ГЛАВА 19 ОБАЯНИЕ ИТАЛИИ

ГЛАВА 19

ОБАЯНИЕ ИТАЛИИ

На французов Италия производила столь же неотразимое впечатление, как и Франция на англичан. С тех пор как в 1381 году герцог Анжуйский перешел через Альпы, Неаполитанское королевство манило французов на юг, и в итоге случилось некое подобие интервенции, растянувшейся на пятьсот лет. Все происходило по схеме, начало которой было положено, когда экспедиция Анжуйского почти сразу встретилась с неприятностями и на протяжении 1383 года посылала депеши с просьбой прислать подкрепление — во главе с сиром де Куси.

Анжуйская династия правила Неаполитанским королевством и Сицилией со времен Карла Анжуйского, младшего брата Людовика Святого, посаженного на трон в 1266 году не без папского влияния. В конце века Арагонское королевство поглотило Сицилию, но Анжуйская династия удержала материковую часть, захватив всю нижнюю часть Италии к югу от Рима — это был самый большой домен полуострова.[17] Во времена «куртуазного» правления Роберта Неаполитанского, «нового Соломона», чьего одобрения искал Петрарка, в королевстве процветали торговля и культура. Боккаччо предпочитал жить в «счастливом, мирном, радушном и великолепном Неаполе с одним монархом», а не в родной республиканской Флоренции, «пожираемой бесчисленными заботами». Роберт построил замок Кастель Нуово на берегу несравненного Неаполитанского залива, туда приходили торговые корабли из Генуи, Испании и Прованса. Там же возвели свои дворцы аристократы и купцы, привезли из Тосканы художников, и те заполнили палаццо великолепными фресками и изваяниями. Справедливые законы, стабильная валюта, безопасные дороги, гостиницы для странствующих торговцев, празднества, турниры, музыка, поэзия — все это отличало поистине «райское» правление Роберта, закончившееся в 1343 году. Граждане передвигались по Калабрии и Апулии без оружия, если не считать деревянной палки, которой отбивались от бродячих собак.

Кончина доброго короля ознаменовала наступление смуты, характерной для XIV века. Таланты Роберта, к несчастью, не передались его внучке и наследнице Джованне. Неудавшиеся попытки брачными узами поддержать наследование трона женщиной вызвали смуту, закончившуюся схизмой. Противостояние пап сделало Неаполь полем боя. Когда Джованна высказалась в пользу Климента и по его наущению назвала своим наследником герцога Анжуйского, взбешенный Урбан назвал ее еретичкой и признал королем Неаполя другого представителя рода Анжуйских — Карла Дураццо. Герцога из малоизвестного албанского княжества нежданно-негаданно возвысили и под именем Карла III посадили на трон средиземноморского королевства.

Этот маленький светловолосый человечек напоминал Роберта мужеством, умом и любовью к знаниям. Мягкий характер Дураццо не помешал ему вступить в борьбу с Джованной. За два месяца он разбил ее армию, занял Кастель Нуово и заключил королеву в тюрьму, надеясь склонить Джованну к тому, чтобы она назначила его своим наследником и тем самым узаконила его победу. Целью каждого переворота является признание легитимности. Когда Джованна отказалась признать Дураццо своим наследником, в Италию к ней на помощь явился герцог Анжуйский, и Карл не стал медлить. По его приказу королеву задушили в тюрьме, ее труп пролежал в замке шесть дней до похорон, чтобы все убедились в смерти Джованны.

Тем временем в Авиньоне папа Климент короновал герцога Анжуйского, и тот стал королем Неаполя, Сицилии, Иерусалима и Прованса, а его соперника Карла Дураццо отлучили от церкви. Несмотря на умение убеждать, герцог Анжуйский не смог во время бунтов во Франции собрать достаточно денег, чтобы явиться в Неаполь, и понапрасну старался убедить королевский совет профинансировать его поход. Будучи правителем Прованса, герцог напечатал огромное количество денег и позволил своей армии беспрепятственно грабить новых подданных под предлогом наказания за недавние бунты. Папа Климент обеспечил ему дополнительные денежные вливания, кроме того, к походу герцога присоединился деятельный «зеленый граф», Амадей Савойский — он пожаловал Анжуйскому тысячу сто копий.

С пополненным пятнадцатитысячным войском герцог прошел сквозь Ломбардию, за ним следовали триста мулов с поклажей и бессчетное количество повозок. В снаряжение «зеленого графа» входил огромный зеленый шатер, украшенный двенадцатью щитами с гербами графов Савойских. Граф прихватил и зеленый шелковый плащ, расшитый красно-белым узором, двенадцать зеленых конских упряжей и четыре венгерские упряжи для своего ближайшего окружения, зеленые сапоги, плащи с капюшонами, блузы для пажей. Некоторые бароны возражали против похода по разным причинам, но он заставил их замолчать и прибавил с несчастливым предвиденьем: «Я сделаю то, что обещал, даже если это будет стоить мне жизни». Многие аристократы встали под знамена графа «из восхищения его героизмом и душевной широтой».

В Милане герцог Анжуйский пополнил свою казну благодаря Висконти. Герцог сосватал своего семилетнего сына к дочери Бернабо Лючии. За перспективу дочери сделаться в будущем королевой Неаполя Бернабо заплатил пятьдесят тысяч флоринов. Эта сумма примерно соответствовала годовому доходу ста буржуазных семей[18], а дополнительную сумму герцог получил от Джан-Галеаццо. Анжуйский использовал все возможности для сбора средств, требовавшихся «подлинному королю» на пути в свое королевство.

В шлемах с плюмажами, нагруженный подарками, герцог Анжуйский вместе с Амадеем и рыцарями с помпой покинул Милан. За ними следовало такое количество людей и повозок, что со стороны все «напоминало армию Ксеркса». Они двинулись на восток, к Адриатическому побережью, по обходному пути, ибо Флоренция, противопоставившая себя и герцогу, и Дураццо, не желала разорения и выслала отряд в шесть тысяч человек, которые заблокировал дорогу через Тоскану. По словам монаха из Сен-Дени, который, как и его товарищ, монах Уолсингем, косо смотрел на герцогов-мародеров, герцог Анжуйский и его аристократы тешили себя мыслью, что французские лилии распространяют повсюду «сладкий аромат славы». Во время похода они славили свое предприятие песнями и стихами, воспевавшими сказочное мужество французов.

Хотя герцог провозглашал намерение «улучшить судьбу церкви силой рыцарства», то есть силой оружия, применить эту силу против Урбана ему не удалось. Покинув побережье возле Анконы и вознамерившись перейти Апеннины в начале сентября, он не пошел на Рим, хотя решительным натиском вполне мог бы в это время взять город. Разведчики доносили, что «белый отряд» Хоквуда, обещавший защищать Урбана, задержался возле Флоренции по просьбе этого города. Герцог не согласился с советом Амадея Савойского и пошел к Неаполю по нижней дороге. Армии пришлось двигаться через ущелья и взбираться на вершины, «упиравшиеся в небо», и невзгоды подстерегали ее на каждом шагу. Горные отряды, действовавшие по указке Неаполя, нападали на обоз и на арьергард, охранявший повозки, так что в Казерту, город на расстоянии дневного перехода до Неаполя, Анжу прибыл намного беднее, чем был в начале пути. К рекогносцировке местности в средневековых войнах не прибегали, а потому схватки разгорались неожиданно и часто.

Настал ноябрь. Перед въездом на территорию Неаполитанского королевства герцог на неделю остановился в Аквиле для участия в приветственных церемониях, устроенных его приверженцами. Эта задержка дала время Хоквуду, отпущенному наконец Флоренцией, прийти на помощь Урбану. Герцог был вынужден решать быстро — и направил традиционный вызов Дураццо: потребовал, чтобы тот сообщил время и место сражения. Карл III не торопился с ответом. Укрепленный замок Кастель Нуово позволял рассчитывать на длительную осаду; Карл намеревался пересидеть герцога и истощить его ресурсы, после чего легко с ним расправиться, заодно вернув территории, которые герцог захватил. Сделав вид, что рад вызову, Карл заставил герцога двинуться далее и, маня битвой, изматывал армию противника на болотах.

К Рождеству герцог сильно забеспокоился, даже составил завещание, а граф Амадей, потерявший надежду на победу, предложил заключить мир. Герцог отказывался от своих притязаний на Неаполь, а Карл Дураццо должен был отказаться от притязаний на Прованс и обеспечить противнику безопасный проход к побережью и возвращение во Францию. От этих условий Карл III отказался. Договорились о сражении между десятью воинами с каждой стороны, но, как часто случалось, когда ставки были высоки, сражение это не состоялось.

В феврале 1383 года в армии, стоявшей в горах над Неаполем, началась эпидемия, которая унесла много жизней, в том числе жизнь Амадея Савойского: он скончался в возрасте 49 лет. Первого марта, вдали от снегов Савойи, закончилась великолепная «зеленая» карьера. Герцог Анжуйский бессильно плакал у смертного одра товарища.

Вымотанная и голодная армия отступила к «каблуку итальянского сапога». Все, что осталось от королевских сокровищ, истратили на еду. Золото и серебро принесли мало денег, продали даже корону, которую герцог вез для венчания на трон. Великолепную кольчугу с золотой отделкой постигла та же судьба, герцог надел простую кирасу с желтыми лилиями. Вместо изысканного мяса и выпечки, к которым он привык, Анжуйский вынужден был питаться тушеным кроликом и ячменным хлебом. Шли месяцы, голодные вьючные животные не в силах были передвигаться, а боевые кони «уже не мчались вперед с гордым ржаньем, а бродили с опущенными головами, словно старые клячи».

С тех самых пор как оставил Париж, герцог Анжуйский забрасывал королевский совет письмами и направлял на родину гонцов, требуя исполнить обещание и профинансировать неаполитанскую кампанию под руководством Ангеррана де Куси. Еще в Авиньоне он просил своего представителя в Париже Пьера Жерара употребить все силы для привлечения де Куси. Герцог говорил, что не станет ничего платить Жерару, пока тот ему не сообщит добрые вести, но Жерара предупредили, чтобы он «вел себя с сеньором как можно почтительнее». Папа Климент поддерживал стремление герцога к короне: извещал Анжуйского об «отличных предложениях, поступающих из разных уголков Италии», сулил успех и выразил глубокое соболезнование в связи с отказом королевского совета помочь предприятию, от которого зависит благополучие церкви. Тем не менее герцог так и остался без поддержки в год сражения при Рузбеке. Только после подавления парижского восстания, когда казну пополнили штрафами, корона изъявила готовность исполнить свое обещание. К тому времени Амадей был мертв, а остатки «армии Ксеркса» ютились в Бари.

Де Куси готов был выехать на помощь к герцогу. Он постоянно консультировался в Париже с канцлером герцога, епископом Жаном ле Февром, и неоднократно спрашивал, получил ли ле Февр положительный ответ от короля. Наконец в апреле 1383 года совет согласился выделить герцогу сто девяносто тысяч франков, восемьдесят тысяч из которых представляли собой денежные субсидии от его собственных владений. Как раз в этот момент Англия затеяла новое вторжение. Все силы бросили на то, чтобы справиться с новой бедой, и всем тяжеловооруженным всадникам, по приказу герцога Бургундского, запретили покидать королевство. Экспедиция де Куси сорвалась. Армию вместо похода в Италию выдвинули во Фландрию, где англичане захватили Дюнкерк.

Плодом усилий Урбана, призывавшего к крестовому походу против раскольничьей Франции, стало английское вторжение под предводительством епископа Нориджа Генри Диспенсера. Началось все со скандала и закончилось фиаско. Финансирование крестового похода нанесло папскому влиянию в Англии моральный вред, перевешивавший все, чего папство смогло добиться ранее. Монахи, эти папские агенты, распоряжались «чудотворными индульгенциями» и имели немалые возможности торговать — или, того хуже, отказывать в отпущении грехов, «пока люди не отдадут все, что у них есть». Прихожанам даже иногда отказывали в причастии, если те никак не поддерживали крестовый поход материально. По свидетельству хрониста Найтона, золото, серебро, драгоценные камни и деньги требовали «у благородных дам и у других женщин… Так извлекали тайные сокровища королевства, находившиеся в женских руках». В стране снова зазвучали протестующие возгласы, и появился один из последних трактатов Уиклифа, «Против клерикальных войн». Священники-лолларды обвиняли «мирских прелатов… командиров сатанинских войн, выступающих против добродетельной жизни и милосердия». Из-за фальшивых отпущений грехов, по утверждению лоллардов, «невозможно исчислить, сколько душ отправилось в ад благодаря сим антихристам».

Диспенсер был воинственным человеком. Уолсингем описывал епископа как «молодого, необузданного и дерзкого… не обогащенного ни знаниями, ни благоразумием, не умеющего дарить и сохранять дружбу». К тому моменту он собрал достаточно денег и армию численностью около пяти тысяч человек, но его предполагаемые союзники в Генте были, к несчастью, разгромлены. Диспенсеру, однако, удалось после высадки в Кале быстро захватить Гравлен, Дюнкерк и Бурбур на фламандском побережье. Осада Ипра провалилась, и тогда он обратил внимание на Пикардию, которую в качестве главнокомандующего защищал де Куси. Диспенсер отступил без борьбы, когда половина армии под руководством ветерана, сэра Хью Калвли, отказалась следовать за ним. Преимущество было за многочисленным французским войском, и Диспенсер поспешно заперся в Бурбуре, а Калвли ушел в Кале. «Клянусь, — с отвращением сказал ветеран, — мы совершили самый постыдный поход, такого безобразия Англия еще не знала. Нориджский епископ решил полетать, прежде чем отрастил крылья».

В августе огромная французская армия приступила к осаде Бурбура, развлекая друг друга турнирами и празднествами, навещая чужеземных рыцарей и соперничая с ними в роскоши и храбрости, дабы «воздать хвалу древнему рыцарству». Во всех этих забавах де Куси «преизрядно отличился», особенно он блистал в искусстве верховой езды. Сидя на прекрасной лошади и ведя за собой несколько других, облаченных в попоны с геральдическими отличиями его рода, он демонстрировал изящную манеру езды к восторгу всех, кто его видел и радушно приветствовал. Четыре месяца прошли в приятной атмосфере, разительно отличавшейся от той, что сложилась годом ранее, когда рыцари воевали против восставшего народа. Французы не стремились к штурму, но при приближении зимы довели эту историю до конца, чему поспособствовал герцог Бретани. Диспенсера за выкуп с позором отправили домой. Военная слава Англии, и без того уже подмоченная, оказалась растоптанной, и моралисты немедленно обрушились с нападками на воинов, «творящих несправедливость». «Длань Божия против них, — вещал Томас Бринтон, епископ Рочестера, — потому что их рука против Бога».

Хотя противники не могли этого знать, вторжение Диспенсера оказалось последним в столетии, пусть и не в Столетней войне. Сражения так и не состоялось, но Англия с Францией не сумели прийти к соглашению. После осады Бурбура начались, как обычно, переговоры, но ничего лучше девятимесячного перемирия не придумали, — и подписали договор в январе 1384 года. На сей раз де Куси не было среди переговорщиков, поскольку он был занят «частной» войной на благо своего будущего родственника, герцога де Бара, ставшего впоследствии свекром его дочери. Тот очень кстати заплатил Ангеррану двести тысяч франков на покрытие расходов. Бракосочетание Марии с Анри де Баром отпраздновали в ноябре.

Все это время герцогиня Анжуйская и канцлер ее мужа, Жан ле Февр, умоляли королевский совет оказать герцогу обещанную помощь. Положение герцога Анжуйского было серьезнее, чем когда-либо, потому что некий аристократ ограбил его на сумму от восьмидесяти до ста тысяч франков, собранных для герцога женой (или, по другим источникам, занятых у Висконти). Грабителем, который десять лет спустя совершит еще одно преступление, получившее исторические последствия, был Пьер де Краон, рыцарь благородного происхождения и обладатель больших поместий: он сопровождал Анжуйского в Италию. Герцог послал его за деньгами, а Краон вернулся в Венецию, где растратил большую часть средств на экстравагантные увеселения, азартные игры и кутежи; похоже, он хотел показать себя человеком не скупее господина, интересы которого представлял. Оставшиеся деньги он прибрал себе и к герцогу не вернулся.

Подобное преступление против сюзерена кажется почти невероятным, если только к этому не приложил руку кто-то, заинтересованный в неудаче герцога Анжуйского и обладавший полномочиями, которые помогли бы защитить Краона от преследования. Таким человеком мог быть только герцог Бургундский, но маловероятно, что он пошел бы на подобное ради погибели своего брата. Тем не менее, когда Краон вернулся во Францию, он избежал наказания благодаря протекции герцога Бургундского, чьей супруге приходился родственником.

Честь Франции в глазах короля и совета нельзя было опозорить поражением герцога Анжуйского — ведь это означало доставить несказанное удовольствие папе Урбану. Весной 1384 года заключили перемирие с Англией; после смерти тестя герцог Бургундский вступил во владение Фландрией, и де Куси наконец-то выступил в поход ради спасения герцога Анжуйского. Спасать самого Анжуйского было поздно, но де Куси был не из тех людей, что собираются в полет, не отрастив крылья. В дуэли оружия и мозгов он проявил находчивость, ответственность, талант и магическую способность оставаться невредимым в окружающем хаосе.

В мае, перед выступлением, как и ранее перед швейцарской кампанией, де Куси заказал ежедневную мессу за себя и за своих соратников, на сей раз в аббатстве Святого Медарда возле Суассона. Корона выделила ему семьдесят восемь тысяч франков, восемь тысяч из которых подлежали возмещению папой. Еще четыре тысячи франков де Куси получил в качестве компенсации за невыплату обещанных ему денег в предыдущем году. Он собрал армию в тысячу пятьсот копий, численностью, вместе с пехотинцами и лучниками, около девяти тысяч человек. Милон де Дорман, бывший канцлер, очень хотел пойти с ним еще в прошлом году, и теперь он присоединился к де Куси вместе с отрядом в двести копий. Ядро армии составляли наемники, частично набранные в Авиньоне, куда де Куси ездил для переговоров с Климентом.

В июле он перешел через Альпы по перевалу Мон-Сени, намереваясь заключить брак по доверенности между сыном герцога Анжуйского и дочерью Бернабо. Бернабо пригласил его письмом в Милан вместе с двумястами высокородными рыцарями, число которых де Куси то ли из-за бахвальства, то ли из осторожности увеличил до шестисот. Бернабо радостно их приветствовал у ворот, и они вместе въехали в город, «но людей было так много, что мост сломался». Похоже, это был единственный промах (faux-pas) де Куси, но он не помешал пышным церемониям и дождю подарков, обрушивавшемуся на французов на протяжении всего пребывания в Милане.

Эти две недели не были слишком долгим сроком для прокладывания маршрута в запутанном лабиринте соперничавших городов и партий Италии. Взаимоотношения Венеции, Генуи, Пьемонта, Флоренции и разнообразных правителей и сообществ северной Италии постоянно менялись. Едва одна партия объединялась с другой и ради сиюминутной выгоды выступала против третьей, все альянсы и политические разногласия оборачивались сменой партнеров, словно в танце «треченто». Венеция враждовала с Генуей, Милан настраивал один город против другого и враждовал с Флоренцией, а несколько провинций Пьемонта и Флоренции конфликтовали со своими соседями — Сиеной, Пизой и Луккой — и формировали союзы против Милана; папская же политика сводилась к сдерживанию этой «аморфной массы».

Первой опасностью для Ангеррана была взаимная ревность между Бернабо и его меланхоличным племянником Джан-Галеаццо, правившим в Павии с 1378 года после смерти отца. Скрытный и обманчиво мягкий, Джан-Галеаццо пользовался репутацией человека робкого; тем не менее характер у него был таким же твердым и непреклонным, как и у Бернабо. Впоследствии, когда его узнали получше, Франческо Каррара, правитель Падуи, сказал о нем так: «Я знаю Джан-Галеаццо. Ни слава, ни жалость, ни клятва ни разу не склонили его на бескорыстный поступок. Если он когда-либо и делает что-то хорошее, то не по моральным побуждениям, а только потому, что это совпадает с его интересом. Добро для него, как и ненависть или гнев, — предмет расчетов». Мнение Каррары было недружелюбным, но нельзя сказать, что необъективным; характер, приписываемый Джан-Галеаццо, спустя сто с лишним лет возродился в государе Макиавелли.

Джан-Галеаццо негодовал и в то же время боялся, что Бернабо вмешается в его отношения с французским королевским семейством. «Бернабо заключает все новые союзы с Францией, — предупреждала его мать. — Если он заведет там родственные связи, то покусится на твою независимость». У Джан-Галеаццо оставался всего один ребенок, и тягаться с многодетной семьей своего дяди он не мог. Если уж так случилось, значит, надо устранить дядю; холодный расчет — позднее это было надежно установлено — стал складываться в его голове.

Между тем он спокойно заплатил свою долю «взносов» для герцога Анжуйского и приготовился встретить де Куси в Павии. Прошло десять лет с их встречи в Монтикьяри, и с тех пор Джан-Галеаццо настолько утвердился в отвращении к войне, что никогда уже не выходил на поле боя. Но де Куси не появился в Павии для возобновления знакомства. Возможно, Бернабо не допустил встречи племянника с французским посланником.

Северная Италия взволновалась, услышав о приближении де Куси. Сиена тайно послала в Милан переговорщиков — торговаться о поддержке в борьбе против Флоренции. Флоренция направила своих представителей, чтобы те, убедив де Куси красивыми словами, увели его из Тосканы. Флорентийской дипломатией заведовал канцлер Колуччо Салютати, «сей просвещенный муж» переписывался с иноземными политиками на витиеватой латыни, и это поднимало престиж республики. Салютати являлся канцлером на постоянной основе, что соответствовало должности главного администратора; он пользовался большим влиянием, и тот факт, что на протяжении тридцати лет бурливой флорентийской политики его назначение регулярно возобновлялось, характеризует его как человека удивительного политического таланта и хладнокровия. Он страстно увлекался литературой и был родоначальником нового гуманизма, при ведении дел отличался высокой работоспособностью и эрудицией, все восхищались его стилем и чистотой языка. По словам Джан-Галеаццо, документы, написанные Салютати, в политическом смысле весили не менее сотни всадников, а ведь это было мнение оппонента!

В ответ на флорентийские приветствия де Куси проявил исключительную любезность. «Мы встретились, — свидетельствует доклад, возможно написанный Салютати, — со взаимными радостными объятиями и приветствиями, и он говорил с нами ласково и спокойно. Он называл нас не друзьями и братьями, а своими отцами и хозяевами… Он не только обещал не выказывать к нам враждебности, но готов был поддержать нас оружием в нашем походе». Де Куси, судя по всему, изучил итальянскую манеру ведения дел. Он заверил флорентийцев в том, что их страхи беспочвенны, и пообещал идти по строго заданному маршруту. Флорентийцы приняли его заверения не потому, что поверили, а, скорее, потому, что Хоквуда не было в Неаполе и у них не имелось войска, способного преградить путь де Куси. Однако, исполненные подозрений, они все же собрали «для охраны» четырехтысячное ополчение из крестьян и горожан-простолюдинов.

Де Куси начал поход в августе. Перейдя Апеннины, он вошел во владения «тосканского чуда». Ярко-голубое небо, стройные кипарисы, виноградники, карабкающиеся по крутым склонам, серебристые оливы… На вершинах холмов либо замок, либо деревенька, и медлительные белые волы на земле, возделываемой на протяжении двух тысяч лет. Французская армия взорвала это спокойствие, ее продвижение не было мирным, как обещал де Куси. К потрясению и печали (stupor et dolor) жителей, как впоследствии жаловались флорентийцы королю Франции, «в сердце своем относился он к нам не так, как на словах». Частично для острастки — дать понять Флоренции, чтобы та оставалась нейтральной, а частично для того, чтобы накормить своих наемников и заплатить им, де Куси собирал дань с городов, грабил деревни и даже захватывал замки. Флоренция отправила новых послов, они кричали «Мир, мир!» и предлагали богатые дары, а также заверяли в нейтралитете, если де Куси обойдет Флоренцию стороной. Де Куси по-прежнему произносил утешительные слова, но наемников было уже не унять.

«Они не только крали гусей и кур, грабили голубятни и уводили овец, баранов и прочий скот, — жаловались флорентийцы, — но и брали штурмом наши безоружные стены и незащищенные дома, словно мы воевали с ними. Они захватывали в плен людей, мучили их и заставляли платить выкуп. Они зверски убивали мужчин и женщин и поджигали их пустые дома».

По мере продвижения французского войска Флоренция со смятением осознавала, что де Куси общается с изгнанниками-аристократами из Ареццо, древнего горного города в сорока милях к юго-востоку от Флоренции. Флорентийцы давно зарились на этот город и готовились его присоединить. История Ареццо восходит к этрускам с их знаменитой краснофигурной керамикой. Из его скопища башен с бельведерами и балконами святой Франциск на картине Джотто изгоняет крылатых демонов. В 1380 году правящее семейство города Тарлати, они же синьоры Пьетрамала, потерпело поражение в противостоянии гвельфов и гибеллинов, но победители были слишком слабыми, чтобы удержать власть, и позвали на помощь Карла Дураццо. Он и его приспешники смотрели на Ареццо как на завоеванный город, а потому грабили, взимали с жителей штрафы, и в результате те стали лучше относиться к Флоренции. После сложных торгов флорентийцы договорились выкупить город у Дураццо, но вторжение де Куси грозило разрушить их планы. Они узнали, что аристократы Пьетрамала предложили Ангеррану помощь в захвате Ареццо, и де Куси заключил с ними договор. У де Куси была одна цель — помочь герцогу Анжуйскому, и он хотел надавить на Флоренцию, чтобы та поставляла продовольствие армии. Дабы ослабить противников герцога, де Куси собирался вытянуть на себя из Неаполя войско Хоквуда.

Между де Куси и Флоренцией началась дипломатическая дуэль: де Куси выдвигал жесткие требования и все реже выступал с успокоительными заявлениями. В ответ на еще один протест флорентийцев, возмущенных грабежами, де Куси обвинил жителей в сопротивлении армии и дерзко потребовал дань — от Флоренции двадцать пять тысяч флоринов, а от Сиены — двадцать тысяч. Синьория встревожилась и устроила заседание; кто-то предлагал заплатить, кто-то отказывался, некоторые советовали для видимости сохранить дружеские отношения, предотвратив тем самым нападение де Куси. Флоренция посылала на переговоры гонцов с разнообразными предложениями, а сама тем временем предупредила правителя Ареццо Джакопо Караччоло и посоветовала укрепить стены и приготовить провизию для отрядов, которые пообещала выслать в качестве подкрепления. Нападение на город ожидалось 18 сентября. Богатые горожане выделили крупные денежные суммы, и Флоренция начала собирать войско.

Ожидая ответа на свои требования, де Куси в течение недели оставался в окрестностях, не двигаясь с места. Сиена заплатила ему семь тысяч флоринов; Флоренция не отказалась, но и не заплатила. Словно бы удовлетворившись таким ответом, де Куси возобновил поход, но вместо того чтобы пойти в Ареццо, двинулся на юг, к Кортоне. Такое решение было уловкой для усыпления бдительности Караччоло. В ночь с 28 на 29 сентября де Куси повернул к Ареццо и, приблизившись к городу, разделил свое войско на две части. Одну часть он послал для взятия крепостных стен и приказал громче кричать, а более сильную часть повел сам вместе с лучшими рыцарями. Они молча обошли город с другой стороны, выдвинулись к воротам Сан Клементе. Выломав створки, французы хлынули в город с криками «Да здравствуют король Людовик и сир де Куси! Смерть гвельфам и герцогу Дураццо!». Люди Караччоло ринулись навстречу французам, город заполнили боевые кличи и звон мечей, бои завязывались на каждой улице и вокруг старинного римского амфитеатра. В конце концов защитники дрогнули перед превосходящим числом нападавших и укрылись в цитадели. Изгнанники Пьетрамала с торжеством вернулись в свои дома, и, пока Ареццо подвергался насилиям и грабежам, де Куси объявил, что город теперь принадлежит королю Людовику Неаполитанскому, Сицилийскому и Иерусалимскому.

К тому моменту герцог Анжуйский был мертв уже девять дней. Полтора года он чахнул на «каблуке» итальянского «сапога», никакого королевства у него не было, только титул, армия растаяла: те, кто мог, добрались до кораблей и уплыли домой. Анжуйский владел Бари и другими городами Адриатики, к нему могли доставлять товары и продовольствие морским путем, и, возможно, он был вовсе не в таком ужасном положении, как писали хронисты-монахи, любившие преувеличить степень падения некогда великого человека. Герцог пребывал в обездвиженности из-за недостатка средств. Его обедневшие рыцари ездили на ослах или ходили пешими, «торопя день сражения», но вынуждены были довольствоваться случайными стычками. В сентябре 1384 года герцог Анжуйский сильно простудился, пока вершил суд над мародерами из своей армии. У него поднялся жар и, ощущая приближение смерти, герцог, как и его брат Карл V, в последний день жизни написал завещание. В те времена умирающие, похоже, знали, когда приходит их час; наверняка это объяснялось тем, что на излечение они не надеялись и определенные симптомы воспринимали как фатальные. Как выходило, что им столь часто удавалось напоследок продиктовать завещание или отдать дополнительные распоряжения, объяснить еще труднее. Вероятно, умирание представляло собой организованный ритуал, при котором присутствовало много помощников.

Тяга к битве у герцога сохранялась даже на смертном одре, и в своем завещании он призвал папу Климента сделать все, чтобы его сын Людовик II унаследовал Неаполитанское королевство. Обратился он и к Карлу VI — призвал «взмахнуть мечом несравненной силы» и отомстить за королеву Джованну. Анжу назначил де Куси своим наместником, повелел продолжить кампанию и не отступать, если только ему не прикажет этого герцогиня Анжуйская с согласия короля. Герцог скончался 20 сентября в замке Бари, в комнате, окна которой смотрели на море. Тело его в свинцовом гробу отправили для похорон во Францию, армию распустили. Карл Дураццо устроил поминальную службу в честь бывшего соперника, и двор Карла погрузился в траур.

На Арно о смерти герцога Анжуйского еще не знали, и Флоренция впала в ступор, услышав, что де Куси захватил Ареццо. Быстро, как и всегда в моменты кризиса, созвали балию, или Союз десяти. В Геную, Болонью, Падую, Перуджу, Верону, Неаполь, даже в Милан направили письма и послов с призывом присоединиться к Флоренции для борьбы против захватчика, чье присутствие угрожает всей Италии. Из Неаполя вызвали отряд Хоквуда, папу Урбана попросили ввести для духовенства особый налог, чтобы выдворить из Италии «раскольников» и насолить антипапе. В разгар суматохи из Венеции пришло известие, что французский претендент на Неаполь скончался. Флоренция возрадовалась и с новыми силами взялась за приготовления, намереваясь окружить де Куси в Ареццо.

Не ведая о буре, поднявшейся вокруг него и покойного герцога, де Куси с удовольствием оповестил Синьорию о захвате Ареццо: дескать, он не сомневается, что они придут в восторг и порадуются за приверженцев короля Людовика. С еще большим удовольствием Синьория написала ответ «знаменитому и дорогому другу», в котором «с прискорбием сообщила», что герцог Анжуйский скончался, а несколько его главных соратников объявились в Венеции по дороге домой. Де Куси, естественно, не поверил этому известию, решил, что флорентийцы попросту хотят его «опечалить до глубины души».

Дабы произвести впечатление на горожан, де Куси начал подыскивать в Ареццо сторонников герцога Анжуйского — приглашал к столу и радушно принимал всех, кто объявлял себя приверженцами намерений герцога. Осаждая крепость, он вскоре узнал, что окружают его самого — флорентийцы на севере, бывший боевой соратник сэр Хоквуд с юга. Когда до него дошло подтверждение смерти Анжуйского, де Куси осознал, что кампания провалилась.

Ангерран обнаружил себя посреди Италии в окружении и без малейшей возможности прорваться. Надо было действовать. Оставаться в Ареццо ради продолжения кампании и исполнения воли покойного герцога было бы честно, но сулило малоприятный исход. Послания от остававшихся сторонников герцога Анжуйского понуждали де Куси идти в Неаполитанское королевство и объявить себя его правителем, но де Куси не относился к числу героических глупцов, которые, не рассуждая, мчатся в бой и выказывают при этом бездумную храбрость. Воспользовавшись тем, что Ареццо в его руках, де Куси решил завершить поход, не потеряв лица и заодно восполнив потраченные средства.

Рычагом давления для него стала Сиена, отказавшаяся примкнуть к флорентийской Лиге. Он предложил Сиене выкупить Ареццо за двадцать тысяч флоринов, понимая, что соперничество побудит Флоренцию предложить большую цену, включая безопасный проход его войска через Тоскану. Флоренции не удалось добиться твердой поддержки, поскольку другие города-государства боялись, что она воспользуется ими для своего возвышения. В интересах союза с Францией Бернабо посоветовал вернуть Ареццо не силой, а деньгами и предупредил Флоренцию, что французский король и его дядюшки могут предъявить суровые претензии флорентийским купцам и банкирам, если на Куси нападут.

Флоренция тоже знала, когда воевать, а когда следует проявлять благоразумие и поступаться отвагой. Благодаря де Куси, ее план захватить Ареццо неожиданно оказался близок к осуществлению. Флорентийцы подкупили правителя Караччоло, предложив ему сдать город и выплатить жалование его солдатам. Задумавшись о деньгах, с которыми они уже мысленно попрощались, люди Караччоло заявили своему вожаку, что готовы прекратить бесполезное сопротивление. И Караччоло согласился сдать город при условии, что Флоренция компенсирует ему ущерб, понесенный при защите Ареццо. Во времена рыцарства без денежных вливаний не обходилось ни одно сражение.

Вопреки обещанию сохранять нейтралитет, Флоренция готовилась использовать против де Куси вооруженную силу, однако ее беспокоили возможные репрессии со стороны Франции. Играя на опережение, Синьория представила Карлу VI обширный перечень прегрешений де Куси на флорентийской территории — грабежи, поджоги и прочий ущерб, а также требование дани и якшанье с бунтовщиками (Пьетрамала). В письме сообщалось, что, разглагольствуя о своих мирных намерениях, де Куси повел себя как враг. «Незнакомые доселе с обманом, мы тем не менее видели насквозь его коварные планы и печалились оттого, что благородный человек галльской крови, которому должно быть свойственно великодушие, позволял себе ложь и устраивал нам ловушки. Видя такое его поведение, мы не можем поверить, что он взаправду представляет короля Франции, а потому мы подготовили армию, дабы ответить силой на силу, и вот теперь с горечью пишем об этом. Мы хотим, чтобы вы поняли: наши действия можно оправдать».

Изложив все это, Флорентийская республика 5 ноября заключила с де Куси два искусно составленных дружественных договора. В первом документе Ангерран де Куси, признавая дружелюбие, преданность и уважение, с которыми республика Флоренция всегда относилась к королевскому дому Франции, передавал Флоренции в постоянное пользование Ареццо с его стенами, крепостями, домами, запасами, жителями, правами и привилегиями. Не было сделано никакого намека на то, что договор, заключенный де Куси, изначально готовился в интересах герцогов Анжуйских против Дураццо. Де Куси поставил условие, согласно которому Пьетрамала должна быть возвращена их собственность; также Флоренция обязана сохранять нейтралитет по отношению к Неаполю, французским посланникам должен быть обеспечен свободный проезд в Неаполь с правом покупать провизию, а де Куси и его людям предоставлены те же условия для возвращения во Францию.

Сумма, на которой сошлись во втором договоре, была в два раза больше той, что Ангерран запросил у Сиены. Принимая во внимание большие издержки сира де Куси при взятии Ареццо и то, что он прошел по флорентийской территории, «не причинив большого ущерба» (Флоренция в таких вопросах проявляла гибкость), и поскольку он предполагал уйти в той же манере, республика согласилась заплатить сорок тысяч золотых флоринов. Три четверти этой суммы флорентийцы обязались заплатить сразу, а остальные десять тысяч, по его желанию, — в Болонье, Пизе или Флоренции в течение двух недель после ухода де Куси из Ареццо. В день ухода из Ареццо французам разрешили унести с собой из города то, что они смогут взять.

Соглашение стало шедевром дипломатического искусства, а французы, добившись цели, сохраняли невозмутимый вид. Дураццо оказался в проигрыше, ему пришлось принять свершившийся факт; семейство Пьетрамала, ожидавшее, что снова обретет власть, впало в ярость; жители Ареццо тоже были немало разочарованы, поскольку не получили никакой компенсации. В отместку в день ухода Ангеррана Пьетрамала устроили засаду французским фуражирам, других заманили «к себе домой обещанием хорошего угощения, а после убили». Де Куси тотчас потребовал от Флоренции наказания, заявил, что подобные действия подрывают веру в «установившуюся между нами дружбу». Флоренция выразила глубочайшее сожаление и велеречиво заклеймила «негодных» Пьетрамала. Их родовое имя — Тарлати — как говорят, происходило от слова, означавшего «дерево, сгнившее от насекомых-короедов», а имя Пьетрамала произошло от pietra, то есть «камень», и этому роду оно очень соответствовало, ибо «все они тверды и постоянны в своих преступлениях». Де Куси выслушал эти образные, но бесполезные замечания, и на этом дипломатическая дуэль между Флоренцией и де Куси закончилась.

Обоюдные обязательства были выполнены. 15 и 17 ноября Флоренция выплатила тридцать тысяч флоринов, Караччоло сдался 18-го, де Куси покинул Ареццо 20 ноября. Не желая встречи с враждебным населением, он не стал возвращаться по дороге, по которой сюда явился, а перешел через горы и по восточному склону спустился в Болонью, причем, изображая победоносное возвращение, выдвинул арьергард вперед. В Болонье на Рождество с ним полностью рассчитались. В Авиньон де Куси вернулся в январе 1385 года. Через Альпы он перешел, не потеряв ни одного солдата.

Талант де Куси, необычный для того времени, заключался в понимании обстановки, особенно наглядно это проявилось в итальянской кампании; стоит сравнить его поведение с поведением герцога Анжуйского. Охота за неаполитанской короной — как бы строго ни судили ее впоследствии критики — не обязательно была обречена на катастрофу. У герцога Анжуйского был шанс не хуже, чем у соперника. Погубили его поздний старт, плохое руководство, напрасная трата времени и ресурсов на демонстрацию королевского достоинства, прежде чем он стал королем. Если бы он повел за собой армию быстро и в спартанских условиях, то нашел бы своим ресурсам лучшее применение, и результат мог бы быть другим. Но мы смотрим на средневековую историю с современной точки зрения.

Кампания оказалась весьма затратной. Цена войны стала ядом, отравлявшим весь XIV век. Средства, пожалованные короной и собранные самим герцогом, не говоря уже о сумме, похищенной Пьером де Краоном, были выжаты из французского народа ради цели, которая ни в настоящем, ни в будущем не принесла ему блага. Все это не осталось незамеченным, и народ волновался. Услышав о смерти герцога, портной из Орлеана по имени Гийом Жупонье, изрядно выпив, разразился тирадой, которой хронист засвидетельствовал голос народа: «Чего ради он поперся туда, этот герцог Анжуйский? Он ограбил нас и увез наши денежки в Италию, ему вздумалось захватить другую землю. Теперь он сдох, и будь он проклят, и Людовик Святой и прочие короли вместе с ним. Дрянь, дрянь, а не король! Не надо нам короля, Бог — вот наш король! Вы думаете, они честно заработали то, что у них есть? Они дерут с меня налог, им мало, и они снова берут, злятся, что не могут взять все, что у нас есть. Зачем они забирают у меня то, что я зарабатываю своей иглой? Пусть только тронут моего сына, да будь моя воля, я бы всех королей увидел в гробу».

В этом письменном свидетельстве выражено то, что не осмеливались сказать другие. Портной был арестован и посажен в тюрьму, но правитель Орлеана его помиловал.

Вдова герцога Анжуйского, урожденная Мария Бретонская, дочь блаженного, пусть и безжалостного Карла Блуасского и его непреклонной жены, добивалась неаполитанской короны для своего сына Людовика II с тем же рвением, с каким ее родители добивались Бретонского герцогства, — и с не лучшим результатом. В пожизненном соперничестве с Карлом Дураццо и его сыном Людовик II оказался не более успешным, чем отец. Неаполем стала править арагонская династия, потом испанские Бурбоны, а герцоги Анжуйские на протяжении двух веков по-прежнему упорствовали в своих притязаниях, настаивая на возврате отнятой у них короны.

Другой целью французов в Италии было утверждение папы Климента. Это желание превратилось в наваждение. В припадке безумия папа Урбан поссорился с Карлом Дураццо и был изгнан из Неаполя. Он набрал наемников и пошел с войском по Италии, осаждал города, захватывал пленных, обрушивал на врагов анафемы, отлучал от церкви, возил с собой шестерых пленных кардиналов, которых обвинил в заговоре против себя. Когда лошадь одного из кардиналов охромела, Урбан забил несчастного прелата до смерти и бросил его труп подле дороги. Потом он казнил четверых из пяти оставшихся.

После кончины герцога Анжуйского Пьер де Краон вернулся во Францию, явно обогатившись. В то время как многие из его недавних спутников, уцелевших в походе, шли пешком и просили подаяния, Краон явился ко двору с великолепной свитой, что вызвало негодование придворных. «Ха! Низкий предатель! — воскликнул герцог Беррийский, увидев де Краона, входящего в зал королевского совета. — Коварный предатель, ты заслуживаешь смерти! Из-за тебя умер мой брат. Хватайте его, да свершится правосудие!» Но никто не осмелился исполнить этот приказ из страха перед бургундскими связями Краона. Краон по-прежнему украшал собой двор Карла VI и долгое время избегал судебного преследования со стороны герцогини Анжуйской и ее сына, хотя ему и приказали вернуть сто тысяч франков.

По иронии судьбы, выйдя из Италии целым и невредимым, в Авиньоне де Куси упал с лошади и серьезно повредил ногу. Вероятно, это был сложный перелом, из-за него он почти четыре месяца был прикован к постели. На него как на вице-короля герцога Анжуйского возложили ответственность за вернувшихся из Бари ветеранов, а также за раздачу денег и проведение судебных заседаний. Вдова Анжуйского приехала в Прованс, дабы подтвердить права своего сына, и де Куси несколько раз навестил ее (очевидно, на носилках). Де Куси давал ей советы в деле Пьера де Краона и «утешал, сколько мог». Во время этих визитов он, скорее всего, встречался и говорил с автором одного из самых великих описаний XIV столетия.

Оноре Боне, бенедиктинский приор аббатства Салон в Провансе, был до некоторой степени связан с домом герцога Анжуйского. В 1382–1386 годах Боне проживал в Авиньоне, тогда он и записывал наблюдения за событиями, в которых принимал участие де Куси. Трактат «Древо сражений» представляет собой размышления о праве на войну и о ее неизбежных моральных и социальных последствиях. Цель написания этой книги, по словам Боне, состояла в попытке найти ответ на причины «великих возмущений и злодеяний» его времени. На вопрос «Может ли мир прожить без столкновений?» Боне отвечал без обиняков: «Нет, не может».

«Вначале моей книги выстроил я древо печали, — писал он, — на нем можно увидеть три плода — бедствия, вызванные расколом, коих прежде не бывало; вражду между христианскими принцами и королями и горе и разногласия между общинами». Боне рассмотрел также много практических и моральных вопросов — «если кто взят в плен, будучи под началом другого, — должен ли он озаботиться выкупом за собственный счет?»; «должен ли человек предпочесть смерть бегству с поля боя»; каковы права рыцаря на вознаграждение, следует ли платить заболевшему воину и тому, кто находится в отпуске. Через всю книгу проходит главная идея — война не должна причинять вред тем, кто в ней не участвует, хотя во времена Боне все было ровно наоборот. Автор с горечью наблюдал, как «страдают бедные труженики… а ведь благодаря этим людям папа и все господа в мире получают мясо, и питье, и одежду». На вопрос, можно ли брать в плен купцов, землепашцев и пастухов со стороны врага, Боне отвечал — нет. Все пастухи и землепашцы с волами делают свое дело, так же и любой осел, мул или лошадь, впряженные в плуг, не подлежат захвату, ибо они трудятся. Причина ясна: безопасность землепашца и его скотины дает благо всем, потому что они работают на всех.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.