват вступили в должность, пошли разговоры о заговоре с целью их убийства. Другие ведущие сенаторы также должны были расстаться с жизнью, а потом заговорщики планировали занять высшие посты. Предупрежденные об их замыслах, новые консулы поставили у сената вооруженную охрану, и день прошел без происшествий. Официально заговор был окружен завесой молчания, так что Цицерон, служивший претором в 66 г. до н. э., несколько лет спустя мог утверждать, что в то время он ничего не знал об этом. В отсутствие фактов распространились всевозможные слухи, особенно впоследствии, когда их можно было использовать для очернения имен соперников, намекая на их участие в неприглядных событиях. Утверждалось, что главным союзником Автрония был Луций Сергий Катилина, с которым мы еще встретимся в этой главе. Он недавно вернулся после управления Африкой в качестве пропретора и хотел стать кандидатом на пост консула после утраты полномочий Суллы и Автрония. Принято считать, что отказ магистрата, отвечавшего за проведение выборов, включить его в список кандидатов побудил его присоединиться к Автронию в его планах насильственного захвата власти. Другим человеком, чье имя упоминалось в этой связи, был Гней Кальпурний Пизон, избранный квестором на 65 г. до н. э., которого считали вспыльчивым и непредсказуемым человеком. Вскоре, когда сенат решил направить его в Испанию в должности пропретора — выдающееся назначение для столь молодого человека, занимавшего незначительную должность, — это рассматривалось как признак страха перед тем, что он мог натворить, если бы ему было позволено остаться в Риме. Слухи продолжали распространяться, особенно после того как Пизон был убит в своей провинции группой его легионеров. Некоторые утверждали, что это произошло в результате тиранического правления губернатора. Такое объяснение выглядит правдоподобно, хотя следует помнить, что из множества римских губернаторов, чинивших произвол в своих провинциях, лишь нескольких убили в период исполнения ими своих обязанностей. Другие полагали, что испанские воины[34] сохранили преданность Помпею, так как служили под его командованием в войне с Серторием и либо получили инструкции, либо по собственной инициативе решили избавиться от потенциального соперника Помпея. Распространение таких и еще более невероятных историй указывает на нервные настроения, царившие в обществе [2].

Теперь нам нужно поместить в этот контекст версию Светония, согласно которой Красс и Цезарь состояли в союзе с Суллой и Автронием. План заключался в том, чтобы перебить всех оппонентов в сенате, отдать консульские должности изгнанной паре, сделать Красса диктатором, а Цезаря его полномочным представителем с архаическим титулом «мастера конюшни» (Magister Equitum)[35]. Предполагалось, что Цезарь подаст знак о начале избиения, спустив тогу со своего плеча, но он не сделал этого, поскольку Красс не пришел, движимый «совестью или страхом». Письменные источники, называемые Светонием в связи с этим инцидентом, были составлены впоследствии авторами, враждебно относившимися к Цезарю. То же самое относится к другой истории, о которой он упоминает, где описывается, как Цезарь планировал вооруженный мятеж вместе с Пизоном, но был остановлен убийством последнего. Как и другие утверждения о том, что он с самого начала планировал захватить власть в Римской республике насильственным путем, это скорее всего лишь позднейшая выдумка. Цезарь, лишь недавно избранный на пост эдила, не имел причин желать переворота. Практически нет сомнений, что он не участвовал в каком-либо заговоре с целью убийства его родственника Луция Аврелия Котты. Сходным образом Красс, который только что вступил в должность цензора вместе с Катулом, мало что выигрывал от вооруженного мятежа. Выборы безусловно сопровождались кое-какими беспорядками, и мог даже существовать некий заговор, но участие в нем Цезаря или Красса выдумано более поздними авторами [3].

Среди античных и современных историков существует склонность рассматривать эти годы как время острого соперничества между Крассом и Помпеем. В 67 г. до н. э. Катул заявил, что командование операциями против пиратов дает слишком много власти в руки одного человека. Когда Помпея в придачу наделили полномочиями для войны с Митридатом, он стал командовать гораздо более многочисленными армиями и мог опираться на ресурсы более обширного региона, чем Сулла в начале гражданской войны. Авторы, писавшие в эпоху римских императоров, выражали удивление тем обстоятельством, что он отказался от такой огромной власти по возвращении в Италию в конце 62 г. до н. э. Предполагалось, что любой человек, обладающий достаточной силой, чтобы сделаться единоличным правителем Рима, по определению будет добиваться этой цели. Теперь мы знаем, что подобное мнение было ошибочным, так как Помпей предпочел удовлетворять свои амбиции более общепринятыми способами. В письмах Цицерона того времени нет ни одного намека на его беспокойство о том, что великий полководец может последовать примеру Суллы. Маловероятно, что многие другие сенаторы ожидали новой гражданской войны, но это не значит, что они считали ее совершенно невозможной. Каждый еще помнил ужасающее насилие 80-х годов до н. э., проскрипционные списки с именами прославленных людей, приговоренных к смерти, и отрубленные головы, украшавшие ростру. Все это происходило в самом центре Рима, и никто не мог утверждать, что этого больше не случится. Помпей был одним из кровожадных подручных Суллы и получил прозвище «молодого мясника». С годами его характер вроде бы смягчился, но он все равно проводил в Риме лишь малую часть времени и почти не участвовал в повседневных общественных делах. Все знали о блестящем молодом полководце, добавившем победы в Азии к уже одержанным в Африке, Испании, Италии и на Сицилии, но многие ли знали, каким человеком он был на самом деле и как мог себя повести? Обстоятельства Помпея сильно отличались от ситуации, в которой оказался Сулла, практически загнанный в угол своими противниками. Но теоретически была возможность захватить власть в Риме, как это сделал недовольный консул Цинна, и для Помпея это могло стать соблазнительным примером. Такой сценарий было еще легче представить, принимая во внимание, что авторитет выборной и судебной власти был подорван, а конкуренция между ведущими сенаторами стала еще более острой, чем раньше [4].

По контрасту с Помпеем, люди хорошо знали Красса, который проводил в Риме гораздо больше времени и принимал активное участие в общественной жизни. Один из богатейших людей Римской республики — его состояние, возможно, уступало только богатству Помпея, — Красс любил говорить, что ни один человек не может называть себя богатым, если он не в состоянии содержать собственную армию. Несмотря на огромное состояние, его образ жизни в эту эпоху роскоши и излишеств был довольно скромным. Такие люди, как Лукулл и оратор Гортензий, великий соперник Цицерона, выставляли напоказ свои великолепные дома, виллы и сады и славились роскошными пиршествами с экзотическими блюдами. Они сооружали пруды с соленой водой, в которых разводили морскую рыбу не столько для еды, сколько ради удовольствия. Красс не тратил свои деньги на такие прихоти, но прилагал огромные усилия, чтобы увеличить свое и без того колоссальное состояние. Он имел интересы во многих делах и поддерживал тесные связи с publicani и торговыми компаниями, действовавшими в провинциях. Самые заметные вложения он делал в недвижимость и содержал сотни обученных рабов, которые строили новые здания, ремонтировали и украшали уже существующие и таким образом увеличивали их стоимость. На содержании Красса была группа, напоминавшая современную пожарную бригаду, — нечто новое для Рима. Большие районы города состояли из узких улочек, разделявших высокие, тесно скученные и часто построенные из некачественных материалов дома (insulae), сдаваемые в аренду жадными до прибыли землевладельцами. Пожары вспыхивали легко и быстро распространялись, особенно жарким итальянским летом. Красс скупал огромные земельные участки в Риме по бросовой цене, ожидая очередного пожара, а затем приобретая строения, находившиеся на пути разрушительного огня[36]. После заключения сделки он вызывал свою пожарную бригаду для борьбы с огнем и обычно разрушал часть зданий, чтобы создать преграду для дальнейшего распространения пламени. Некоторые из его новых покупок оставались целыми, а рабы-умельцы были готовы к новому строительству на месте снесенных построек. Судя по всему, его больше интересовали дома для преуспевающих граждан, хотя, как и другие видные римляне, он также мог владеть целыми кварталами трущоб. Способы, с помощью которых он приобрел значительную часть своей недвижимости, свидетельствовали о решимости и безжалостности. На каком-то этапе, скорее всего в 73 г. до н. э., он провел много времени в обществе весталки по имени Лициния. Ее официально обвинили в нарушении обета целомудрия — преступлении, за которое весталок наказывали погребением заживо. Дело было прекращено после того, как Красс объявил, что он собирался купить дом у Лицинии, чье имя подразумевает, что она вполне могла быть его родственницей[37]. Люди были настолько убеждены в его материальной заинтересованности, что считали эту причину гораздо более вероятной, чем предположение о том, что у них был роман. Лицинию оправдали, но утверждается, что Красс продолжал обхаживать ее до тех пор, пока она наконец не продала ему дом [5].

Красс был не просто магнатом, владевшим огромными поместьями, домами и серебряными рудниками, и его состояние существовало не только ради приумножения богатства, но было поставлено на службу его политическим амбициям. Как мы могли убедиться, вполне вероятно, что Цезарь брал у него щедрые ссуды на финансирование своих мероприятий в надежде завоевать благосклонность римлян. Красс с готовностью давал деньги взаймы многим людям, делавшим политическую карьеру. Он редко давал деньги под проценты, но настаивал на возвращении долга после наступления заранее оговоренной даты. Красс сосредоточился на накоплении политического капитала, оказывая услуги другим людям и делая их своими должниками. В те годы значительная часть из примерно 600 сенаторов — возможно, даже большинство — либо были должны Крассу, либо в прошлом уже получили выгоду от его беспроцентных ссуд. Некоторые из этих людей происходили из самых видных семейств и обладали достаточно большим собственным состоянием. Многие, подобно Цезарю, были честолюбивыми «выскочками» из обедневших знатных родов, а другие — сенаторами, никогда не занимавшими государственных должностей, но имевшими право голоса, даже если им редко удавалось высказывать свое мнение. Красс пользовался огромным влиянием среди этих людей благодаря щедрости, с которой он позволял им пользоваться своим богатством. Он был готов оказывать и другие услуги, если человек в итоге оказывался у него в долгу. Красс принимал активное участие в судебных заседаниях, даже по сравнению с такими людьми, как Цицерон, чья карьера опиралась главным образом на его адвокатские навыки. Последний утверждал, что Красс:

«...обладал посредственной риторической подготовкой и еще меньшим прирожденным талантом, однако благодаря своей настойчивости и трудолюбию, а особенно разнообразным услугам, предоставляемым его клиентам, он много лет считался одним из ведущих защитников. Его речи отличались четкой дикцией, тщательным подбором слов и построением фраз без особых излишеств и украшений. Его идеи были разумными, но манера и голос отличались невыразительностью, так что он всегда выступал в одном и том же стиле» [6].

Плутарх также подчеркивал тщательность, с которой Красс готовил свои речи перед каждым выступлением в суде. Но хотя его выступления свидетельствовали о трудолюбии и упорстве, а не о врожденном обаянии, они были очень эффективными, а его готовность браться за дела, от которых отказывались другие, заставляла многих испытывать чувство глубокой благодарности. Его энтузиазм в создании новых связей приводил к тому, что иногда он казался непостоянным и мог выступать в суде или на форуме от лица одного человека, а спустя немного времени объединяться с кем-то еще и отстаивать интересы противоположной стороны. Красс много и плодотворно трудился на политической ниве по сравнению с Помпеем, который, когда бывал в Риме, редко появлялся на форуме. Богатство и auctoritas Помпея превосходили возможности любого другого римлянина, но он неохотно пользовался ими, так как не любил толпу и редко выступал в роли защитника. Красс же всегда находился на виду, словом или делом поддерживал других людей и не брезговал приветствовать низших по имени каждый раз, когда встречался с ними. Он так и не завоевал народную любовь, но его влияние гарантировало, что к нему относились с уважением. Обвинения в адрес видных людей происходили довольно часто и были обычной частью римской общественной жизни, но никто не нападал на Красса таким образом. Плутарх упоминает об одном трибуне плебса, завоевавшем дурную славу своими яростными нападками на известных деятелей. Когда его спросили, почему он никогда не выбирает Красса своей мишенью, он ответил, что «у него в рогах солома», имея в виду старинный итальянский обычай прикреплять солому к рогам опасного быка в качестве предупреждения, чтобы люди держались подальше. Возможно, это игра слов, поскольку латинское слово «сено» имеет такой же корень, что и «заимодавец» [7].

Красс, очевидно, лелеял большие планы на срок своего цензорства в 65 г. до н. э. Он объявил о своем намерении наделить правами римского гражданства многих жителей Цизальпинской Галлии. Цезарь уже связал свое имя с агитацией за это мероприятие, а Красс желал заручиться благодарностью и будущей поддержкой множества новых избирателей. Другие сенаторы опасались его возрастающего влияния, а его коллега Катул решительно отказал в приеме новых граждан. Красс также попытался аннексировать Египет в качестве провинции и обложить его налогами, хотя неясно, каким образом он собирался это сделать, поскольку такие вопросы находились вне компетенции цензоров. В Египте происходили волнения из-за династических разногласий среди представителей пришедшей в упадок династии Птолемеев. Светоний сообщает о том, что Цезарь, пользуясь своей популярностью, завоеванной на посту эдила, тоже попытался убедить некоторых народных трибунов избрать его на необычную командную должность в качестве правителя Египта. Возможно, он с Крассом действовал совместно в этом вопросе. С другой стороны, оба могли увидеть для себя одинаковую возможность обогащения, получив в свое распоряжение баснословно богатый Египет. В любом случае их планы столкнулись с чрезвычайно сильным сопротивлением. Красс и Катул так сильно конфликтовали друг с другом, что оба согласились подать в отставку лишь через несколько месяцев после своего избрания. Они не смогли исполнить свою главную роль и провести новую перепись граждан и их имущества, и прошло несколько десятилетий, прежде чем гражданский и имущественный ценз был проведен надлежащим образом. Одно из главных учреждений Римской республики не смогло справиться с изменившимися обстоятельствами общественной жизни [8].

КАТОН, КАТИЛИНА И СУДЕБНЫЕ СЛУШАНИЯ

В 64 году Цезарь впервые выступил в роли председателя суда. Это было распространенной обязанностью эдилов и бывших эдилов, которых регулярно призывали на судейские должности, когда преторы оказывались перегруженными текущими делами. В 64 г. до н. э. образовался избыток дел об обвинениях в убийстве (cuaestrio di sicariis). Отчасти это было вызвано деятельностью одного из квесторов, Марка Порция Катона, который относился к своим обязанностям гораздо серьезнее, чем большинство его сверстников, занимавших этот первый пост на служебной лестнице. Уполномоченный по надзору за казной, Катон не довольствовался общепринятой практикой и не оставил повседневные административные дела чиновникам своего персонала, которые занимались ими на постоянной основе. Вместо этого он подробно вникал во все аспекты и, вероятно, удивил подчиненных своими знаниями и энтузиазмом. Они сопротивлялись и пытались воспользоваться помощью других квесторов, чтобы утихомирить Катона. Он ответил на это, уволив старшего чиновника и обвинив другого в мошенничестве. За год своей службы он также выявил несколько правонарушений, совершенных еще во времена диктатуры Суллы, который разрешил своим фаворитам брать «ссуды» из фондов Республики. Катон возбудил судебное преследование и требовал возврата денег. Особое внимание он уделил одной группе людей, получивших награду в 12 000 денариев (эквивалент 48 000 сестерциев), предложенную за убийство попавших в проскрипционные списки. Имена этих людей были преданы огласке, и их заставили вернуть «кровавые деньги». Действия квестора получили всеобщее одобрение, так как ужас перед проскрипциями был еще свеж в людской памяти. Уловив настроение времени, прокуроры поспешили обвинить всех этих людей в убийстве. Легальность таких мероприятий была сомнительной, так как проскрипционный закон Суллы обеспечивал защиту всем, кто действовал от его имени против людей, объявленных врагами Республики. Эти суды ставили под сомнение законность самого института диктатуры, точно так же, как общий восторг по поводу восстановления статуса и полномочий трибуната отражал желание вернуться к «настоящей» Республике, существовавшей до Суллы. Римляне пытались осмыслить и преодолеть насилие и беспорядки своего недавнего прошлого [9].

Председательство на таких судебных процессах несомненно было мечтой Цезаря. Его собственный опыт, приобретенный в годы диктатуры Суллы, не внушил ему симпатии к тем, кто принимал участие в проскрипциях и наживался на них. С политической точки зрения тоже было неплохо снова оказаться в центре общественного внимания. Хотя судья не контролировал судебных заседателей, он безусловно мог благоволить к одной из сторон процесса, и Цезарь хотел бы осуждения людей, чья виновность так или иначе была засвидетельствована в официальных записях казначейства. Среди осужденных был Луций Луск, один из центурионов Суллы, сколотивший огромное состояние в 10 000 000 сестерциев во время проскрипций. Другим был дядя Катилины Луций Анний Беллиэн, в списке жертв которого числился Квинт Лукреций Офелла — человек, который попытался выставить свою кандидатуру на пост консула, несмотря на прямой приказ Суллы. Сам Катилина тоже предстал перед судом, и его вина казалась очевидной, хотя в более поздней обвинительной речи Цицерона вполне могли содержаться некоторые преувеличения. Там утверждалось, что Катилина ходил по улицам, размахивая головой собственного свекра, который был близким родственником Мария. Тем не менее Катилина был оправдан. Остается неясным, произошло ли это с попустительства Цезаря, но Катилина был гораздо более значительной фигурой и имел больше влиятельных друзей, чем другие осужденные в ходе этих процессов. Его связей, особенно подкрепленных взятками и услугами, вполне могло хватить, чтобы заседатели приняли нужное решение. Вероятно. Катилина вообще не нуждался в содействии Цезаря, но и последний вполне мог считать, что не в его интересах выказывать слишком большой энтузиазм в этом конкретном случае. То обстоятельство, что в последующие годы эти два человека имели политические связи друг с другом, указывает, что суд не привел к личной вражде, но об остальном трудно судить. Несмотря на свою связь с Марием, в этом деле Цезарь избегал выступать в роли мстителя за личные обиды. По свидетельству Светония, он намеренно отказал в обвинении, выдвинутом против Корнелия Фагита, офицера, арестовавшего его во время бегства от гнева Суллы и освободившего лишь в обмен на выплату щедрой взятки. Корнелий выполнил свою часть сделки, и Цезарь, подчеркивавший, что он никогда не забывает тех, кто помогал ему, считал это более важным, чем свой первоначальный арест [10].

Это было не первое обвинение, от которого Катилине удалось уйти. Его связи с видными членами сената уже позволили ему избежать наказания за злоупотребления и коррупцию в его бытность пропретором Африки. Опять-таки, он скорее всего был виновен, но присутствие таких людей, как Катул, поддерживавших его в суде, позволило ему, как и многим другим губернаторам, избежать наказания. В данном случае даже его обвинитель в конце концов принял сторону защиты. Подобно Сулле и Цезарю, Катилина происходил из древнего патрицианского рода, с годами пришедшего в упадок и оказавшегося на обочине общественной жизни, но стремившегося конкурировать с более богатыми и прославленными соперниками. Гражданская война помогла ему восстановить свое состояние, и он стал ревностным сторонником Суллы. В последующие годы карьера Катилины была отмечена многочисленными скандалами. Он был известен своими любовными похождениями, и его обвинили в совращении девственницы-весталки, что каралось смертной казнью. Впоследствии он женился на Аврелии Орестилле (насколько известно, она не состояла в родстве с матерью Цезаря), которая была состоятельной женщиной, но имела сомнительную репутацию. Саллюстий ядовито замечает, что «ни один хороший человек никогда не хвалил в ней чего-либо, помимо ее внешности». Ходили жуткие слухи, что из-за своей страсти к ней Катилина убил собственного сына-подростка, поскольку Аврелия не хотела жить в одном доме с почти взрослым наследником. Катилину считали лишенным чести развратником, чьи друзья как женского, так и мужского пола принадлежали к наиболее эксцентричным и распущенным аристократическим кругам. Вместе с тем он обладал громадным обаянием и умел завоевывать страстную преданность своих сообщников. Сходство с Цезарем поразительное, и возникает искушение рассматривать Катилину как человека, которым мог бы стать сам Цезарь. Несмотря на все скандалы, карьера Катилины до сих пор шла по общепринятому пути, за исключением гражданской войны, где обычные правила неприменимы. Его неутолимая жажда успеха снова напоминает Цезаря. Отстраненный от участия в выборах консулов в 66 г. до н. э., он не выставил свою кандидатуру на следующий год, возможно потому, что все еще находился под судом за вымогательство в провинции. Тем не менее он снова стал кандидатом в конце 64 г. до н. э. И Красс, и Цезарь косвенно поддерживали его избирательную кампанию [11].

По сравнению с Катилиной Марк Порций Катон с первого взгляда казался противоположностью Цезаря во всех отношениях. Он был правнуком Катона-старшего, «нового человека», принятого в сенат за выдающиеся заслуги во время Второй Пунической войны, который побывал в должности консула и цензора. Его предок всегда противопоставлял себя изнеженным аристократам из старинных римских семейств, презирал их любовь к греческому языку и культуре, вел простой образ жизни, ограниченный жесткими требованиями долга. Он первым написал прозаическую историю Рима на латыни, где категорически отказался называть имена отдельных магистратов, так как хотел прославить деяния римского народа, а не увековечить достижения аристократов. То, как его правнук завоевал себе славу и высокое уважение, подражая манерам и образу жизни своего знаменитого предка, служит интересным примером удачного «маркетингового решения» в конкурентной борьбе между сенаторами. Катон сочетал олицетворение традиционных римских ценностей — которое на самом деле могло и не отражать историческую реальность, существовавшую в предыдущих поколениях, но тем не менее пользовалось всеобщим уважением — с особенно строгой приверженностью стоической философии[38]. Стоическая доктрина ставила стремление к добродетели превыше всего остального, но в его случае это доходило почти до одержимости. Имя Катона никогда не было связано со скандалами или с обвинениями в роскоши. В противоположность аккуратному и щеголеватому Цезарю, Катон почти не заботился о своей внешности. Он часто ходил по улицам Рима босиком и даже вершил официальные дела в качестве магистрата, облаченный в тогу, но без обычной туники под ней. В путешествиях он никогда не ездил верхом, предпочитая ходить пешком, и, предположительно, мог легко держаться наравне с конными спутниками. Опять-таки в противоположность Цезарю, Плутарх отмечает, что Катон не спал с женщинами до тех пор, пока не возлег на брачное ложе со своей невестой. В данном случае его самообладание не получило должного уважения со стороны его супруги, с которой он впоследствии развелся из-за ее неверности. То же самое можно сказать и про ее сводную сестру Сервилию, которая долго была любовницей Цезаря [12].

В своей манере поведения Цезарь и Катон часто оказывались на разных полюсах, но в некоторых отношениях оба стремились к достижению одних и тех же целей. Честолюбивые политики должны быть замечены, поэтому они выделялись на фоне остальных, хотя стремились к одним и тем же должностям. Здесь Катон имел преимущество, так как его семейные связи были значительнее, чем у Цезаря. Когда человек одерживал победу на выборах, он должен был затмить своим блеском всех остальных, занимавших такие же посты. Способности имели значение, но важнее было привлекать внимание к собственным достижениям. На посту квестора Катон ясно давал понять, что отличается от других и привносит в свою работу не только талант, но и несравненную добродетельность. Преследование тех, кто убивал своих жертв во время проскрипций и наживался на их имуществе, было популярной мерой, привлекавшей внимание и завоевывавшей одобрение. Катон и Цезарь разными способами занимались саморекламой и заставляли говорить о себе как о необычных и выдающихся людях. Цезарь добивался этого демонстрацией своих изысканных вкусов и щедрыми тратами на общественные мероприятия, а Катон — показной скромностью и бережливостью. Несмотря на разницу в манерах и способах достижения цели, оба играли в одну и ту же игру.

СТАРЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НОВЫЕ ЗАГОВОРЫ

Выборы в конце 64 г. до н. э. снова сопровождались ожесточенной конкуренцией. Цезарь не принимал в них участия в качестве кандидата, так как не мог быть избран на пост претора до следующего года, но определенно занимался поддержкой избирательных кампаний других кандидатов. Это был способ обеспечить собственную поддержку в будущем. Особенно жестким было соперничество за консульские должности. Катилина наконец смог выставить свою кандидатуру в паре с имевшим такую же сомнительную репутацию, но гораздо менее одаренным Гаем Антонием. Другим видным кандидатом был знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон, происходивший из «новых людей» и всецело полагавшийся на свой талант. Он приобрел известность благодаря своим выступлениям на судебных слушаниях, особенно в громких делах, когда он, к примеру, противостоял одному из приспешников Суллы в 80 г. до н. э. и добился наказания за взяточничество богатого и влиятельного губернатора в 70 г. до н. э. Как и Цезарь, он поддержал закон Манилия, отдававший Помпею командование на Востоке, и постоянно связывал свое имя со сторонниками народного героя. Они с Помпеем (как ни странно, и Катилина) в течение короткого времени служили вместе под командованием Помпея Страбона во время Союзнической войны. Цицерон также представал в роли защитника прав всаднического сословия и устраивал хорошие общественные развлечения во время исполнения обязанностей эдила. Такое заигрывание с народным мнением вызывало неприязнь у ведущих аристократов сената, или «добрых людей» (boni), как они себя называли, и ни один «новый человек» не получал пост консула уже в течение целого поколения. Впрочем, в данном случае Катилина вызывал достаточно обоснованные подозрения, и Цицерон казался лучшим выбором. Поэтому Цицерон одержал победу, а Антоний занял пост второго консула [13].

После 1 января 63 г. до н. э., когда Цицерон и Антоний формально вступили в должность, они немедленно столкнулись с радикальным законом о земле, предложенным трибуном Публием Сервилием Руллом. Этот законопроект подразумевал выделение огромных земельных наделов беднейшим гражданам, начиная с государственных территорий в Кампании — почти все, что осталось от ager publicus после перераспределения земель, начатого братьями Гракхами. Поскольку этой земли не хватало на всех бедняков, государству предлагалось выкупить дополнительные земельные наделы. Закон гарантировал хорошую цену для продавцов и гласил, что любые продажи должны быть добровольными. Было ясно, что для сбора необходимых средств придется продавать даже государственную собственность в провинциях. Была назначена комиссия из десяти человек (децемвиров) с пропреторскими полномочиями, которая в течение пяти лет должна была наблюдать за осуществлением этой программы. Децемвиры избирались голосованием на малом народном собрании, состоявшем из 17, а не из 35 триб. Проект имел грандиозный масштаб, и децемвиры наделялись значительными полномочиями, но проблема, которую предстояло решить, была застарелой и болезненной. Сельская Италия сильно пострадала за последнее десятилетие, и десятки тысяч беднейших граждан находились в отчаянном положении. Многие безземельные крестьяне потянулись в Рим, где яростно боролись за право на оплачиваемую работу, чтобы обеспечить себя и свои семьи. Город предоставлял достаточно широкие возможности для этого, но не все, кто попадал туда, добивались успеха. Арендная плата была высокой, жить приходилось в ужасающих условиях, а долги становились невыносимым бременем для множества бедняков, которые, в отличие от знати, не могли поправить свои дела за счет политической деятельности.

Земельный закон Рулла сам по себе не решал все эти проблемы, но смягчал их остроту. Сначала он был поддержан всеми десятью трибунами. Очень вероятно, что Красс и Цезарь энергично поддерживали Рулла и надеялись выиграть выборы в совет десяти. Позиция Помпея была более неопределенной. С одной стороны, закон обеспечивал земельные наделы для его ветеранов, когда он приведет их назад после окончания военной кампании, которая уже близилась к завершению. Но если Крассу предстояло играть ключевую роль в осуществлении земельной реформы, это означало, что ветераны Помпея и многие другие граждане окажутся в долгу перед его грозным соперником. Некоторые трибуны считались сторонниками Помпея, поэтому маловероятно, что он активно противился принятию закона, но, возможно, ему просто не хватило времени для выработки четко определенной позиции, так как он находился далеко от Рима. Цицерон с самого начала был настроен против этого предложения и всю свою жизнь последовательно выступал с критикой подобных законопроектов. Многие видные сенаторы тоже находились в оппозиции к Руллу, и новый консул мог видеть в этом хорошую возможность заручиться благодарностью этих людей, чьи чувства к нему до сих пор были по меньшей мере прохладными. В нескольких речах перед сенатом и народным собранием на форуме он резко высказался против предложенной реформы. Он демонизировал десятерых децемвиров, называя их «царями», и указывал на их чрезвычайные полномочия и темные побуждения людей, которые якобы стояли за предложенным законом и дергали за ниточки. Эти зловещие фигуры, не упоминавшиеся по имени, но подразумевавшие Красса и, вероятно, Цезаря, выставлялись как соперники Помпея. По меньшей мере один из трибунов уже нарушил консенсус и объявил, что наложит вето на законопроект. Риторическое мастерство Цицерона одержало победу, и земельная реформа была отвергнута [14].

В один из следующих месяцев Цезарь начал судебное преследование Гая Кальпурния Пизона, бывшего консула, недавно вернувшегося в Рим после управления Цизальпинской Галлией. Среди обвинений в вымогательстве и плохой административной работе был включен пункт о несправедливом отделении Галлии от долины реки По. Цезарь снова попытался отстоять права жителей этого региона, но добился не большего успеха, чем в предыдущих случаях. В защиту Пизона выступил Цицерон, добавивший auctoritas своего должностного положения к грозной риторике. Но сам факт обвинения, к которому Цезарь несомненно приложил весь свой талант и энтузиазм, обеспечил ему враждебность Пизона. Впоследствии в этом году Цезарь выступал от лица клиента из Нумидии, молодого вельможи, пытавшегося отстоять свою независимость от царя Гиемпсала. Сын царя, Юба, присутствовал на слушаниях, которые становились все более напряженными. В какой-то момент Цезарь схватил Юбу за бороду. Это могло быть умышленным жестом оратора, игравшим на скрытой ксенофобии, присущей большинству римлян, но скорее всего речь идет о подлинной вспышке гнева. Несмотря на безупречные манеры и аристократическую сдержанность Цезаря, безропотно принимавшего даже самое скромное гостеприимство и критиковавшего своих спутников, когда они начинали жаловаться, за свою жизнь он иногда бывал подвержен внезапным темпераментным выходкам. Как бы то ни было, дело было решено в пользу царя. Цезарь не оставил своего клиента, оказавшегося в опасности, он укрыл его в собственном доме до тех пор, пока не смог тайно вывезти его из Рима [15].

В 63 г. до н. э. Цезарь несколько раз действовал совместно с Титом Лабиэном, одним из трибунов этого года. Вероятно, они были старыми знакомыми, будучи одного возраста, и вместе служили в Киликии и Азии под командованием Сервилия Исаврика в 70-х годах до н. э. Лабиэн происходил из Пицена, где находились огромные поместья семьи Помпеев, и, вероятно, имел некую связь с ними. Будучи трибуном, он провел законопроекты, даровавшие Помпею необыкновенные почести. Великий полководец получил право носить лавровый венок и пурпурный плащ каждый раз, когда отправлялся на игры, и облачаться в полные регалии, если он присутствовал на гонках колесниц. Цезарь якобы был инициатором этих мер и горячо поддерживал их. По свидетельству Светония, он также стоял за обвинениями, выдвинутыми Лабиэном против Гая Рабирия, пожилого и ничем не выдающегося члена сената. Обвинение было облечено в архаическую форму реrduellio (нечто вроде государственной измены) и относилось к событиям, произошедшим вскоре после рождения Цезаря 37 лет назад. Рабирий был одним из тех, кто участвовал в истреблении сторонников Сатурнина и Главсии, а дядя Лабиэна числился среди погибших. Очень поздний и, возможно, ненадежный источник утверждает, что Рабирий показывал голову Сатурнина собравшимся за обеденным столом. Его вполне могли обвинить и в убийстве трибуна, чья личность по закону считалась священной, но поскольку награда за этот поступок была выдана рабу, это было маловероятным. В 100 г. до н. э. сенат издал чрезвычайный указ (senatus consultum ultimum), предписывавший Марию и его коллеге-консулу защитить Республику любыми необходимыми средствами. Судя по всему, Цезарь и Лабиэн не оспаривали право сената на издание такого указа и не обвиняли магистратов, подчинившихся ему, но восставали против того, каким образом он был осуществлен. По-видимому, в основе обвинения лежала убежденность в том, что Марий принял капитуляцию радикалов, которые впоследствии были убиты толпой, забросавшей их камнями с крыши сената. Чрезвычайный указ наделял магистратов полномочиями применять силу против граждан, угрожавших Римской республике, но неясно, лишались ли они права на любую законную защиту, после того как капитулировали и больше не могли причинить вреда [16].

Многие подробности суда остаются неизвестными. Позиция обвинения известна главным образом из речи Цицерона, произнесенной в защиту Рабирия. То же самое в целом относится к земельному законопроекту Рулла, известному по крайне враждебной риторике Цицерона в его адрес. Само дело выпадало из общего ряда хотя бы потому, что после совершения преступления прошло очень много времени. Сомнительно, что в живых осталось много свидетелей, особенно с учетом огромных потерь, понесенных римской элитой во время гражданской войны. Не существовало и современной процедуры для проведения суда по обвинению в регduellio. Сулла учредил постоянный суд для разбора дел по сходным, но менее тяжким преступлениям, относившимся к категории maiestas, т. е. «оскорбление величия римского народа», что напоминает концепцию «неуважения к игре»[39], принятую в некоторых современных видах спорта. Однако Цезарь и Лабиэн специально выбрали старинную формулировку, возникшую, как полагали, более 500 лет назад, во времена римских царей. Архаичная процедура включала распятие осужденного — наказание, которому римские граждане больше не подвергались ни по одному другому закону, — и не предусматривала обычную добровольную ссылку для признанных виновными в преступлении. Для разбирательства назначался совет из двух судей (дуумвиров). Одним из них был Цезарь, а другим — его отдаленный родственник Луций Юлий Цезарь, побывавший на посту консула в предыдущем году. Хотя это выглядит довольно подозрительно, у нас нет оснований подозревать их в сговоре с претором, наблюдавшим за процессом отбора. Скорее всего это случайное совпадение.

Рабирий был признан виновным обоими судьями и приговорен к смерти. Он получил право обратиться к римскому народу через собрание центурий. Не только Цицерон, но и оратор, которого он считал величайшим в Риме, Квинт Гортензий, защищали пожилого человека от обвинений Лабиэна. Вероятно, это был единственный случай, когда Цицерон произнес речь, которую он сам впоследствии опубликовал. В ней он подчеркивал, что Сатурнин заслужил свою участь, указал на то, что Рабирий не убивал его, хотя и неоднократно утверждал, что ему бы хотелось, чтобы его клиент мог бы похвалиться таким поступком. Он говорил о жестокости обвинения, возродившего давно забытую процедуру, и, как было принято в римских судах, попытался очернить имя Лабиэна, загадочно намекнув на его «хорошо известную безнравственность». Больше оснований имела жалоба консула, что ему предоставили слишком мало времени для произнесения речи. Его усилия не убедили голосующих, собравшихся на заседание куриатной комиции, несмотря на то что некоторые из них выказали симпатии к обвиняемому из-за явно враждебной позиции Цезаря, неподобающей судье. Вскоре стало очевидно, что Рабирий будет осужден окончательно, но это необычное дело завершилось еще более странным образом. Comitia centuriata, структура которой была основана на устройстве древнеримской армии, всегда собиралась на Марсовом поле, за официальной городской чертой. Во времена ранней Республики Рим имел небольшие размеры, а его враги, соответственно, находились неподалеку. Собрание с целью голосования всех военнообязанных мужчин неизбежно оставляло город уязвимым перед внезапной атакой. Для защиты от этой угрозы было принято оставлять часовых на наблюдательном пункте на вершине Яникульского холма. Когда они поднимали там красный флаг, собрание центурий могло приступать к своим делам. Когда флаг опускался, это означало, что Рим в опасности, и граждане должны немедленно завершить собрание и взяться за оружие. Этот обычай продолжал существовать во времена Цезаря и сохранялся еще 300 лет, хотя стал чистым архаизмом. Перед тем как собрание завершило голосование, решавшее судьбу Рабирия, претор Квинт Цецилий Метелл дал приказ опустить флаг. Таким образом, собрание было распущено без утверждения вердикта, и никто не предпринял попытки возобновить судебное слушание [17].

Ни один из наших источников не объясняет, почему Метелл поступил таким образом. Хотел ли он защитить Рабирия или же предоставил Лабиэну и Цезарю возможность сохранить лицо и завершить дело без жестокой необходимости казнить пожилого и незначительного сенатора? Ясно, что готовность, с которой они отказались от дальнейшего преследования осужденного, означала, что казнь не являлась их главной целью. Они усомнились в том, мог ли чрезвычайный указ сената отменять все другие законы и права граждан, но не дали четкого ответа и не внесли изменений в этот закон. В практическом отношении наибольшее, чего они могли достигнуть, — это предостережение на будущее для любого магистрата, действующего в соответствии с таким указом. Как бы то ни было, суд был личным успехом для Цезаря и Лабиэна. Комиция, собравшаяся для вынесения приговора по делу Рабирия, скорее всего включала множество их сторонников. То обстоятельство, что чаша весов явно склонялась в сторону осуждения Рабирия, указывает, что большинство граждан симпатизировали аргументам обвинителя. Цезарь снова подтвердил, что он играет заметную роль в общественной жизни и его имя ассоциируется с популярными решениями. Впоследствии он снова продемонстрировал свою политическую зрелость, когда на другом собрании центурий был избран претором на 62 г. до н. э., едва достигнув возрастного лимита для избрания на такой пост.

Претор играл важную роль, практически обеспечивавшую ему управление провинцией по истечении года службы. Конкуренция за этот пост была ожесточенной, и более половины бывших преторов так и не добивались победы. Но, как выяснилось, этот успех был гораздо менее драматичным, чем другая победа на выборах, одержанная Цезарем в последние месяцы 63 г. до н. э. Пост верховного понтифика (Pontifex Maximus), главы коллегии из пятнадцати понтификов, членом которой он был, стал вакантным после смерти главного понтифика Квинта Цецилия Метелла Пия, еще одного представителя многочисленного рода Метеллов, чье и без того значительное влияние подкреплялось их поддержкой Суллы. Диктатор предоставил сенату право выбора и назначения кандидатов на все главные жреческие должности. Однако Лабиэн провел законопроект, возвращающий прежнюю практику назначения через народное голосование. Эта задача была поручена урезанному собранию 17 триб, выбираемых по жребию, вместо полного собрания, состоявшего из 35 триб. Неясно, когда был принят этот закон и ускорила ли смерть Метелла его принятие. Между оглашением законопроекта и его постановкой на голосование должно было пройти три «рыночных дня», что в целом составляло 24 дня. Цезарь высказался в пользу законопроекта и вскоре после его утверждения выдвинул свою кандидатуру [18].

Должность верховного понтифика имела огромный престиж и во многих отношениях была самым важным жреческим постом в Древнем Риме. Многие ведущие деятели Республики стремились занять его. Катул выдвигал свою кандидатуру, как и Публий Сервилий Исаврик, под командованием которого Цезарь служил в Киликии. Оба были старше Цезаря и считались гораздо более заслуженными людьми, принимая во внимание их должности и почести, которых они удостаивались ранее. Если бы назначением по-прежнему ведал сенат, скорее всего на эту должность был бы избран Катул. В случае выборов исход был гораздо менее очевидным, поскольку избиратели помнили щедрость, проявленную Цезарем на посту эдила, и его неизменную поддержку популярных мероприятий. Он также щедро тратил средства на предвыборную кампанию, чтобы заручиться поддержкой «ключевых» избирателей в каждой трибе. Его соперники делали то же самое, и в некотором смысле урезанный состав народного собрания упрощал использование подкупа. В ходе кампании Катул осознал, что «выскочка Цезарь» превратился в серьезного конкурента для него. Его auctoriias мог серьезно пострадать из-за поражения на выборах, особенно от человека, который во многих отношениях стоял ниже его. Зная об огромных долгах Цезаря еще до начала кампании, Катул написал ему письмо с предложением значительной суммы при условии, что он снимет свою кандидатуру. Цезарь истолковал это как признак слабости и немедленно сделал новые займы, чтобы потратить их на подкуп избирателей. Это была отчаянная игра с высокими ставками. Кредиторы Цезаря рассчитывали на его будущее возвышение и на прибыли, которые они могли в этом случае получить. Сам по себе пост верховного понтифика не приносил реальной финансовой выгоды, но Цезарь не мог позволить себе поражения на выборах, иначе он утратил бы доверие бесчисленных кредиторов. Тогда они стали бы требовать возвращения долгов, что грозило гибелью его карьере.

Когда наступил день выборов (где-то в конце 63 г. до н. э.), Цезарь знал, что результат будет означать для него нечто гораздо большее, чем просто возможность занять почетную должность. Аврелия поцеловала его на прощание перед уходом. Цезарь сказал ей, что он либо вернется домой верховным понтификом, либо не вернется вообще. Это одно из редких упоминаний об Аврелии в эти годы, но оно косвенно указывает на важную роль, которую она играла в жизни своего сына. Интересно отметить, что Цезарь обратился с такими словами к матери, а не к жене Помпее или к одной из своих любовниц. Хотя мы не можем быть абсолютно уверены, но, по-видимому, Аврелия жила в доме сына. Выборы были игрой, однако цена поражения была достаточно велика, чтобы затормозить его карьеру, а возможно, даже покончить с ней. Но, прежде чем «сделать ставку», Цезарь принял все меры к тому, чтобы обеспечить успех. Отказ от участия в выборах под нажимом Катула противоречил глубинным побуждениям Цезаря, так как по своей сути он был игроком, хотя никогда не ставил на карту все свое достояние. Он поднял ставки, но при этом рассудил, что имеет хорошие перспективы на успех и поэтому риск является оправданным. С учетом враждебности Катула в прошлом, которая в последний раз проявилась после того, как Цезарь выставил трофеи Мария, предложение денег в обмен на снятие кандидатуры означало, что его главный соперник пришел к сходному выводу [19].

В конце концов Цезарь добился своего. Плутарх говорит, что он победил с незначительным преимуществом, но Светоний утверждает, что победа была сокрушительной, даже в собственных трибах Катула и Сервилия за Цезаря было подано больше голосов, чем они получили во всех остальных трибах. Успех был очень важен для Цезаря, особенно потому, что он победил таких сильных противников. В сане верховного понтифика он в будущем мог играть центральную роль в отправлении ритуалов государственной религии. Он не мог руководить другими понтификами, так как мнение большинства членов коллегии перевешивало мнение верховного понтифика, но тем не менее его престиж и auctoritas были огромными. В отличие от чина Flamen Dialis, здесь не существовало ограничений, сдерживавших политическую и военную карьеру. На практике это тоже означало важную перемену, так как к посту верховного понтифика прилагался дом, или domuspublica, на краю Sacra Via. Цезарь переехал из сравнительно незаметного места в Субуре в самый центр Рима. Дом находился на восточной оконечности форума и примыкал к храму Весты и к Regia, где собиралась коллегия понтификов и хранились их тексты и записи. Название Regia, или «дворец»[40], подразумевает связь с римской монархией. Недавние раскопки показали, что здание на этом месте существовало еще в глубокой древности, а последующие фазы строительства и перестройки в целом соответствовали одному и тому же плану. Сейчас ведутся горячие дискуссии о предназначении наиболее ранних построек и о том, могли ли они быть настоящими дворцами или даже царскими резиденциями, но это не относится к теме нашего исследования. В эпоху поздней Республики domus publica и Regia были известны своей древностью и тесной ассоциацией со священными таинствами [20].

Хотя успех был очень важен для Цезаря, но, несмотря на удивительный результат голосования, значение понтификата уступало значению консульских выборов. Катилина снова выставил свою кандидатуру на пост консула, как и Децим Юний Силан, муж Сервилии. Это была вторая попытка Силана, несколько лет назад разгромленного публичными выступлениями Цицерона. Будучи консулом, Цицерон теперь надзирал за ходом выборов. Он обеспечил принятие нового, еще более жесткого закона против взяточничества на выборах, подразумевавшего в качестве наказания десятилетнюю ссылку. Разумеется, это не помешало раздаче взяток, начатой Катилиной, но вскоре подхваченной всеми другими кандидатами. Катон объявил, что он выступит с обвинением против любого, кто одержит победу на выборах, на том основании, что все кандидаты ведут нечестную игру. Правда, он сделал исключение для своего шурина Силана. Хотя современному читателю это может показаться лицемерием, римская аристократия придавала огромное значение семейным связям. Катилина находился в опасном положении и дошел до крайности, изображая из себя защитника бедняков, чье положение он хорошо понимал, особенно после собственного разорения. Он открыто говорил о том, что Республикой правит клика недостойных людей, заботящихся лишь о собственных интересах. Когда консул призвал его к ответу перед сенатом, Катилина заговорил о двух Республиках — огромная масса населения была могучим телом без головы, а сенат был головой без тела, потому что его начинания не пользовались народной поддержкой. Он объявил, что станет такой «головой» для простых римлян. Было ясно, что многие простолюдины склоняются на сторону Катилины, и его агенты особенно активно действовали в сельских районах. Между тем он постепенно утрачивал связи с многими ведущими деятелями, которые в прошлом поддерживали его на судебных процессах, хотя Красс и Цезарь, вероятно, продолжали оказывать ему содействие в ходе избирательной кампании. Цицерону удалось отложить выборы, а в конце сентября, когда они наконец состоялись, он прибыл в сопровождении телохранителя из сословия всадников, назначенного сенатом. Он также дал понять, что «тайно» носит под тогой панцирь. В результате победу на выборах одержали Силан и Луций Лициний Мурена, который был одним из старших офицеров Лукулла во время войны с Митридатом [21].

Катилина явно рассчитывал прибегнуть к насилию еще до выборов, но надеялся победить обычным путем. Поражение означало для него политическое забвение и ссылку, поскольку, как и Цезарь, он имел огромные долги и срок выплаты многих из них заканчивался 13 ноября, после чего ему угрожало банкротство. Но в отличие от Цезаря, его игра была неосторожной и он колебался в принятии окончательного решения. Один из сторонников Катилины, Гай Манлий, собирал армию в Этрурии, но Катилина остался в Риме и посещал заседания сената, как будто ничего не происходило. Манлий был бывшим центурионом, служившим под командованием Суллы, но после диктатуры потерял свое состояние, нажитое во время гражданской войны. Судя по всему, это был способный человек, но он не принадлежал к кругу избранных и мог рассчитывать только на роль подчиненного. Катилина имел ряд аристократических последователей, но все они пользовались сомнительной репутацией и были лишены организаторских способностей. Трудно было относиться к ним со всей серьезностью, и это, наряду с присутствием Катилины в Риме, поддерживало атмосферу неопределенности в сенате. Ходили слухи о заговорах и мятеже, но до сих пор не произошло ничего такого, что могло бы наполнить их реальным содержанием. Цицерон был лучше информирован, так как нанял шпионов, наблюдавших за заговорщиками. Одним из самых важных источников был Квинт Курий, похвалявшийся своими планами в попытке произвести впечатление на свою любовницу Фульвию. Она принадлежала к аристократическому роду и была замужем за сенатором, и Цицерон смог убедить ее, чтобы она переманила любовника на другую сторону. В результате консул многое знал о происходившем и смог обеспечить себе защиту от попытки убийства. Впрочем, знание о заговоре не позволяло консулу выступить в сенате с публичными доказательствами. До сих пор не было сделано ничего, что могло бы оправдать его открытое выступление против заговорщиков. Катилина играл на общественных страхах, но это еще не означало, что он принял окончательное решение, где, когда и как нужно действовать [22].

Ночью 18 октября Красс и несколько других сенаторов получили анонимные письма, где им советовали бежать из города, потому что убийство видных сенаторов якобы было назначено на 28-е число. Они принесли письма к Цицерону, который зачитал их в сенате. Новые доклады о деятельности Манлия в Этрурии поступили в Рим, и 21-го числа Цицерон довел их до сведения сената, который издал чрезвычайный указ, гласивший, что армия мятежников выступит против сената 27 ноября. Это произошло на самом деле, хотя слухи о резне в сенате не подтвердились. Различные отряды, включая несколько легионов, ожидавших за пределами Рима, пока их командирам разрешат отпраздновать триумф, получили приказ разобраться с мятежниками. Следующее собрание сената состоялось 8 ноября, и Цицерон выступил против Катилины, обвинив его в прошлых преступлениях и объявив, что ему все известно о нынешних планах заговорщиков. Хотя Катилина отверг обвинение и назвал консула «натурализованным чужеземцем» со всем презрением патриция к «новому человеку», это собрание наконец побудило его к решительным действиям. Ночью он покинул Рим, объявив, что отправляется в добровольное изгнание, чтобы избавить Республику от внутреннего конфликта. В письме, адресованном Катулу, он жаловался на несправедливости, чинимые его врагами, и на то, что его лишили должной награды за заслуги перед страной. В подлинно римской манере он отдал свою жену и дочь под защиту Катула. Вскоре обнаружилось, что на самом деле он не уехал из Италии, а присоединился к Манлию и его армии. Оба были объявлены врагами Республики. Катилина оставил в Риме ряд своих сторонников, вступивших в переговоры с послами галльского племени аллоброгов, прибывшими в Рим с жалобой на свое бедственное положение. Заговорщики надеялись убедить их поднять мятеж и открыть «второй фронт», чтобы отвлечь войска, верные сенату. Вместо этого галлы отправились к Цицерону и предали заговорщиков. Один из последних был схвачен, когда аллоброги привели его в засаду, а четверо других арестованы вскоре после этого. Они заявили о своей невиновности, но, когда им предоставили неопровержимые улики, были вынуждены признать свою вину. Теперь оставалось лишь решить, как поступить с ними [23].