ГЛАВА 12 ДВОЙНОЙ АЛЬЯНС

ГЛАВА 12

ДВОЙНОЙ АЛЬЯНС

Поскольку, судя по всему, дело шло к возобновлению войны между Францией и Англией, Ангерран, по милости своей английской супруги, оказался в двусмысленном положении. Он не мог выступить против тестя, вассалом которого являлся, а с другой стороны, он был ленником собственного правителя — короля Франции.

Карл резко возражал против провозглашения независимости, на которой настаивали гасконские феодалы. Стараясь подготовить тщательно продуманное оправдание для возобновления войны, Карл попросил официального мнения видных юристов из университетов Болоньи, Монпелье, Тулузы и Орлеана. Неудивительно, что они ответили так, как и требовалось королю. Карл пригласил в Париж Черного принца с тем, чтобы тот ответил на выдвинутые против него жалобы. «Свирепо взглянув» на гонцов, принц ответил, что с радостью приедет, «только на голове моей будет шлем, и со мной за компанию явятся 60 000 человек». После такого заявления Карл тотчас объявил его нелояльным вассалом, денонсировал договор в Бретиньи и в мае 1369 года объявил войну.

По мере развития событий феодалы, служившие обоим королям, «были сильно обеспокоены… в особенности господин де Куси, ибо его это сильно задевало». Положение Ангеррана было и в самом деле затруднительным: он должен был служить обоим монархам, вступившим в войну друг с другом; вассал, по словам Боне, обязан воевать за того феодала, которому он присягнул раньше, и послать вместо себя человека, который будет воевать за другого феодала — это было хитроумное, но затратное решение. Эдуард не смог уговорить де Куси бороться против собственного короля, но было ясно, что если он станет воевать за Францию, то большие владения Ангеррана как лорда Бедфорда будут конфискованы, а возможно, и земли Изабеллы.

Первым намерением Ангеррана было уехать, отправиться за габсбургским наследием — материнскими землями, находившимся за Юрой со швейцарской стороны Эльзаса; эти земли намеревались присвоить себе кузены де Куси, австрийские герцоги Альберт III и Леопольд III. На гербе де Куси 1369 года имеется щит, разделенный на четверти австрийским оружием, сделано это в той же манере, что и герб, который разделил французским оружием король Эдуард, давая знать тем самым о своих притязаниях на французскую корону. Фигурка на гербе, без лица, около двух дюймов в высоту, необычной позой отражает гордыню, которой дышит и девиз де Куси. В отличие от типичных гербов аристократов, на которых присутствовало изображение рыцаря, мчащегося с поднятым мечом на пущенном в галоп коне, рыцарь на гербе де Куси стоит неподвижно, на нем боевое облачение, забрало опущено, он суров и строг, в правой его руке меч, опущенный на землю, в левой руке — щит. Такая редко встречающаяся фигура означала регентство или королевское происхождение, и во времена де Куси ее изображение можно было увидеть на оружии герцогов Анжуйского, Беррийского и Бурбонского. Прямая неподвижная фигура в той или иной форме, иногда в шлеме со спускающимся на плечи плюмажем, оставалась на гербах де Куси на протяжении всей его жизни.

В сентябре 1369 года с небольшой свитой из рыцарей и смешанным отрядом воинов из Пикардии, Бретани и Нормандии де Куси въехал на имперскую территорию Эльзаса. Примерно в это же время Изабелла вернулась в Англию с дочерьми, то ли для того, чтобы защитить свои средства, то ли чтобы проститься с матерью, умиравшей в Виндзоре, а может, и по обеим этим причинам. Смерть доброй королевы Филиппы в августе 1369 года имела историческое значение, она заставила Фруассара вернуться во Францию, к французским покровителям (одним из которых был де Куси) и к французскому взгляду на развивающиеся события.

В Эльзасе де Куси заключил договор с графом Монбельяром на сумму в 21 000 франков, эти деньги понадобились ему для борьбы с Габсбургами. В обращении к жителям Страсбура и Кольмара он опроверг какие-либо враждебные намерения относительно этих городов и сообщил о своем праве на наследство. Как свидетельствуют факты, обращение де Куси было отвергнуто. Некоторые говорят, что австрийские герцоги переманили графа Монбельяра на свою сторону, другие утверждают, что 30 сентября Карл V срочно вызвал де Куси к себе — король хотел, чтобы Ангерран принял участие в войне против Англии. Де Куси, должно быть, объяснил королю причину, вынудившую его держать нейтралитет, во всяком случае, в следующие два года о нем ничего не слышно, за исключением единственной ссылки.

Эта ссылка находит де Куси в Праге. Судя по документу, датированному 14 января 1370 года, он послал 40 фунтов стерлингов из своих английских доходов сенешалю, канонику де Роберсару. Поездка в Прагу была естественным способом добиться императорского влияния на Габсбургов в деле о наследстве. Позже Фруассар поведает, что де Куси часто жаловался императору на нарушение своих прав, и тот признавал правоту Ангеррана, однако не мог «выдворить герцогов из Австрии, потому что они там находились под сильной вооруженной охраной».

После документального пробела длиною в двадцать два месяца мы наталкиваемся на письменное свидетельство, судя по которому де Куси находится в Савойе. Вместе со своим кузеном «зеленым графом» он выступал против нескончаемой толпы противников этого аристократа. В 1372–1373 годах они оба на службе у папы воевали против Висконти.

Со времен падения Римской империи и переезда папского престола в Авиньон в высококультурной Италии воцарился политический хаос. В итальянских городах процветали искусства и торговля, сельское хозяйство развивалось там быстрее, чем в других странах; итальянские банкиры наращивали капиталы и захватили финансовую монополию в Европе. Тем не менее борьба фракций не прекращалась: одни хотели усиления власти императора, другие боролись за ограничение власти императора в пользу папы. Стремясь навести в стране порядок, гвельфы и гибеллины превратили Италию в страну деспотов. Города-государства, некогда выступавшие за республиканскую автономию, стали жертвами Малатесты и Висконти, управлявшими по праву силы, а не по праву рождения. Угодливую по отношению к тиранам страну — за исключением Флоренции, а также Венеции, являвшейся независимой олигархией, — Данте сравнивал с распутницей и с рабыней. Ни один народ, кроме итальянцев, не говорил так много о создании и объединении государства и при этом ничего не делал.

Из-за подобной обстановки в Италии нашли применение своим навыкам иностранные кондотьеры. Они не были связаны вассальными обязательствами и служили за деньги, кормили их войны, потому-то бандиты и продлевали последние всеми способами, а страдало при этом несчастное население. Торговцам и пилигримам приходилось нанимать вооруженную охрану. По ночам люди крепко-накрепко запирали городские ворота. Настоятель монастыря возле Сиены переезжал в город по два и по три раза в году со всеми пожитками «из страха перед этими вольными ротами». На торговца из Флоренции, проходившего мимо захваченной горной деревни, напали бандиты, и, хотя он громко кричал, звал на помощь, и деревня его слышала, никто не осмелился прийти к нему на выручку.

И все же, пусть на дорогах творятся бесчинства, а нападения становятся в порядке вещей, жизнь идет своим чередом, так же неумолимо, как пробивается из-под земли трава. Крупные морские республики — Венеция и Генуя — по-прежнему везли в Европу грузы с Востока, сеть итальянских банков деловито вела свой невидимый бизнес, ткачи Флоренции, оружейники Милана, стеклодувы Венеции, ремесленники Тосканы по-прежнему занимались делом под красными черепичными крышами.

В середине XIV века авиньонское папство отчаянно пыталось сохранить здесь влияние. Управлять срединной Италией из другой страны было фактически невозможно. Ценой таких попыток стали череда жестоких войн, кровопролитие, резня, жесткое налогообложение, чужие, ненавистные правители и возрастание вражды к папству на его же территории.

Попытка отвоевать Папскую область наткнулась на экспансию Милана под предводительством Висконти. В 1350 году он захватил Болонью и грозил превратиться в доминирующую силу в Италии. Когда папским войскам удалось вернуть Болонью, рассвирепевший Бернабо Висконти принудил священника с вершины башни провозгласить анафему папе. Не считаясь с папским авторитетом, Висконти захватывал церковную собственность и заставил миланского архиепископа преклонить пред собой колени, он запретил пастве платить налоги и иметь какие-либо отношения с курией, отказался принимать в приходы на своей территории папских назначенцев, рвал и топтал папские послания. Когда в 1363 году Бернабо проигнорировал папский приказ явиться в Авиньон, где его должны были осудить за дебоширство, жестокость и «дьявольскую ненависть» к церкви, Урбан V предал еретика анафеме и попытался организовать против него крестовый поход. Итальянцы были враждебно настроены к Авиньону, им не нравилась алчность папства, его поглощенность земными заботами и то, что оно находится на французской земле. Италия считала Урбана орудием французов и не обращала внимания на его призывы.

Гийом де Гримуар родился в Лангедоке в благородной семье. Он был истинно верующим человеком, в прошлом бенедиктинским монахом; де Гримуар искренне хотел восстановить доверие к церкви и повысить папский авторитет. Урбан сократил многочисленные приходы, поднял образовательные стандарты для священников, принял строгие меры против ростовщичества, симонии и клерикального внебрачного сожительства; запретил в курии ношение обуви с загнутыми длинными носами… Все это не внушило к нему любви даже в коллегии кардиналов. Да он и не состоял в коллегии: когда его избрали понтификом, Гийом был всего лишь аббатом церкви Святого Виктора в Марселе. Его возвышение над кандидатами более высокого ранга, включая амбициозного Талейрана-Перигора, состоялось из-за неспособности кардиналов остановиться на выборе. Должно быть, Господь подсказал им удивительную мысль — выйти за пределы собственных рядов и подыскать другого человека. По словам Петрарки, обратившегося вновь к излюбленной теме, «только Святой Дух мог заставить кардиналов подавить ревность и тщеславие и открыть дорогу папе, пожелавшему вернуть папство в Рим».

Урбан намеревался сделать это после установления собственной власти над церковью Святого Петра. Горячее желание верующих вернуться в Рим было отражением их мечты очистить церковь. Если папа разделял это чувство, то он сознавал также, что возвращение — единственное средство управления курией, и понимал необходимость покончить с тем, что остальная Европа рассматривала как подчинение французам. Было ясно, что чем дольше папство остается в Авиньоне, тем слабее будет его авторитет и тем меньше престиж в Италии и Англии. Несмотря на решительные возражения кардиналов и сопротивление короля Франции, Урбан вознамерился вернуться.

В Италии Бернабо был не единственным врагом священников. Франческо Орделаффи, деспот Италии, так ответил на отлучение от церкви: по его распоряжению на базарной площади сожгли набитые соломой чучела кардиналов. Даже Флоренция, хотя и вступавшая время от времени в союз с папством из необходимости противостоять Милану, настроена была антиклерикально и соответственно относилась к папе. Флорентийский хронист Франко Саккетти оправдал Орделаффи, покалечившего священника, по причине того, что совершил он это не из алчности и было бы неплохо для общества, если бы со всеми священниками поступали подобным образом.

В Англии говорили: «Папа римский, может, и француз, зато Иисус англичанин». Англичане все с большей неприязнью относились к тому, что папа назначал иностранцев в английские приходы, в результате чего английские деньги убегали за рубеж. Желая независимости, англичане, сами того не сознавая, уже двигались к созданию англиканской церкви.

В апреле 1367 года Урбан начал великое переселение и отплыл из Марселя под вой кардиналов, которые, как говорят, кричали вслед: «Подлый папа! Безбожный брат! Куда он тащит своих сыновей?» — словно бы Урбан увозил их в ссылку, а не наоборот. Кардиналы не желали оставлять роскошь Авиньона и менять ее на ненадежный и разрушенный Рим, и потому поначалу всего пятеро человек отправились вместе с папой. Большая часть огромной административной структуры осталась в Авиньоне.

Первой остановкой Урбана был Ливорно, где папу вышел встречать Джованни Аньелло, «одиозный и властный» правитель, дож Пизы; сопровождал его сэр Джон Хоквуд и тысяча вооруженных солдат в блестящих доспехах. Увидев их, папа задрожал от страха и отказался сойти с корабля, посчитав это неблагоприятным знаком для возвращения в Вечный город.

Над возвращением папства в Рим витал злобный дух XIV столетия. Святой отец вступил в главный город христиан, к тому времени сильно разрушенный, только после того как собрал значительную армию и огромную свиту из итальянских аристократов. Рим зависел от бизнеса папского двора. В отличие от Флоренции или Венеции, торговля, на которую город мог бы опереться, шла ни шатко ни валко. В отсутствие папы город впал в нищету и хаос, население сократилось. До «Черной смерти» в городе проживали пятьдесят тысяч человек, а теперь осталось лишь двадцать тысяч. Классические памятники были разрушены землетрясениями или небрежением, да и вандалы постарались — расхитили камни; в покинутых церквях держали скот; на замусоренных улицах стояли зловонные лужи. Поэтов, таких как Данте и Петрарка, в Риме не было, не было и «непобедимого ученого», подобного Оккаму, не было университета, такого как в Париже и Болонье, не было процветающих мастерских художников и скульпторов. В Риме была одна известная святая, Бригитта Шведская, добрая ко всем, но при этом страстно разоблачавшая продажность церковной иерархии.

Когда в 1368 году в Ломбардию явился император для заключения союза с папой против Висконти, в том усмотрели доброе предзнаменование. Однако ничего из этих усилий не вышло: вражда и соперничество возобновились. В 1369 году старинная мечта объединения с Восточной церковью казалась почти достижимой: в это время император Византии Иоанн V Палеолог приехал к Урбану в Рим, и в соборе Святого Петра состоялась величественная церемония. Иоанн надеялся получить от Запада помощь против турок в обмен на воссоединение с Римской церковью, однако надежды не оправдались: церкви не смогли договориться о правилах культа.

Напуганный новыми мятежами в Папской области и скоплением отрядов Бернабо в Тоскане, Урбан, потеряв надежду, тайком вернулся в Авиньон. Бригитта Шведская в опустевшем Риме предрекла Урбану раннюю смерть за то, что папа предал мать церквей. Через два месяца, как и король Иоанн, он скончался от неизвестной болезни. Причиной тому, возможно, было отчаяние.

При выборах преемника кардиналы решили поставить на чистокровного француза из старинной баронской семьи, бывшего кардинала Пьера Роже де Бофора. Став папой, он назвался Григорием XI. Это был набожный и скромный священник сорока одного года, его подтачивала болезнь, и он мучился от болей; считалось, что у него не хватит сил на то, чтобы справиться с опасностями, подстерегавшими в Риме. Он приходился племянником великолепному Клименту VI, сделавшему Пьера кардиналом в девятнадцать лет. У нынешнего папы не было ни властных манер дяди, ни его авторитета, ни силы характера. Кардиналы, однако, не учли преображающего эффекта верховной власти.

Как только Григорий воссел на престол, он, как и его предшественник, ощутил желание переехать в Рим. К тому, чтобы уехать из Авиньона, призывала и религиозная, и политическая необходимость — возвращение папства на исконное место. Григорию, человеку нерешительному по природе, лучше было бы вести спокойную жизнь, однако, став понтификом, он задумался о своей миссии. И все же в Италию он переехать не мог из-за угрозы, которую представлял папскому государству Висконти. Объявив войну Милану, Урбан организовал с этой целью Папскую лигу, которую Григорий и унаследовал. В 1371 году Бернабо захватил новые феоды Ватикана, поэтому необходимо было действовать.

В том же году в Пьемонт вошел «зеленый граф» — Амадей Савойский. Он собирался начать войну против одного из своих вассалов в том месте, где его земля граничила с Ломбардией. Сопровождал Амадея кузен, Ангерран де Куси, которого граф Савойский назначил наместником Пьемонта.

Зимой 1371–1372 годов Ангерран, вместе с сотней всадников, перешел через заснеженные Альпы; случилось это где-то между ноябрем и мартом. В XX веке невозможно перейти через Альпы зимой, тогда как в Средние века путешественники, с помощью горцев из Савойи, переходили через эти горы в любое время года. В отличие от своих довольно изнеженных потомков, люди средневековья меньше опасались потенциальных рисков. Монахи из местных монастырских гостиниц и деревенские жители, освобожденные от налогов за службу, следили за тем, чтобы тропы были помечены, и натягивали веревки вдоль горных хребтов. Они проводили груженых мулов и тащили путешественников на ramasse — грубом матраце, сплетенном из веток и связанном веревкой. Путешественники надевали специальные очки, шапки и капюшоны — похожие на маски, они закрывали лицо. В ноябре видели, как кардинальский обоз из 120 лошадей совершал подобный переход: лошади жмурили глаза от летящего в морду колючего снега. Весной проводники убирали тела путешественников, не справившихся с метелью или не успевших до наступления ночи к горной гостинице.

Графы Савойи осуществляли успешный контроль за альпийскими тропами. «Зеленый граф» Амадей VI был предприимчивым человеком с твердым характером, его отец и бабушка де Куси с материнской стороны были братом и сестрой. Представитель семнадцатого поколения династии, шурин королевы Франции, основатель двух рыцарских орденов, предводитель крестового похода, изгнавшего в 1365 году турок из Галлиполи и восстановивший на троне императора Византии, Амадей презирал наемников, считал их «негодяями» и «ничтожествами», но тем не менее брал на службу. При случае он не гнушался подкупать их, и они разрывали предыдущие контракты. Для операции против маркиза Салюццо в 1371 году он нанял ужасного и грубого Анакино Баумгартена вместе с его германо-венгерским отрядом, состоявшим из 1200 копий, 300 стрелков и 600 разбойников [briganti].

Де Куси вошел в Пьемонт как предводитель савойской вольной роты. Есть сообщения, что де Куси «разорил» землю Салюццо, после чего направил к Амадею гонцов с просьбой прислать людей, чтобы еще больше очистить страну. Такая тактика, побуждающая противника к сдаче, быстро увенчалась успехом. Де Куси завоевал три города, а осада четвертого спровоцировала контратаку Бернабо в пользу союзника. Амадей вступил в Папскую лигу против Висконти, что очень не понравилось его сестре Бланке, жене Галеаццо Висконти. В благодарность за то, что Амадей пообещал содержать за свой счет 1000 копий, папа назначил его главнокомандующим Папской лиги в западной Ломбардии.

В последующей борьбе противники запутались в паутине взаимоотношений, важных им самим, а не их потомкам. Их объединяли либо брак, либо вассальные отношения, либо тот или иной договор; воюющие стороны входили и выходили из альянсов или состояния вражды подобно шахматным фигурам, разыгрывающим гигантскую партию, — этим можно объяснить странный характер войны. Впоследствии войной заправляли бриганды, их ничто и ни с кем не связывало, и они переходили на сторону противника еще быстрее, чем их заказчики. Глава Мантуи начинал как член Лиги, а потом покинул папу и присоединился к Бернабо. Сэр Джон Хоквуд служил Бернабо, а потом оставил его и вступил в Лигу. Маркиз Монферра, осаждаемый Галеаццо, женился на его дочери, овдовевшей Виоланте. Амадей и Галеаццо были врагами поневоле, поскольку их связывала любовь к Бланке. Они больше боялись Бернабо, чем друг друга, а потому и пришли к взаимопониманию. Война, которую два года в Ломбардии вел Ангерран де Куси, представляла собой яму с клубком змей.

В Асти, центре савойской кампании, в августе 1372 года де Куси выступил против «белого отряда» сэра Джона Хоквуда, нанятого Висконти. Каждому человеку Хоквуда, как писал об этом Виллани, прислуживали один или два пажа, которые начищали его латы так ярко, что они «сверкали, словно зеркало, и тем самым наемники внушали еще больший страх». Во время боя лучники всегда спешивались, поручая коней пажам. Выстраивались они в круг, по двое держа копье. «Наклонив копья, они шли на врага медленным шагом, и было очень трудно разбить их строй». Виллани добавляет, что действовали они успешнее не в открытом бою, а ночью, нападая на деревни, а когда одерживали победу, то «было это, скорее, из-за трусости наших людей», а не из-за смелости противника и не из-за превосходящего морального духа.

Страдая от подагры и не имея возможности лично вступить в бой, Галеаццо назначил своего сына, 21 года от роду, номинальным командующим при осаде Асти. Джан-Галеаццо, или граф Вирту — титул этот он получил после заключения брака с Изабеллой Французской — был высоким, хорошо сложенным молодым человеком с рыжеватыми волосами и красивыми, отцовскими чертами лица, но еще большее впечатление, чем отличная внешность, производил на окружающих его незаурядный ум. Единственный сын любящих родителей был обучен искусному управлению государством, но не успел испытать себя на военном поприще. Молодого Висконти, отца троих детей, сопровождали двое охранников, которые, по приказу родителей, следили, чтобы сына не убили или не взяли в плен, а это, как они говорили, «частое явление на войне». Охранники ревностно исполняли свои обязанности и не позволили Хоквуду встретиться с Висконти лицом к лицу, и тогда Хоквуд в раздражении свернул лагерь. В результате савояры освободили город. Бернабо вполовину снизил штраф Хоквуду, и тот переметнулся к папе. Вскоре после этого Баумгартен, наемник савояров, перешел к Висконти.

Для савояров освобождение Асти пусть и не являлось блестящей военной победой, зато открывало возможность к наступлению на Милан. Джан-Галеаццо, вернувшись домой после боевого крещения, успел попрощаться с двадцатитрехлетней женой, Изабеллой Французской. Она умерла, родив их четвертого ребенка, сын пережил мать всего на семь месяцев.

Роль Ангеррана при Асти, хотя и не упомянутая в хрониках, вероятно, была значительной и, возможно, решающей, потому что папа немедленно уполномочил своего легата, кардинала Сент-Эсташа, «от имени церкви заключить договоры, союзы и соглашения с Ангерраном, господином де Куси», и назначить того командующим папским войском, которое кардинал приведет в Ломбардию. Первую выплату де Куси — 5893 флоринов — следовало провести через банкира Флоренции, ее «надлежало передать лично», а если де Куси не выполнит условия соглашения с кардиналом, он должен будет возвратить в папскую казну 6000 флоринов.

Если принять во внимание, что за копье в месяц платили 20 флоринов, вышеупомянутая сумма означает, что отряд де Куси должен был состоять из трехсот копий, а не из тысячи, как поначалу обещал папа. Триста копий — таково обычное число для отрядов того времени, количество копий в них колебалось от шестидесяти-семидесяти до тысячи, и каждое подразделение состояло из трех всадников, плюс конные лучники, пехотинцы и слуги.

В декабре папа официально назначил де Куси командующим папской армией, воюющей в Ломбардии против «сыновей проклятия». Назначение это отражало нетерпение Григория, поскольку Амадей Савойский, намеревавшийся пойти на Милан с запада, все еще находился в Пьемонте, защищая свою территорию от Висконти. Задачей де Куси было соединение с Хоквудом, служившим ныне у папы: он прибыл в Болонью после того, как переметнулся на другую сторону, и в данный момент двигался на запад, надеясь охватить Милан. Де Куси должен был проследовать вместе с ним навстречу Амадею, что завершило бы охват города.

В феврале 1373 года, заключив с Галеаццо пакт о ненападении, Амадей наконец-то вошел на миланскую территорию. Прекращению несчастливой семейной ситуации явно содействовала его сестра Бьянка — еще бы! брат разорял земли ее мужа. В соглашении Амадей пообещал не трогать территорию Галеаццо, а в ответ на это Галеаццо обязывался не помогать Бернабо, действовавшему против Амадея. Таким образом, Галеаццо вышел из войны и развязал руки Амадею, который теперь мог выступить против Бернабо, не опасаясь, что его атакуют с тыла.

К январю 1373 года де Куси соединился с Хоквудом где-то под Пармой, оттуда они двинулись на Милан. 26 февраля, когда они уже подошли к своей цели, папа вдруг предложил де Куси обеспечить появление братьев Висконти в Авиньоне в конце марта.

Григорий поддался на предложение Висконти вступить в переговоры и попал на удочку Бернабо: тот хотел выиграть время на сбор войска. Радуясь тому, что противники собираются сдаться, Григорий написал де Куси и предложил ему действовать «храбро и решительно на благо церкви Италии», а также поблагодарил Ангеррана за редкое качество — «безраздельную преданность». Два дня спустя, обнаружив, что Висконти его обманули, папа с болью воспринял тот факт, что де Куси «согласился на мирные предложения врагов церкви». Григорий распорядился впредь не выслушивать такие предложения, а исполнять свою миссию и объявить, что папа «более не намерен вести переговоры». В письмах ко всем, причастным к этой ситуации, Григорий умолял собраться с силами и исполнить поставленную задачу.

В апреле де Куси и Хоквуд перешли через реку По и добрались до горного города Монтикьяри, в сорока милях к востоку от Милана. К этому времени Амадей окружил Милан с севера и после долгой паузы, предположительно вызванной тем, что агенты Бернабо отравили его провизию, проследовал к месту, находившемуся не далее пятидесяти миль от Хоквуда и де Куси. Здесь он остановился, вероятно готовясь к защитным действиям против тысячи копий под командованием герцога Баварии — зятя Бернабо. Тот, по слухам, уже приближался.

Между поделенными пополам папскими войсками, на реке Ольо, Бернабо построил две дамбы, их можно было открыть и затопить равнину, помешав проходу противника. Чтобы не допустить охвата города, Бернабо попросил у Галеаццо подкрепления, тем самым он отомстил бы сиру де Куси и Джованни Акуто — так называли Хоквуда итальянцы. Галеаццо не мог сражаться против своего шурина графа Савойского, зато ему ничто не мешало выступить против де Куси и Хоквуда. Он отправил своего сына во главе объединенных сил, состоявших из ломбардцев и наемников Баумгартена; войско насчитывало более тысячи копий, входили в него также стрелки и большое число пехотинцев. Джан-Галеаццо вышел уверенно, поскольку знал о численности противника и о маршруте его следования от правителя Мантуи.

В Монтикьяри войско де Куси и Хоквуда насчитывало шестьсот копий, семьсот лучников и некоторое количество поспешно собранных провизионати, или крестьянских пехотинцев. Увидев, что его отряд значительно меньше по численности, де Куси передал командование Хоквуду, дескать, у того больший опыт и знание итальянских приемов ведения войны, однако последующие события покажут обратную картину — де Куси сам будет пускаться в атаку со страстью, свойственной итальянцам. При столкновении сторон «противники так теснили друг друга, что невозможно было понять, как они это выдерживают». Де Куси понес тяжелые потери и потерпел бы поражение, если бы не Хоквуд, который, по словам Фруассара, «пришел к нему на помощь со своими пятью сотнями воинов только потому, что де Куси был женат на дочери английского короля». Несмотря на тяжелые потери, они сумели отступить на вершину холма, в то время как наемники Висконти, полагая, что победа у них в кармане, разбежались по сторонам и по привычке принялись за мародерство. Наемниками всегда трудно управлять. Джан-Галеаццо был человеком неопытным, а Баумгартен либо слишком самонадеян, либо в тот момент его не было на месте. В отчетах о сражении его имя не упоминается.

Увидев свой шанс, де Куси и Хоквуд перегруппировались и устремились в атаку на Джан-Галеаццо. Спешившегося молодого человека, без шлема и с выбитым из руки копьем, спасли храбрецы из миланского войска: они прикрыли отступление Галеаццо с поля боя, но потерпели поражение, прежде чем наемники успели собраться. Поражение противника было неожиданным: более слабая папская армия одержала победу и, празднуя успех, унесла с поля боя знамена Висконти и захватила двести пленников, включая высокородных ломбардцев, что сулило получение богатого выкупа. Папа назвал эту победу чудом, известие о сражении быстро донеслось до Франции и покрыло де Куси нежданной славой. В маленьком мирке его времени легко можно было обрести славу, но гораздо важнее было то, что он узнал: де Куси никогда больше не пускался в отчаянную атаку, что было свойственно французским рыцарям.

В военном отношении Монтикьяри имело не слишком большое значение. Это место было удалено от Савойи, а обессиленная, потрепанная армия де Куси и Хоквуда не могла туда прорваться и, к большому разочарованию папы, отступила в Болонью. Понтифик все просил войти в Савойю и уничтожить Бернабо, этого «сына Белиала». Папа пообещал Хоквуду, что припоздавшие выплаты вскорости прибудут, и осыпал де Куси комплиментами, писал о его «преданности и осторожных, здравых суждениях, о его необыкновенной честности и знаменитом благоразумии». Признавая его «решительность и предусмотрительность, проявленную в сражениях», в июне папа вновь назначил де Куси командующим своим войском. Хоквуд, опиравшийся только на силу, не намерен был действовать бесплатно, тем более что его люди, не получившие денег, стали бунтовать. Проходя через Мантую, они учинили такой разбой и разгром, что правитель Мантуи пожаловался папе, и Григорий, в свою очередь, попросил де Куси удержать «силы церкви» от дальнейших беспорядков. Опасность, если не ирония того, что для возвращения папского авторитета пришлось воспользоваться услугами бандитов, стала очевидной.

Граф Савойский с боем прорвался по узкой тропе и соединился с де Куси и Хоквудом в Болонье, откуда все они в июле снова двинулись на запад. Наемники в Модене вызвали возмущение у горожан, и папа почти со слезами упрашивал де Куси утихомирить народ, тем паче что Модена принадлежала к Папской лиге. В августе 1373 года папские войска дошли до Пьяченцы и стали осаждать город, но Амадей заболел, и боевой дух выветрился. Сильные ливни, разлившиеся реки, нападения войска Бернабо и отсутствие энтузиазма свели все преимущество на нет.

Де Куси, командовавший дезорганизованным и скомпрометированным войском, понимал, что у папской войны нет будущего. Он обратился к папе за разрешением на отпуск, сославшись на долгую разлуку с женой и детьми, и указал, что ему необходимо привести в порядок дела в пострадавшей от войны Франции.

23 января 1374 года Григорий великодушно разрешил де Куси отпуск и вновь наградил его льстивыми словами — упомянул о его верности, преданности, решительности, «высокой честности», не забыл и о других достоинствах, которыми «небеса наградили» де Куси. Папа догадывался, что де Куси уходит насовсем, и переизбытком лести прикрывал отсутствие денег, которые еще много лет спустя не поступали из папской казны.

Отъезду де Куси, возможно, поспособствовало возвращение в 1373–1374 годах в Италию и южную Францию «Черной смерти». Под влиянием чумы военные усилия Григория увяли. Измученный болезнью Амадей заключил сепаратный мир с Галеаццо и покинул папу, но его собственные интересы в Пьемонте были сохранены. Галеаццо, в свою очередь, опасаясь, что политика Бернабо приведет к разрушению, равно готов был отделиться от своего брата. Бернабо, говорят, так был взбешен заключением мира с Савойей, что попытался убить свою невестку Бьянку, способствовавшую этому договору. Принужденный папой к миру, он с помощью подкупа папских советников добился выгодных для себя условий в договоре, заключенном в июне 1374 года. Ни одна сторона ничего в этой войне не добилась, потому что никто, кроме папы, не сумевшего осуществить свое затаенное желание, не сражался ни за что фундаментальное, а война — слишком неприятное и дорогое занятие, чтобы заниматься им без причины.

Джан-Галеаццо оказалось достаточно его второго поражения. Он больше никогда не брал на себя роль командующего. Искусный политик, приведший империю Висконти к пику могущества, Джан-Галеаццо оставался меланхоличным человеком; возможно, его угнетала неспособность управлять без обмана и жестокости, такому настроению способствовали и семейные трагедии. После потери жены и младенца сына его старший сын умер в возрасте десяти лет, а второй сын — в тринадцать; с Галеаццо осталась только обожаемая им дочь, которой тоже уготована была несчастливая судьба.

Когда пришла третья волна чумы, распространение заразы встретили в большей готовности, хотя вряд ли кто стал лучше понимать природу заболевания. Бернабо приказал каждую жертву выносить из города в чистое поле и оставлять там либо умирать, либо выздоравливать. Любой человек, ухаживавший за чумным пациентом, должен был находиться десять дней в карантине; священников под угрозой смерти обязали присматриваться к пастве в поиске симптомов и сообщать о них в специальную комиссию; человек, занесший болезнь в город, приговаривался к смерти и конфискации имущества. Венеция не пускала к себе корабли, если подозревала, что они разносят инфекцию вместе с блохами и крысами. Но предосторожности, хотя и благоразумные и оправданные, не могли остановить разносчиков заразы. В Пьяченце, там, где де Куси остановил войну, умерла половина населения, а в Пизе, где эпидемия длилась два года, умерли четверо из каждых пяти детей. Самой знаменитой смертью 1374 года стала смерть Петрарки в возрасте семидесяти лет, но умер он не от чумы. Поэт мирно сидел в кресле, положив голову и руки на стопку книг. Его старинный друг Боккаччо, больной и расстроенный, последовал за ним на следующий год.

В долине Рейна, не затронутой чумой, распространялась новая зараза, известная как «безумная пляска», иначе хорея. Возникла ли она из-за несчастий и бездомности, вызванных в том году весенним половодьем Рейна, либо оказалась спонтанным проявлением тревожного времени, истории неизвестно, зато современники не сомневались в причинах. Они считали себя одержимыми демонами. На улицах и в церквях они собирались в кружок и плясали часами, подпрыгивая и визжа, выкликали демонов по имени, просили, чтобы те их не мучили, или кричали, что видят Христа, Деву Марию или раскрывшиеся небеса. Устав, они падали на землю, катались по ней и стонали, словно в агонии. Эта мания распространилась на Голландию и Фландрию, плясуны являлись с венками на голове, двигались толпой, переходили с места на место, словно флагелланты. В основном, это были бедняки — крестьяне, ремесленники, слуги и попрошайки, большую часть составляли женщины, особенно незамужние. За плясками часто следовали сексуальные оргии, однако главной целью таких действ являлось изгнание дьявола. В агонии тех времен люди чувствовали присутствие демона, и в их мозгу ничто так четко не указывало на происки Сатаны, как мода на туфли с длинными загнутыми носами, осуждение которых они столь часто слышали в церкви. Люди усматривали в этой обуви нечто слегка безумное, отмеченное печатью дьявола.

И плясуны, и флагелланты враждебно относились к церкви. В стремлении подавить сумасшествие священники устраивали множество экзорцизмов, а народ завороженно наблюдал процесс изгнания бесов. Людей призывали молиться за страдальцев. Через год сумасшествие исчезло, хотя и в следующие два столетия оно нет-нет да и появлялось снова. Какова бы ни была его причина, это явление свидетельствовало о растущем подчинении сверхъестественному, на что обратил внимание и папа. В августе 1374 года он объявил право инквизиции на вмешательство в суды над колдунами, с этих пор такие суды считались уголовным преступлением. Поскольку колдовство вершилось с помощью демонов, Григорий объявил подобные дела юрисдикцией церкви.

По возвращении домой де Куси обнаружил, что его страна впервые за тридцать лет получила преимущество в войне. У Франции появился король, пусть и не главнокомандующий, зато целеустремленный лидер, заботившийся о восстановлении территорий, изувеченных войной. Пока де Куси был в Италии, Англия потеряла большую часть «заморских» территорий и трех своих великих солдат — сэра Джона Чандоса, капталя де Буша и Черного принца. Если бы де Куси был здесь в период восстановления страны, а не оказался «нейтрализован» своим английским браком, он вполне мог бы играть главную роль, которая без него досталась Дюгеклену. Как бы там ни было, Карл V, постоянно стремившийся завоевать поддержку важнейших баронов, тотчас попытался приблизить к себе де Куси. Он даровал ему титул «сир», а в те времена этот титул ценился почти как титул короля или принца.

Едва Ангерран вернулся, король тотчас вызвал его к себе. Карл устроил обед в честь де Куси и расспросил о новостях папской войны. Из Парижа Ангерран поехал домой, к жене, «и если они широко отметили это событие, то у них на то была важная причина», заметил Фруассар, «ибо они давно не видели друг друга». За супружеским воссоединением последовало торжественное чествование: в ноябре 1374 года Карл V назначил де Куси маршалом Франции и послал к нему рыцаря с королевским стягом; рыцарь доставил Ангеррану знак отличия. Поскольку де Куси по-прежнему был связан двойным вассальством, он вынужден был отклонить маршальский жезл. Тем не менее в августе 1374 года король положил де Куси ежегодное жалование в шесть тысяч франков, первую выплату из которого в размере тысячи франков Ангерран получил уже в ноябре.

Нежелание де Куси участвовать в войне, отъезд из Франции и стойкий нейтралитет заслужили Ангеррану в дальнейшем уважение обеих сторон, и такое поведение защитило его имения от английских атак. В 1370 году, во время набега Ноллиса на Пикардию, «земля господина де Куси осталась нетронутой, ни один мужчина и ни одна женщина не лишились имущества ни на экю, если они говорили, что имущество это принадлежит господину де Куси». Если крестьян грабили, а потом узнавали, кто они такие, деньги им возвращали в двойном размере. Один французский рыцарь, шевалье де Шан, совсем не по-рыцарски воспользовался этим «иммунитетом» и в 1373 году, во время грабежей в Пикардии, стал носить знамя с гербом де Куси. Англичане при виде знамени страшно удивлялись и говорили: «Как случилось, что господин де Куси прислал сюда людей против нас, ведь он наш друг?» Однако они были так уверены в его благородстве, что поверили в знамя и землю его не тронули — «не сожгли и не нанесли никакого другого ущерба».

Стратегия Карла сводилась к тому, чтобы по возможности избегать крупного сражения, но при этом он посылал отряды в каждое уязвимое место, главным образом в Аквитанию. В 1369 году он отправил Дюгеклена в Испанию с целью вернуть Кастилию в качестве союзника. Результат был впечатляющим: «в великой и яростной баталии» возле Толедо два брата — дон Энрике и король Педро — бились врукопашную, пока Педро не пленили. Фруассар всегда предпочитает благородную версию, но, согласно испанскому хронисту, вероятно, лучше информированному, пленение произошло не столь благородно. Окруженный и запертый в замке, Педро предложил Дюгеклену за свое освобождение шесть феодов и двести тысяч золотых дублонов. Притворившись, что согласен, Бертран осторожно вывел короля и тотчас сдал его Энрике. Увидев брата, «Педро взялся за нож и, не задумываясь, зарезал бы Энрике», если б не проворный французский рыцарь: тот схватил Педро за ногу, перевернул его вниз головой, и тогда Энрике убил его кинжалом и вернул свою корону.

Для Франции результат оказался бесценным: она получила сильную кастильскую флотилию, а вот в Англии усилился страх перед иноземным вторжением. Впоследствии на Англию валилась одна неудача за другой. Черный принц страдал от инфекционной дизентерии, распространившейся среди англичан и гасконцев, а в его случае болезнь осложнилась водянкой. С распухшими ногами, «ослабевший, он едва мог сидеть на лошади», затем он стал еще тяжелее и слабее, уже не смог забираться на коня и слег в постель. Бога войны, человека действия и невероятной гордости, в 38 лет свалила унизительная болезнь, это было ужасно, тем более что ситуация становилась все хуже. Принц был в бешенстве, но прежде чем события дошли до трагической кульминации, произошло еще одно неприятное событие.

В патриотическом порыве французские аристократы требовали корону, возвращали отобранные замки, формировали маленькие отряды из 20, 50 или 100 человек и отвоевывали города и крепости на уступленных территориях. В одной из таких схваток в начале 1370 года в Люссаке, межу Пуатье и Лиможем, сэр Джон Чандос, сенешаль области, с отрядом примерно триста человек, схватился с французским отрядом на горбатом мосту над рекой Вьеной. Спешившись, он пошел навстречу противнику «в окружении своих людей, неся перед собой знамя вместе с дощечкой с его именем поверх герба». Он поскользнулся на земле, покрытой утренней росой, упал, и вражеское копье ударило его в переносицу и дошло до мозга. Чандос не видел, откуда наносится удар, так как потерял глаз с этой стороны. По непонятной причине он не опустил забрало. Его люди рассвирепели и отбили врага; после кровопролития они залились слезами со всей искренностью средневековых эмоций. Собравшись вокруг бесчувственного тела своего командира, «они ломали свои руки и рвали на себе волосы», восклицая: «Ах, сэр Джон Чандос, цвет рыцарства, да будет проклят тот, кто выковал копье, что ранило тебя и подвергло опасности твою жизнь».

Чандос умер на следующий день, так и не придя в сознание, и английские рыцари в Гиени говорили, что «теперь они потеряют все по обе стороны моря». Архитектор и тактик английских побед при Креси, Пуатье и Нахере, Чандос был величайшим командиром своей страны, если не обеих стран. Хотя противник радовался потере врага, некоторые французские сеньоры также оплакивали Чандоса по интересной причине: они считали, что это — общая потеря. Чандос, — говорили они, — «был мудр и полон различных планов, и он бы нашел какие-нибудь средства, дабы установить мир между Францией и Англией». Даже рыцари жаждали мира.

Спустя несколько месяцев война для Черного принца вступила в завершающую фазу. Из рук его выскальзывали целые территории, отвоеванные отрядами под командованием Дюгеклена и герцога Анжуйского. Политика Карла, направленная на мирные переговоры с городами и знатью, в августе 1370 года помогла вернуть Лимож, епископ которого, хотя и давал клятву верности Черному принцу, легко позволил выкупить себя герцогу Беррийскому, правителю центрального региона. Магистраты и горожане с радостью шли навстречу, поскольку их освобождали на десять лет от акцизных сборов. Над городскими воротами Лиможа был поднят флаг с геральдической лилией, и после торжественной церемонии герцог уехал, оставив гарнизон в сто копий, слишком маленький, чтобы предотвратить то, что последовало.

Взбешенный Черный принц поклялся, что заставит город дорого заплатить за предательство, и решил подать пример, чтобы впредь всем было неповадно. Прикованный к носилкам, он возглавил сильную армию, в которую вошли двое его братьев и лучшие рыцари. Все двинулись на Лимож. Саперы подкопались под стену, подперли свод деревянными столбами и подожгли, что вызвало обрушение части стены. Солдаты ворвались в проем, блокировали выходы из города и устроили резню, невзирая на пол и на возраст. «Всхлипывая от ужаса», люди падали на колени перед носилками принца, просили пощады, но он был «так разъярен в своей жажде мести, что никого не слушал», и горожане погибали под ударами мечей. Несмотря на приказ не жалеть никого, впрочем, некоторых знатных людей, которые могли заплатить выкуп, взяли в плен, в том числе и епископа, на которого принц бросил злобный взгляд и поклялся отрубить ему голову. Тем не менее брат принца, Иоанн Гентский, договорился с епископом, и тот уехал в Авиньон, где и поведал о страшном событии.

Рыцари, наблюдавшие со стороны или принимавшие участие в резне, не отличались от тех, кто столь искренне оплакивал Чандоса, ибо открытому проявлению эмоций в XIV веке не мешала нечувствительность к боли и смерти. Чандоса оплакивали потому, что он был одним из них, в то время как жертвами Лиможа были посторонние рыцари. К тому же жизнь не столь уж ценна; ведь, в конце концов, что такое тело? — мертвечина, временно пребывающая на земле, земное существование — всего лишь остановка на пути к вечной жизни.

В наказание Лимож, как и было заведено, разграбили и сожгли, а его укрепления разрушили до основания. Хотя кровавая месть, распространившаяся по Франции, на какое-то время приглушила сопротивление, в сердцах французов поселилась ненависть к англичанам, которая через пятьдесят лет породит Жанну д’Арк.

Героя поджидал мстительный ответ в Лиможе. Будучи не в силах управлять, принц передал власть в Аквитании Иоанну Гентскому, в это же время ему пришлось пережить страшный удар — смерть старшего сына Эдуарда, шести лет от роду. В январе 1371 года принц покинул Бордо и больше не вернулся во Францию. С женой и вторым сыном Ричардом он уехал домой, где прожил беспомощным инвалидом еще шесть лет.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.