ГЛАВА 7 ОБЕЗГЛАВЛЕННАЯ ФРАНЦИЯ: ПОДЪЕМ БУРЖУАЗИИ И ЖАКЕРИЯ

ГЛАВА 7

ОБЕЗГЛАВЛЕННАЯ ФРАНЦИЯ: ПОДЪЕМ БУРЖУАЗИИ И ЖАКЕРИЯ

Раздраженное вечной анархией в государственном казначействе и продажностью королевских министров, третье сословие, воспользовавшись тем, что Франция осталась без короля, решило установить свой контроль над государственными делами. Тому представилась и возможность, когда 13 октября 1357 года в Париже были созваны Генеральные Штаты, с помощью которых Карл, сын Иоанна, надеялся раздобыть средства для защиты страны. Униженный и напуганный поражением в битве при Пуатье, дофин Карл, обращаясь к восьмистам делегатам, сообщил о позорном исходе битвы и попросил Генеральные Штаты выделить необходимые средства для отпора захватчикам. Но и Карла и выступавшего вслед за ним канцлера Пьера де ла Форе буржуа, главные кредиторы государственных нужд, выслушали прохладно. В результате, после избрания Комитета восьми, члены этого комитета попросили принца поговорить с ними приватно, полагая, что без советников Карл пойдет на уступки и согласится принять условия, на которых Генеральные Штаты готовы выделить деньги.

Главной фигурой в Комитете восьми являлся Этьен Марсель, выборный старшина парижских купцов, богатый торговец мануфактурой. Еще в 1355 году Этьен Марсель принимал самое деятельное участие в работе Генеральных Штатов, когда это сословно-представительное собрание выразило недоверие правительству Франции. Марсель был представителем торговых магнатов третьего сословия, крупных предпринимателей, которые за последние двести лет добились такого же влияния в обществе, как аристократия и высшее духовенство, хотя и уступали им в статусе.

От лица Генеральных Штатов Этьен Марсель потребовал сместить семерых наиболее известных своей продажностью королевских министров, конфисковать их имущество и запретить им пожизненно заниматься государственными делами. Вместо королевских министров Марсель предложил учредить Комитет двадцати восьми, состоящий из двенадцати высокородных людей, двенадцати буржуа и четырех лиц духовного звания. После избрания этого комитета Генеральными Штатами полагалось, что представительное собрание согласится на предоставление денег для защиты страны. Последним условием, которое вообще-то не стоило бы выдвигать, стало освобождение из тюрьмы Карла Наваррского.

Это требование имело свою подоплеку: получив свободу, Карл Наваррский превратился бы в постоянный источник опасности для дофина, и, кроме того, среди лиц, выступавших за немедленные реформы, у него был сторонник, такой же заговорщик и интриган, как и он сам. Этим человеком являлся Робер Лекок, епископ Лана, церковник из буржуазии и превосходный оратор, вошедший при Иоанне в Королевский совет. Для XIV столетия у него была большая библиотека из семидесяти шести книг, включая восемь томов по каноническому и гражданскому праву и семь сборников проповедей, помогавших ему оттачивать ораторское искусство. Став епископом Лана, он помог Иоанну примириться с Карлом Наваррским, которому нисколько не уступал в тщеславии. Лекок намеревался стать канцлером и питал ненависть к королю, не предоставлявшему ему эту должность, да и к самому канцлеру, занимавшему, как он полагал, его место.

Дофин Карл, хотя и хилый на вид, имел твердый характер и недюжинный ум, который помогал ему в трудные времена. Он вел довольно скромную личную жизнь, хотя современники приписывали ему отцовство двух сыновей, рожденных вне брака в годы юности Карла. По слухам, он и сам был внебрачным ребенком. На Иоанна Карл внешне не походил. Вынужденный принять на себя управление государством после пленения короля, Карл, по рекомендации королевских советников, отклонил требования Комитета восьми и повелел тому распуститься, после чего из предосторожности покинул Париж. Отказавшись прекратить свою деятельность, Комитет восьми собрался на следующий день после отъезда Карла и выслушал пламенную речь Робера Лекока, который осудил дурное управление государством и высказался за проведение необходимых реформ. В частности, он сказал: «Позор тому, кто не задумывается о будущем государства. Сейчас самое время о нем подумать». В то время ограничение прав французской монархии было вполне возможным. Если бы сторонники подобной реформы сплотились так же, как английские бароны в 1215 году, мог бы случиться французский Раннимид и французская Хартия вольностей, — но они разделились на группировки.

Верхушка третьего сословия — промышленники, купцы, юристы, чиновники — не имела ничего общего с рабочими и ремесленниками, кроме незнатного происхождения. Вместе с тем представители верхов третьего сословия старались влиться в ряды дворянства. Они одевались на манер знатных людей, перенимали их обычаи и привычки, а добившись цели, получали и завидную привилегию: переставали платить налоги. У Этьена Марселя был дядя, который платил в Париже самые большие налоги, а вот его сын, взвесив все «за и против», купил дворянство за пятьсот ливров. Тесть и шурин Марселя, Пьер и Мартин Дезессары, обогатились и получили дворянство на службе у Филиппа Красивого и Филиппа VI. Как поставщики французской короны, они и подобные им люди поставляли короне продовольственные и промышленные товары, драгоценности, книги, предметы искусства, неизменно наживаясь на этом. Когда дочь Пьера сочеталась браком с Марселем, отец дал за ней сказочное приданое — три тысячи экю.

Дворяне и духовенство возмущались королевским благорасположением к состоятельным буржуа и завидовали богатству людей из чуждой, «посторонней» среды. Знать особенно ненавидела финансовых чиновников, занимавшихся сбором налогов: «они разъезжали по Франции с показной пышностью, на глазах богатели, выдавали своих дочерей за дворян, скупали земли бедных рыцарей за бесценок… и зачисляли на свою доходную службу родственников, число которых росло день ото дня».

Знатные люди и буржуа относились с неприязнью друг к другу, хотя те и другие занимались предпринимательством. Но когда капитализм поднялся благодаря банковскому и кредитному делу, он стал более респектабельным. Бытовавшая теория не склонного к стяжательству общества прекратила существование, а накопление избыточного богатства перестало считаться постыдным явлением, превратившись в благое дело. В новой версии «Романа о Лисе», именовавшейся «Переделанный Ренар», богатые буржуа «живут на манер знатных людей, носят изысканные одежды, держат чистокровных верховых лошадей, занимаются соколиной и ястребиной охотой. Когда вассалы того или иного сеньора присоединяются к войску, буржуа нежатся в своих постелях; когда вассалы, рискуя жизнью, сражаются с неприятелем, буржуа устраивают увеселительные прогулки».

Этьен Марсель, выборный старшина парижских купцов, был наделен в Париже административными, фискальными, полицейскими и судебными полномочиями. В его ведении находились некоторые судебные разбирательства, надзор за городскими мостами и улицами, городская полиция, сбор налогов и снабжение города продовольствием. Все эти функции он выполнял при содействии четырех заместителей и совета из двадцати четырех церковников и мирян. Он занимал служебное помещение в здании парижской тюрьмы Шатле, на правом берегу Сены, у Большого моста, ведущего на остров Ситэ. Поблизости от Шатле, на Гревской площади, находилась ратуша, место скопления безработных, приходивших туда в надежде найти работу.

Город, находившийся под управлением Этьена Марселя, занимал пространство (согласно современным ориентирам) от Больших бульваров до Люксембургского сада и от Бастилии до дворца Тюильри. На острове Ситэ, помимо собора Парижской Богоматери, находились лечебница Отель-Дье и королевский дворец, построенный Людовиком IX Святым. На правом берегу Сены располагались дома состоятельных парижан, базар, различные лавки и магазины, а на левом берегу Сены доминировал Парижский университет.

В 1292 году в Париже насчитывалось 352 улицы, 10 площадей и 15 церквей. В середине XIV столетия Париж населяли 75 000 жителей. Главные улицы города имели булыжную мостовую и были довольно широкими: по ним могли двигаться два экипажа в ряд. Другие улицы были узкими, грязными и зловонными, со сточной канавой посередине. Мусор выносили на улицу и сваливали кучами у дверей, пока не вывозили на городскую помойку. На узких улицах при встречном движении вьючных животных с корзинами по бокам или торговцев с тележками возникали заторы, которым способствовали столбы с рекламными вывесками. Реклама в Париже местами имела внушительные размеры. Зубодеры представляли свое искусство огромным зубом размером с кресло, а перчаточники — перчаткой, в каждом пальце которой мог разместиться младенец.

Днем на парижских улицах было шумно: торговцы превозносили свои товары, погонщики мулов требовали, чтобы им освободили дорогу, лошади ржали, общественные глашатаи знакомили парижан с последними новостями. В Париже под началом Марселя состоял целый штат красноречивых глашатаев, которые на перекрестках улиц и площадях зачитывали городские постановления, оповещали о ярмарках, о выставленных на продажу домах, о потерявшихся детях, о свадьбах и похоронах. Когда распродавался винный погреб французского короля, глашатаи в течение двух дней оповещали народ о распродаже. Когда кто-нибудь из значительных лиц умирал, глашатаи, звеня в колокольчики, ходили по улицам и вещали: «Проснитесь, спящие. Помолитесь Господу, чтобы Он простил вам ваши грехи. Мертвые не имеют возможности говорить. Помолитесь за упокоение души умершего».

Парижские торговцы, мастеровые, ремесленники трудились в определенных кварталах: мясники и дубильщики в Шатле, менялы, ювелиры и торговцы мануфактурой на Большом мосту, писцы и торговцы пергаментом и чернилами — на левом берегу Сены вблизи университета. В открытых лавках и мастерских работали пекари, мыловары, торговцы рыбой, шляпники, столяры-краснодеревщики, гончары, прачки, цирюльники, вышивальщицы, скорняки. Ниже мастеровых и ремесленников по своему положению в обществе стояли поденщики, носильщики и прислуга. Простолюдинов называли, исходя из их личных качеств или места происхождения: Робер Ле Гро (толстяк), Рауль Ле Пикар (пикардиец), Изабод’Отр-мер (заморская), Готье Ор-дю-Сан (сумасброд).

В каждом квартале города имелась общественная баня с горячей или теплой водой. В 1292 году в Париже насчитывалось двадцать шесть бань. В них не пускали проституток, бродяг и больных проказой. Ночью бани были закрыты, а с рассветом слышались громкие голоса зазывал:

Эй, народ, бегом к нам в баню!

У нас каждый чистым станет.

У нас горячая вода.

Я не вру. Скорей сюда!

В Парижский университет стекались студенты со всей Европы. Студенты имели ряд привилегий и, согласно одной из них, были подсудны лишь королю, в результате чего их проступки и преступления оставались, как правило, безнаказанными. Жили студенты скудно, снимая жилье в бедных домах на окраине города. Занимались они в холодных аудиториях, освещенных всего двумя свечами. Их вечно обвиняли в дебоширстве, кражах, изнасилованиях и «во всех других богопротивных поступках».

Парижский университет обладал превосходной библиотекой, насчитывавшей около тысячи книг. Хорошей библиотекой мог похвастаться и собор Парижской Богоматери, а в самом Париже было около тридцати книжных лавок. «В Париже великое обилие книг на любой, даже исключительный вкус, — восторженно писал англичанин, путешествовавший по Франции. — Сколь могучий поток удовольствия застилает твое сердце, когда ты посещаешь Париж, земной рай».

Вода поступала в город с холмов на северо-востоке Парижа, подаваясь по каналам в общественные источники. Продовольствие привозили в Париж большей частью на лодках и продавали на базаре или с прилавков на улицах. На папертях неизменно сидели нищие в ожидании подаяния. По городу бродили нищенствующие монахи, прося хлеб для своего ордена и для бедняков, попавших в тюрьму. На площадях менестрели выступали с сатирическими рассказами или исполняли баллады.

В дневное время в Париже царствовала великая разноцветность одежд; особое внимание привлекали темно-красные, зеленые и пестрые одеяния знати, священнослужителей и состоятельных буржуа. При заходе солнца раздавался вечерний звон, работа заканчивалась, лавки закрывались. В восемь часов вечера звучал колокол Ангелус, и город погружался во тьму. Лампами освещались лишь перекрестки улиц, да еще в церквях и соборах ниши со статуями святых. По воскресеньям парижане не работали, все посещали церковь, потом простолюдины веселились в тавернах, а богатые буржуа проводили время в своих усадьбах. По праздникам парижане устраивали застолья на воздухе, у дверей своих домов. Дома, узкие и высокие, наполовину деревянные, наполовину каменные, стояли рядом друг с другом. Некоторые дома знатных людей и состоятельных буржуа — с высокими стенами, бельведерами и башенками — напоминали небольшие укрепленные замки. Имена владельцев некоторых домов можно было узнать по гербу, красовавшемуся на входной двери. Улицы не имели названий, и искать нужный дом можно было часами.

Интерьеры домов знатных людей украшались фресками, гобеленами и коврами, а вот мебели было мало. На кроватях не только спали, но и сидели. Даже короли принимали послов, восседая на застланной покрывалом кровати. Простые люди пользовались скамейками. Комнаты в богатых домах освещали свечи в настенных подсвечниках и камины. В домах людей со средним достатком камин считался великой роскошью. Помимо камина, дома отапливались кухонными печами, а ложась спать в холодное время года, люди обкладывались грелками с теплой водой. В XIV веке, пожалуй, имелись уже технические возможности улучшить домашнее отопление, но человек нередко пренебрегает комфортом.

Летом полы в жилых помещениях устилали ароматными травами, а в другие времена года — тростником и соломой. Такие покрытия загрязнялись, в них порой заводились блохи, так что в богатых домах их меняли четыре раза в году, а в бедных — раз в год. Зажиточные купцы перед званым обедом устилали полы фиалками и другими цветами, а стены и стол украшали зеленью, купленной на базаре. Комнат в домах было мало; слуги проводили ночь, где придется. Даже в больших домах гости нередко спали в той же комнате, что и хозяева. В «Рассказе священника» Чосера два студента из Кембриджа, устроившись на ночлег в доме мельника и оказавшись с его домашними в одной комнате, воспользовались благосклонностью жены и дочери хозяина дома.

Этьен Марсель старался поднять третье сословие — от поденщика до богатого предпринимателя и купца — на борьбу с дофином. Чтобы заставить того пойти на уступки, Марсель стал активно подбивать народ на возмущение. Когда Карл попытался провести новую девальвацию денег, вызвав негодование парижан, Марсель призвал все гильдии города прекратить работу и вооружиться. Вынужденный пойти на попятный и оставшийся без средств, Карл вернулся в Париж и снова созвал Генеральные Штаты.

На сессии этого собрания, состоявшейся в феврале-марте 1357 года, все ранее предлагавшиеся реформы были включены в Великий ордонанс, законодательный акт, выработанный под руководством Марселя и ставший «хартией вольностей» французского третьего сословия. В этом документе, к слову сказать, воплотились в жизнь чаяния Амброджо Лоренцетти, художника из Сиены, за несколько лет до того создавшего фреску «Плоды доброго управления», в которую он вложил свои представления о мирной счастливой жизни: в изображенном им городе жители старательно и плодотворно трудятся, а военные (на фреске вооруженные всадники) мирно уживаются с ними.

Великий ордонанс не предусматривал учреждения нового государственного устройства, а преследовал гораздо более узкие цели: ограничить королевскую власть, расширить права Генеральных Штатов (в частности, предоставив этому собранию право периодически собираться по собственному почину) и образовать Большой правительственный совет в составе тридцати шести членов с одинаковым представительством всех сословий.

Великий ордонанс, в частности, предписывал отстранить от должности королевских советников, а от членов нового Большого совета требовал «отказаться от привычек своих предшественников поздно приходить на работу и трудиться с прохладцей». Согласно предписанию Великого ордонанса, рабочий день всех должностных лиц должен был начинаться «с восходом солнца», им следовало платить высокое жалование, но штрафовать за недосмотры в работе и нерадивость. В других статьях Великого ордонанса говорилось о возможности девальвации денег лишь после согласования этого непростого вопроса с Генеральными Штатами, об уменьшении расходов на содержание королевской семьи, о необходимости ускорить судебные разбирательства, о запрещении заниматься предпринимательством провинциальным судебным приставам, о призыве на военную службу лишь при определенных условиях, о запрещении знатным людям покидать страну без специального разрешения, о запрете внутренних войн, о невозможности конфискации земель бедняков без денежной компенсации и о праве жителей деревень иметь оружие для защиты от грабителей и разбойников. Наконец, Генеральные Штаты постановили увеличить налоги, чтобы содержать в течение года тридцатитысячную боеспособную армию, однако контроль за расходованием будущих денежных поступлений собрание оставило за собой.

Дофин долго отказывался подписать принятый Генеральными Штатами документ, и тогда Марсель вывел на улицу парижан, число которых ежедневно росло; уличное бурление проходило под возгласы «К оружию!». Встревоженный создавшимся положением, дофин скрепил Великий ордонанс своей подписью, подписавшись как регент, на чем настояли Генеральные Штаты, чтобы придать документу бесспорную легитимность. После этого был сформирован Большой совет, а королевские министры, оказавшиеся, к своему неудовольствию, не у дел, отправились в Бордо, чтобы уведомить короля о сложившейся обстановке. Находившийся в плену Иоанн дезавуировал подпись своего сына под ордонансом, а сам документ признал вредным и незаконным.

Летом 1357 года ни дофин, ни Генеральные Штаты не могли эффективно управлять государством. В Генеральных Штатах начались разногласия между представителями сословий, и на сессию очередного созыва многие депутаты от знати и духовенства попросту не явились. Стало ясно, что привилегированные сословия Великий ордонанс не поддерживают. Тем временем обстановка во французской провинции до крайности накалилась.

После битвы при Пуатье Черный принц распустил наемников, и эти люди, оставшись без официального заработка, стали заниматься разбоем и грабежом — тем, чему они научились во время военных действий. Англичане, валлийцы, гасконцы и немцы, собравшись в отряды по двадцать-пятьдесят человек, двинулись на север и стали действовать между Луарой и Сеной, а также между Парижем и Английским каналом. На севере к ним присоединились солдаты из армии Филиппа Наваррского, оставшиеся во Франции англичане из войска Ланкастера, да и бретонцы, местные жители, решившие обогатиться в смутные времена.

Действия разбойничьих отрядов облегчали два обстоятельства — отсутствие у страны короля и потеря во время войны большого количества боеспособных знатных людей. Постепенно эти отряды увеличивались в числе, объединялись, организовывались и начинали действовать с еще большим размахом. Захватив какой-нибудь замок, они использовали его в качестве опорного пункта, откуда совершали нападения на окрестности. Страдали от этих отрядов и города. Выбрав город, находившийся неподалеку от их опорного пункта, бандиты добирались до него по скрытым от глаз дорогам и поджигали несколько домов на окраине. Местные жители полагали, что в их город пришла война, и в спешке бежали, после чего бандиты грабили город и исчезали. Отряды разбойников вымогательствами получали выкуп с богатых деревень, бедные деревни сжигали, грабили монастыри и аббатства, убивали и мучили тех, кто прятал свое добро, не щадили даже стариков и священников, насиловали женщин, угоняли крестьян: женщин для дальнейшего надругательства, мужчин — для подневольной работы. Уводя пленников, разбойники сжигали фермы, опустошали поля, вырубали фруктовые деревья и виноградники.

Отряды такого рода существовали еще в XII веке и наиболее быстро плодились в Италии, где знать, в большинстве своем населявшая города, привлекала к военной службе преимущественно наемников. Потеряв службу, эти наемники объединялись в отряды, в которые вливались изгнанники, разорившиеся и обедневшие люди и просто искатели приключений. Эти отряды, состоявшие из немцев, бургундцев, итальянцев, венгров, каталонцев, провансальцев, фламандцев, французов, швейцарцев, обладали превосходным вооружением и подчинялись опытным командирам.

В середине XIV столетия одним из наиболее известных предводителей таких отрядов был бывший иоаннит Фра Монреале. Собрав под своим началом большие силы, он потребовал от Венеции 15 000 золотых флоринов, чтобы бороться с Миланом. В 1353 году он вымогательством и угрозами получил 50 000 флоринов от Римини, 25 000 флоринов от Флоренции и по 16 000 от Сиены и Пизы. Конец его деятельности положил Кола ди Риенци, итальянский политик, мечтавший о создании независимой Римской республики. Прельстившись богатством Фра Монреале, ди Риенци пригласил его в Рим на переговоры о возможном сотрудничестве. Фра Монреале приехал в Рим тайно, один, но был схвачен, предан суду как закоренелый разбойник и приговорен к смертной казни. Нераскаявшийся в своих преступлениях, он заявил перед казнью: «В этом лживом и жалком мире я был вынужден прокладывать себе дорогу мечом».

Существованию подобных отрядов способствовало отсутствие организованных государственных армий. Филипп VI, узнав, как легко некий Бэкон захватил со своим отрядом хорошо укрепленный замок, переманил его в свое войско за 20 000 английских крон. Другой главарь такого отряда, Крокар, начинавший службу «бедным оруженосцем» в бретонских войсках, стяжал себе столько славы своей выдающейся доблестью, что англичане ему доверили выступить на их стороне в сражении Тридцати. После этого король Иоанн, пожелавший нанять Крокара на службу, пообещал ему рыцарство, невесту знатного рода и две тысячи ливров. Крокар отказался, предпочтя независимость.

Отряды разбойников действовали и на территории Франции. Основу их составляли оставшиеся в стране англичане, но в отрядах было достаточно и французов, а французские рыцари, обедневшие после выплаты выкупа англичанам, а также младшие и незаконнорожденные сыновья знатных людей иногда даже возглавляли эти отряды.

Наиболее известным из них был Арно де Серволь, дворянин из Перигора, прозванный Протоиереем, ибо он был одно время священнослужителем. Попав в плен к англичанам во время битвы при Пуатье, он получил свободу за выкуп, после чего вернулся во Францию и в 1357 году возглавил разбойничий отряд, дав ему, не таясь, говорящее название «Доходное общество», «Societa dell’ acquisito». Пополнив ряды за счет людей прованского дворянина Раймона де Бо, Серволь возглавил отряд в две тысячи человек и превратился в наиболее дерзкого и решительного разбойника своего времени. Он держал в страхе Прованс, и папа, находившийся в Авиньоне, обеспокоившись за свою безопасность, решил вступить с Серволем в переговоры. Серволя пригласили в папский дворец, где приняли с высочайшими почестями. Серволь обедал несколько раз с папой и кардиналами и наконец получил отпущение всех своих немалых грехов и сорок тысяч экю за то, чтобы уйти из Прованса.

Из англичан наиболее известным предводителем разбойничьего отряда был сэр Роберт Ноллис — по словам Фруассара, «доблестный и искуснейший воин». Он стяжал себе первую славу в бретонских войнах, затем участвовал в сражении Тридцати и был возведен в рыцарское достоинство. После службы под началом Ланкастера он остался в Нормандии и, возглавив большой отряд, занялся грабежами. Благодаря своему воинскому искусству и беспощадности, он сколотил огромное состояние в размере ста тысяч крон. В конце пятидесятых годов XIV столетия он орудовал в долине Луары между Орлеаном и Везле и захватил сорок замков. След из множества сожженных им дотла городков и деревень долго именовали «хвостом Ноллиса». После того как Ноллис известил короля Эдуарда, что все захваченные им земли находятся в распоряжении английской короны, Эдуард благосклонно простил его за нарушение достигнутого с французами перемирия. Своими военными достижениями, сочетавшимися с разбоем, Ноллис так же известен, как Чандос и Черный принц. В годы войны он находился на службе у короля, а в мирное время обирал население. В конце жизни сэр Роберт Ноллис занялся благотворительностью, щедро жертвовал церкви и построил несколько богаделен. Французы называли его Робером Канолем и считали «мерзостным человеком, всю свою жизнь приносившим вред Франции».

Анархия, установившаяся во Франции после битвы при Пуатье, привела к ненависти простого народа к людям, поправлявшим свои дела силой оружия, и в народе одинаково поносили как безродных разбойников, так и промышлявших разбоем рыцарей; а вот в великосветской среде к таким людям относились по-разному, и не все их осуждали. «Молодой, храбрый и привлекательный» Эсташ д’Обресикур, рыцарь из Эно, участвовавший на стороне англичан в битве при Пуатье, с установлением перемирия превратился в разбойника и добился таких успехов, что завоевал любовь Изабеллы, овдовевшей графини Кентской, племянницы английской королевы и уроженки Эно, как и он сам. Она засыпала Эсташа подарками и любовными письмами, вдохновлявшими его на новые «подвиги». Он захватил Шампань и часть Пикардии, но затем его взяли в плен французские рыцари, сумевшие наконец-то объединиться, чтобы дать отпор дерзостному разбойнику. Заплатив огромный выкуп в двадцать две тысячи франков, д’Обресикур, чтобы поправить пошатнувшееся положение, вернулся к прежним занятиям, возглавил отряд в две тысячи человек, а затем принялся продавать захваченные им замки прежним владельцам. Эти действия отнюдь не уронили его в глазах прекрасной графини, и он женился на Изабелле.

В ответ на недовольство французов, непрерывно жаловавшихся на то, что английские отряды разбойников нарушают перемирие между странами, король Эдуард приказал расформировать эти отряды, но его указ ситуацию не исправил, да и сам король полагал, что пока с французами обсуждаются условия мирного договора, эти отряды оказывают на Францию благоприятное для переговоров давление. Кром того, Эдуард не хотел ссориться с Карлом Наваррским. Хотя тот все еще находился в тюрьме, его сторонники, включая брата Филиппа, действовали в интересах английской короны.

Для защиты от отрядов грабителей в деревнях строили укрепления из камней, окружали их рвами, а на колокольню таскали камни, чтобы бросать в налетчиков, и ставили на ней часовых, чтобы наблюдать за округой. «Церковные колокола теперь не созывают людей на молитву, а призывают спрятаться от разбойников». Крестьяне укрывались в разных местах, нередко в ближайшей церкви, а жившие у реки во время налета разбойников прятались на островах или в лодках, бросив якорь посередине реки. А жители Пикардии уходили в пещеры, вырытые в те времена, когда во Францию хлынули викинги.

Хронист Жан де Венет, рассказывая о бесчинствах разбойников, полагал, что причиной насилия, воцарившегося во Франции, являлась неспособность правительства организовать разбойничьим отрядам необходимый отпор. Де Венет писал свою хронику в шестидесятые годы XIV столетия, будучи в то время главой ордена кармелитов. Изъявляя солидарность с третьим сословием, он критиковал регента, «не принимавшего мер для исправления тяжкого положения», и надменных аристократов, «презиравших простолюдинов и даже не помышлявших о сотрудничестве с ними». Как считал де Венет, «аристократы грабят крестьян, присваивая себе плоды их труда, и никоим образом не защищают страну от внешних врагов». Кроме того, он полагал, что Генеральные Штаты прекратили работу из-за преднамеренных разногласий аристократов с третьим сословием. «С того времени, — писал де Венет, — во Франции воцарилась неразбериха, способная погубить государство».

В то же время некий бенедиктинский монах, возмущенный положением в государстве, выступил с полемическим заявлением «Грустный взгляд на незавидное положение французского королевства». Уязвленный тем, что король некогда гордой Франции был пленен «в самом сердце страны» и беспрепятственно препровожден на чужбину, этот монах критиковал военную подготовку французских рыцарей и задавал им неудобные вопросы: «Где вы учились военному делу? Кто наставлял вас? В чем заключалось ваше учение? Не воевали ли вы с врагом под знаменем любвеобильной Венеры, думая лишь о том, чтобы поскорее покинуть поле сражения и погрузиться в плотские наслаждения?..» Последний вопрос звучал так: «Можно ли научиться военному делу, тратя молодые годы на охоту и развлечения?» Монах также порицал простолюдинов, находящихся под каблуком у неразумных жен и помышляющих лишь о том, как набить свой живот. Обличал монах и священнослужителей — за недопустимую роскошь, алчность, распутство, зависть, чревоугодие. Монах сетовал, что добродетель утрачивается, пороки растут, честность изничтожается, милосердие исчезает, алчность распространяется, хаос усиливается, а порядок гибнет.

Но были ли сетования монаха просто традиционным монашеским обличением существовавших порядков в мире или выражением глубокого пессимизма, который начал распространяться во второй половине XIV столетия?

Освобождение за выкуп французского короля не находило взаимоприемлемого решения. Эдуард стремился добиться от Франции максимальных территориальных уступок и наибольшего выкупа. В конце концов в мае 1357 года Иоанна привезли в Лондон, а само вступление в город французского короля, плененного на поле сражения, вылилось в пышную, небывалую церемонию. Процессия двигалась не спеша, и ей потребовалось немалое время, чтобы пересечь город и добраться до Вестминстерского дворца. В центре внимания многочисленных зрителей был одетый в черное Иоанн. Он сидел на белой лошади и ехал впереди тридцати других знатных пленников, рядом со своим победителем Черным принцем, восседавшим на боевом вороном коне. Процессия двигалась мимо домов, увешанных трофейными гербами и гобеленами, по булыжным мостовым города, усеянным розовыми лепестками. Расставленные по пути следования процессии двенадцать прекрасных дев бросали всадникам золотые и серебряные цветы, изготовленные английскими ювелирами.

Присутствие знатных пленников добавило блеск королевскому двору Эдуарда, который не скупился на празднества, а по случаю Рождества устроил пышное торжество с грандиозным турниром, проводившимся ночью при свете факелов. Иоанна поселили в Савойском дворце, дозволили принимать визитеров из Франции и пользоваться всеми благами придворной жизни, но приставили к нему стражников, чтобы пленник не сбежал. Лангедок прислал к нему делегацию в составе представителей знати и нескольких буржуа с даром в десять тысяч флоринов и заверениями в преданности и рвении, направленном на его освобождение из неволи. Прислали деньги также Лан и Амьен. Мистическое почитание королевского сана господствовало над стремлением подданных выполнять свои прямые обязанности на службе у короля.

В скорбное для Франции время Иоанн покупал лошадей, собак, ловчих птиц, приобрел шахматы и дорогостоящие часы, для своего стола заказывал китовое мясо и оленину из Брюгге, а также покупал дорогую одежду для себя, сына Филиппа и своего любимого шута, которому пожаловал несколько шляп, отделанных горностаем и украшенных жемчугом. Иоанн содержал астролога, а также «короля менестрелей» и музыкантов. Чтобы еще больше обогатиться, Иоанн продавал на сторону лошадей и вино — подарки из Лангедока. Ознакомившись спустя пятьсот лет с бухгалтерией Иоанна II, Жюль Мишле, французский историк, заявил, что та его потрясла.

Переговорам о выкупе Иоанна и об условиях мирного договора препятствовали завышенные донельзя требования английского короля. Эдуард определил выкуп за Иоанна в немыслимом доселе размере — три миллиона экю — и требовал передать английской короне Гиень, Кале и все бывшие владения Плантагенетов во Франции. В случае выполнения французами этих условий Эдуард обязывался отказаться от посягательств на французский престол. Переговоры тянулись медленно, несмотря на посреднические усилия представителей папы. На переговорах французы преследовали главную цель: выкупить короля, без чего подписание мирного договора было немыслимо. Кроме всего прочего, король считался защитником государственного порядка. Со времен Людовика Святого, который использовал королевскую власть для пресечения то и дело возникавших междоусобиц, вершил правосудие и устанавливал приемлемые налоги, король в общественном мнении являлся гарантом закона и защитником государства от внутренних и внешних врагов. Все неудачи преемников Людовика Святого не могли запятнать королевский сан, и Иоанн, его незадачливый представитель, был почитаем в той же мере, что и Людовик Святой.

Французские провинции, полагавшие, что королевская власть — единственная защита от разбойников и внешней угрозы, не хотели мириться с немощью страны. Воспользовавшись этими настроениями, дофин в августе 1354 года набрался храбрости, восстановил в должности смещенных королевских советников и дерзновенно сообщил Этьену Марселю и Совету тридцати шести, что сам намерен управлять государством. Тогда Марсель обзавелся союзником, который, как оказалось в дальнейшем, ему не помог.

В ноябре 1357 года Карла Наваррского освободили из заключения, к чему, скорее всего, приложили руку Этьен Марсель и Робер Лекок. Противники дофина рассматривали Карла Наваррского как альтернативу монархам из династии Валуа. Карл въехал в Париж в сопровождении высокородных аристократов из Пикардии и Нормандии, среди них был и семнадцатилетний сеньор де Куси, к тому времени признанный вассалами своим законным властителем. Ангерран VII примкнул к Карлу Наваррскому, вероятно разделяя недовольство многих знатных людей Северной Франции правлением монархов из династии Валуа, но он недолго находился в рядах «отщепенцев», чему способствовало его превосходное политическое чутье, не покидавшее Ангеррана до конца его дней.

В Париже Карл Наваррский собрал ближайших сторонников и с присущим ему красноречием обратился к ним с речью, в частности заявив, что не против занять французский престол, что стало бы для французов гораздо более приемлемым выходом из сложившейся ситуации по сравнению с воцарением во Франции Эдуарда. Притязания Карла Наваррского на престол вынудили дофина вернуться в Париж и снова созвать Генеральные Штаты. Затем он решил обратиться напрямую к народу. Оповещенные глашатаями, парижане собрались на рынке Ле Аль, и дофин из седла пообещал установить спокойствие в государстве, что вызвало хор одобрительных восклицаний. Помощник Марселя попытался выступить с отповедью дофину, но его с позором изгнали с площади.

Встревоженный успехом дофина, Марсель решил прибегнуть к насилию, пойдя по пути Карла Наваррского, в свое время руками своих людей убившего коннетабля Карла Испанского. Подвернулся и случай. Перрен Марк, антиправительственно настроенный парижанин, убил королевского казначея, после чего нашел убежище в церкви. Однако люди маршала де Клермона, одного из приближенных дофина, нарушив предоставлявшееся церковью право убежища, вытащили Перрена из храма и тут же повесили без суда. Тогда Марсель, возглавив три тысячи вооруженных мастеровых и торговцев, направился к королевскому дворцу. По пути этой возбужденной толпе попался на глаза Рено д’Аси, советник дофина, и с ним тотчас расправились.

Подойдя к дворцу, Марсель с частью своих людей ворвался в спальню дофина, в которой кроме самого Карла находились два его маршала — уже упоминавшийся де Клермон (сын маршала, погибшего в битве при Пуатье) и Жан де Конфлан, сир де Дампьер, бывший депутат Генеральных Штатов, который в угоду дофину покинул это собрание. Средневековые хроники, касаясь этой истории, описывают одну и ту же картину: обнаженные мечи в руках жестоких, бессердечных людей, дофин, от страха трясущийся на кровати, а у его ног окровавленные тела двух маршалов. Их трупы вытащили во двор и оставили там на всеобщее обозрение, а Марсель отправился на Гревскую площадь и из окна ратуши обратился к собравшейся возбужденной толпе, надеясь на одобрение своих действий. Марсель заявил, что устранил «опасных и вероломных людей» и сделал это на благо Франции. Толпа единодушно поддержала его и выразила готовность следовать за Марселем «в жизни и смерти». Вернувшись во дворец, Марсель сообщил дофину, что расправился с маршалами «по воле народа», и поэтому принцу следует выразить свою солидарность с народом Франции. Потрясенный дофин ответил Марселю, что он всегда руководствуется народными интересами.

Марсель пошел на убийство ближайших приближенных дофина, чтобы запугать того и заставить признать выбранный Генеральными Штатами Совет тридцати шести, однако пришедший в себя дофин отправил семью в близлежащую крепость Мо на Марне, а сам уехал в Санлис. Едва лишь конфликт обернулся насилием, обращенным против монархии и аристократии, политическая борьба сменилась кровопролитием и радикальным смещением баланса сил. Убийство маршалов стоило Марселю остатков поддержки среди аристократии, убедило последних, что их интересы способна защитить только корона.

Действия дофина ускорили начало Жакерии, крестьянского восстания, получившего название от презрительной клички «Жак Простак», как называли крестьян французские феодалы, и вспыхнувшего в мае 1358 года. Чтобы уменьшить опасность агрессивных действий Марселя, дофин, едва покинув Париж, повелел перерезать пути снабжения города продовольствием, а владельцам замков, которым мог угрожать Марсель, наоборот, повелел запастись продуктами. По одной из версий, феодалы отбирали еду у крестьян, что и спровоцировало восстание. По другой версии, Жакерия вспыхнула по подстрекательству Этьена Марселя, убедившего «Жаков Простаков», что распоряжение регента направлено против них и в скором будущем их ждут новые притеснения. Но у крестьян была и своя причина восстать.

Кем были крестьяне, эти атланты средневекового мира, державшие на своем горбу все три французских сословия? В грубых подпоясанных блузах и длинных чулках, они работали весь год напролет. В опубликованной в 1471 году «Сельскохозяйственной энциклопедии», составленной Петрюсом Кресценцием, иллюстрировался труд крестьянина в течение года. Вот он в блузе и соломенной шляпе на лугу косит траву, вот вместе с женой вяжет снопы, вот давит виноград в деревянном чане, стрижет овцу, зажав ту между ног, пасет свиней, идет по снегу с вязанкой дров на спине, греется в хижине у огня.

Крестьяне в зависимости от своего материального положения делились на группы: от пауперов (людей, лишенных средств к жизни) до собственников земли, имевших возможность дать образование сыновьям. В широком смысле всех крестьян презрительно называли вилланами, хотя это слово произошло от безобидного латинского villa (вилла). В более узком смысле, вилланом назывался свободный крестьянин, арендовавший землю у феодала. Этот крестьянин платил феодалу ренту или выполнял для него сельскохозяйственные работы, за что феодал его при необходимости защищал.

Одной из категорий вилланов являлись сервы, по существу крепостные, с рождения принадлежавшие феодалу. Серв не имел права жениться на женщине из другого поместья. Если серв умирал бездетным, его дом и другая собственность переходили сеньору, ибо считалось, что все это имущество находилось в аренде у серва. Кроме обработки земли, сервы в поместье у феодала занимались самой разнообразной работой: чинили мосты, ремонтировали дороги, заготовляли дрова, работали конюхами, кузнецами, пряхами, ткачами и прачками. Правда, к началу XIV столетия феодалы стали покупать промышленные товары на стороне и пользоваться трудом наемных рабочих, и потому с того времени большая часть крестьян работала на сельскохозяйственных угодьях своего феодала.

Крестьяне платили налог на очаг, церковную десятину, собирали деньги на выкуп попавшего в плен сеньора, на рыцарское снаряжение его сыновей, на приданое его дочерям, а также платили за использование установок, приспособлений и механизмов, принадлежавших сеньору: мельниц, давильных прессов, хлебопекарной печи. Сложившиеся правила землепользования шли на пользу сеньору: его поля обрабатывались, сено косилось, а урожай собирался в первую очередь. Первым делом спасали и его урожай в случае неблагоприятной погоды или нашествия насекомых-вредителей. Крестьяне выгоняли скот на пастбище и приводили обратно непременно полем сеньора, чтобы то унавоживалось.

Существовавшая система взаимоотношений между сеньорами и крестьянами поддерживалась церковными наставлениями. Церковь учила, что тот, кто плохо работает на сеньора и не выполняет его приказы, непременно попадет в ад, где его ожидают вечные муки. Не забывала церковь и о себе, утверждая, что тот, кто не платит церковную десятину, губит собственную бессмертную душу. Церковную десятину можно было платить натурой: зерном, свиньями, яйцами, курами. Крестьяне также страдали от произвола и самовластия управляющего поместьем. Управляющие нередко повышали налоги (чтобы присвоить себе излишек) или обвиняли крестьян в воровстве, после чего обещали за мзду избавить от наказания.

Богатым крестьянином считался владелец плуга, стоившего от 10 до 12 ливров, и тягловой лошади, стоимостью от 8 до 10 ливров. Бедные крестьяне при возможности брали плуг в долг или обрабатывали землю вручную. У 75–80 % крестьян плуга не было; половина этих крестьян имела несколько акров земли, что приносило им некоторый достаток, а другие жили на грани существования, обрабатывая небольшой участок земли и дополнительно трудясь на сеньора или богатых соседей. Эти люди жили в домах без мебели, с отверстием в крыше в качестве дымохода. Спали они на соломе, питались хлебом и луком, дешевыми фруктами.

Впрочем, дошедшие до нас сведения о жизни крестьян XIV столетия нередко противоречивы. К примеру, по некоторым сведениям, «даже среди бедняков было принято мыться в общественной бане, имевшейся почти в каждой деревне», а в других хрониках, со слов современников, говорится, что от крестьян дурно пахло. По мнению англичан, французские крестьяне жили хуже английских, питались плохо, не ели мяса, а во французских хрониках говорится, что они ели свинину и птицу на вертеле; им также были доступны яйца, соленая рыба, сыр, сало, горох, бобы, фрукты, овощи из своего огорода, ржаной хлеб, мед, сидр и пиво.

Крестьяне со средним достатком жили в одноэтажных домах с соломенной крышей и оштукатуренными стенами из смеси камней, соломы и глины. Окна в домах были редкостью. Их заменяли голландские «половинчатые» двери для доступа света и воздуха и вытяжки дыма. В некоторых домах имелся камин. Мебель в таких домах составляли кровать (обычно для всей семьи), стол на козлах, скамейки, буфет, шкаф, сундук. В хозяйстве имелись железные и оловянные кастрюли, глиняные кувшины и чашки, деревянные ведра и лохани для стирки.

Жизнь крестьян обычно была короткой, что обусловливалось повседневным тяжелым трудом и болезнями: дизентерией, туберкулезом, пневмонией, астмой, а также загадочной хворью — огнем святого Антония, — которая могла иссушить конечности «неким потаенным в организме огнем» и отделить их от тела. В настоящее время считают, что эта загадочная болезнь в одних случаях была рожей, а в других случаях — эрготизмом, вызванным спорыньей.

Однако в массе своей крестьяне влачили жалкую жизнь. В средневековом французском рассказе «Мерлен Мерло» крестьянин горестно восклицает: «Что станет со мной, трудящимся без отдыха? Вряд ли когда-нибудь мне посчастливится отдохнуть. Горек тот час, когда родится виллан. Вместе с ним рождается и страдание… Я жалок, как петух, вымокший под дождем, как собака, побитая палкой». Дети виллана были всегда голодны, а жена непрестанно ругала его за безденежье.

К крестьянам остальные категории граждан средневековья относились с презрением. В большинстве баллад и рассказов крестьянин немыт, небрит, жаден, хитер, подозрителен, агрессивен и к тому же еще и глуп, а душа виллана, как считали некоторые рассказчики, никогда не попадет в рай из-за ее смрадного запаха. В этих рассказах высмеиваются манеры и привычки виллана, его неспособность постоять за себя и даже его тощий карман. Рыцари считали крестьянина человеком с низменными наклонностями, не имеющим понятия о чести и добром имени и потому способным на плутовство и мошенничество. О крестьянах насмешливо говорили: «Ударь виллана, и он благословит тебя; благослови виллана, и он ударит тебя».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.