ГЛАВА 23 В ТЕМНОМ ЛЕСУ

ГЛАВА 23

В ТЕМНОМ ЛЕСУ

Двусмысленный результат в Тунисе ничуть не обескуражил короля и королевский совет. Они без промедления перешли к более трудному предприятию — вздумали покончить со схизмой силой оружия. План похода на Рим с целью устранения папы Бонифация и замещения его папой Климентом был назван Voie de Fait, или насильственным путем, в противоположность «пути уступок», или добровольному отречению. Решение пройти по Италии и взять Рим силой было не менее смелым предприятием, чем только что посрамленное вторжение в Англию, но политики не колебались. В конце ноября, через несколько дней после возвращения де Куси и Бурбона из Туниса, совет принял решение.

План, представленный королю, стал прелюдией к папскому походу. Министры говорили Карлу, что он не может взять крест и идти против турок, пока церковь не воссоединилась. «Самое разумное, что вы можете сейчас предпринять, это вместе с тяжеловооруженными всадниками идти на Рим и уничтожить антипапу Бонифация… Это для вас самое благородное занятие. Надеемся, что, когда антипапа и его кардиналы поймут, что вы идете на них с сильной армией, они будут просить вашей милости». После столь великого свершения, заверяли они, появится блестящая перспектива похода на Иерусалим.

Король загорелся: когда он может начать? Он вырос под влиянием Мезьера, который внушил придворным, что крестовый поход — судьба Франции и спасение общества. Советники Карла решили, что кампанию можно начинать немедленно, и планы тотчас пришли в движение. К делу подключились все придворные, пригласили даже герцога Бретани, посчитав «неблагоразумным оставить его в стороне». Он, однако, добавил свою ложку дегтя, предсказав, что все «кончится словами».

Решили собрать большую армию из двенадцати тысяч копий, выйти должны были через четыре месяца из Лиона, в марте четырех тысяч копий, герцоги Бургундский, Беррийский и коннетабль — по две тысячи каждый; Бурбон и де Куси — по одной тысяче; всем полагался аванс за три месяца. Чтобы собрать такую армию, требовались новые налоги, но к этому, похоже, отнеслись легко, а на самом деле финансирование такого предприятия было столь же нереальным, как и сам «насильственный путь». Когда совет собрался для утверждения затрат, разразилась страшная буря, и это предзнаменование заставило всех призадуматься. Уж не Бог ли предупреждает о том, что невозможно взваливать на измотанный народ новое бремя?

Университет возвысил голос против Voie de Fait и сделал это, в отличие от небесных грома и молнии, недвусмысленно. В двенадцатичасовой речи, произнесенной 6 января 1391 года перед королем и двором, Жан Жерсон, молодой ученый, прославившийся как проповедник, высказался от лица оппозиции. Жерсону было двадцать семь лет, через два года он получил степень доктора теологии. Жерсон являлся протеже канцлера Пьера д’Альи, преемником которого он стал в возрасте 31 года. Схизма усугублялась, и Жерсон стал главным защитником верховенства Вселенского собора над папой и сделался самым известным французским теологом своего времени.

Жерсон был наглядным и живым доказательством бесполезности классификаций и обобщений. В вере он был мистиком, а в практике — рационалистом. Жерсон придерживался золотой середины и не доверял религиозным озарениям других мистиков и провидцев. Он был одновременно и конформистом и нонконформистом. Жерсон резко возражал ранним французским гуманистам в дискуссии, развернувшейся по поводу «Романа о Розе». Несмотря на неприязнь к провидцам, особенно женского пола, в последний год своей жизни он был одним из двух теологов, признавших подлинность духовного призвания Жанны д’Арк. Утверждал он это не потому, что в понимании современников был «либералом», а потому что сознавал силу религиозной веры Жанны. Он отражал идеи и интеллектуальные влияния своего века.

Если бы он жил в прежние времена, то стал бы монахом, но в последнюю сотню лет университет вырвал у монастырей главное — хранение знаний о прошлом и наблюдение текущей жизни. Жерсон поступил в Парижский университет в возрасте 14 лет и обнаружил, что теология и философия изобилуют сухими силлогизмами схоластики. В век Фомы Аквинского схоластика отвечала на любые вопросы веры здравомыслием и логикой, но оказалось, что здравомыслию не под силу объяснить Бога и вселенную, все усилия тщетны, остается лишь твердая скорлупа логики. Петрарка с отвращением высказался об «убеленных сединами детях»: «Если они начнут изрыгать свои силлогизмы, мой тебе совет: беги». Жерсон, как и другие в то беспокойное время, страстно желал для души чего-то более значительного и нашел альтернативу в мистической вере и прямом общении с Богом.

Он верил в то, что возродить общество можно только через обновление и погружение в веру, в которой не будет места «пустому любопытству». Знание Бога, писал он, «скорее достигается через смирение и покаяние, а не через размышления». Тот же взгляд у него был и на сверхъестественное, он подтверждал существование демонов и упрекал тех, кто смеялся над этим из-за недостатка веры и «зараженности разума». И все же Жерсон не мог удержаться от «посягательств разума». Он насмехался над предрассудками магов и астрологов и рекомендовал тщательно изучать видения, прежде чем придавать им значение.

Он не одобрял перевод Библии на общедоступный язык, однако как поэт, учитель и оратор писал многие свои проповеди и трактаты по-французски, стараясь донести свои мысли до простых людей и разъяснить их юношеству. Средневековые просветители обычно тратили много времени на сочинение проповедей для детей. Жерсон в особенности был заинтересован в детском развитии, он смотрел на них как на людей, отличающихся от взрослых. В программе для церковных школ Жерсон настаивал на необходимости постоянно держать в детской спальне лампу зажженной, он считал ее символом веры: нужно, чтобы она горела, когда в момент «естественной потребности» дети поднимаются ночью с постели. Реформация церкви, предупреждал он, должна начинаться с обучения детей, а реформы в колледжах — с реформы в начальных школах.

Он советовал духовникам пробуждать в детях чувство вины относительно их сексуальных пристрастий — так они поймут необходимость в покаянии. Мастурбация, даже без эякуляции, есть грех, что «забирает девственность ребенка даже в большей степени, чем если бы в том же возрасте он вступил в связь с женщиной». Отсутствие чувства греха в этом отношении у детей является ситуацией, которую необходимо изменить. Они не должны слышать грубые разговоры, не должны позволять целовать себя и ласкать друг друга, не спать в постели с лицом противоположного пола и с взрослыми, даже одного с ними пола. У Жерсона было шесть сестер, все они предпочли остаться девственницами и не вступили в брак. Столь сильная личность, очевидно, появилась не без мощного влияния семьи.

Секс был одним из факторов, вызвавших неприятие Жерсоном «Романа о Розе» Жана де Мена. Воспевание Меном плотской любви, его насмешки над целомудрием, возвеличивание разума, его скептицизм, антиклерикализм — все это было неприемлемо для Жерсона. Когда в 1399 году Кристина Пизанская в своем «Послании богу любви» обрушилась с нападками на Жана де Мена, Жерсон поддержал ее в проповеди со всей страстью сжигателя книг. Он обличил «Роман о Розе», назвав его пагубным и аморальным: роман унижает женщин и делает привлекательным порок. Попади ему в руки экземпляр этого романа, сказал он, единственный из всех оставшихся и оцениваемый в тысячу ливров, то он, скорее, сжег бы его, препятствуя тем самым распространению пагубы. «В огонь, добрые люди, в огонь».

Почитатели Мена бросились на его защиту — написали открытые письма Кристине и Жерсону. Защитники — Жан де Монтрей, Гонтье и Пьер Коль — были клириками и учеными и служили короне. Вместе с академиками, придерживавшимися тех же взглядов, они были среди тех, кто избрал отличную от Жерсона дорогу в недовольстве замшелыми построениями схоластов. Веря в разум и понимая естественные инстинкты, они признавали за человеком свободу духа. В этом смысле они были гуманистами, хотя и не имевшими отношения к классическому гуманистическому движению во Флоренции. В творчестве Мена их привлекал свободный полет мысли и смелая атака на стандартные воззрения. Многие умные, ученые и начитанные люди, как уверял Жан де Монтрей, ставили «Роман о Розе» столь высоко, что скорее остались бы без последней рубашки, чем лишились бы этой книги. «Чем более исследую я значение тайн сего глубокого и прославленного творения, тем более изумляет меня ваше враждебное к нему отношение».

Пьер Коль был смелее в защите чувственности, так оскорбившей Жерсона. Он отважился объявить, что Песнь песней Соломона сочинена во славу дочери фараона, а не церкви, и женские гениталии (в романе — роза) — святыня, о которой говорится в Евангелии от Луки, и сам Жерсон может стать жертвой безумной любви, как уже случалось до него с иными богословами.

Дебаты расширились. Кристина ответила «Беседами о Розе», а Жерсон — трактатом против «Романа о Розе», в котором аллегорические фигуры жалуются перед «священным двором христианства» на Жана де Мена и проклинают его. Хотя последнее слово в споре было за Жерсоном, он не смог разрушить притягательность этой книги. Ее продолжали активно читать и в XVI веке, она пережила даже попытку морализировать персонажей, когда Розу представили аллегорией Иисуса.

Жерсон оставался внутри официальной теологии, но поиски веры увлекали других в сторону институциональной религии. Они искали замены ритуалам, ставшим рутиной и источником коррупции. Казалось, люди потерялись в темном лесу, со всех сторон подстерегала опасность и все больше требовалась вера.

Ущерб, нанесенный схизмой, усугублялся. Ради поддержания собственного престижа оба папы вели себя экстравагантно, а для этого им требовалось все больше и больше денег. Папа Бонифаций имел в Риме долю с ростовщиков и бесстыдно торговал бенефициями, иногда перепродавая должности тем, кто платил больше. За деньги он позволял этим людям иметь одновременно и десять, и двенадцать бенефиций. Климент VII изымал «добровольные» пожертвования и субсидии и повышал церковные налоги до тех пор, пока в 1392 году епископы не отказались платить и не донесли свой протест до папского дворца в Авиньоне. Будучи ставленником Франции, Климент взыскивал десятины с французских клириков. Денег ему не хватало, и он вынужден был занимать у ростовщиков и закладывать церковную утварь. После его смерти выяснилось, что он заложил даже папскую тиару.

В империи «эффект схизмы» был не слишком заметен, так как тамошняя обстановка и раньше была хаотичной, так что раскол не сделал ее намного хуже. Перед кончиной Карл IV принял меры предосторожности и заранее назвал императором своего старшего сына, короля Богемии Венцеслава, однако заблаговременная передача титула отнюдь не означала, что все будет просто и гладко. Это и неудивительно, поскольку Карл распределил управление имперскими территориями между двумя братьями Венцеслава — точнее, его дядей и двоюродным братом. Их интересы часто противоречили друг другу, соперничавшие дворы Виттельсбахов и Габсбургов враждовали друг с другом, более двадцати княжеств проявляли непокорность, города, боровшиеся за свои привилегии, формировали союзы. Из-за царившей анархии центральное правительство не имело возможности собирать положенные налоги, а император был не в состоянии контролировать ситуацию.

Венцеславу IV было восемнадцать, когда в 1378 году, вскоре после памятного визита в Париж вместе с отцом, его провозгласили императором. Несмотря на то, что отец учил его искусству управления, несмотря на то, что Венцеслав был хорошо образован и говорил на латыни, французском, немецком и чешском языках, характера ему недоставало, и он не мог повелевать обстоятельствами. Начальные попытки привести в равновесие разбалансированные силы и прекратить постоянную вражду групп и классов, городов и принцев, мелких и крупных нобилей, германцев и чехов ни к чему не привели, образовался запутанный клубок, отрицавший сюзеренитет — и уничтожавший сюзерена.

Трагическая фигура — таким рисуют Венцеслава хронисты. Это был человек вроде Калибана — полушут, полузлодей, характер, составленный из полуправд и легенд и отразивший борьбу непримиримых противоречий. Поскольку его правление стало первопричиной гуситского восстания против церкви и возрождения чешского национализма, враждебно настроенного к германцам, то после смерти Венцеслав пострадал и от клириков, и от германских хронистов. Написанное слово одержало несправедливую победу. Впрочем, если в рассказах о Венцеславе многое преувеличено, некоторые записи похожи на правду.

Сторонники императора писали, что Венцеслав был недурен и хорошо воспитан, в то время как критики называли его «боровом», шлявшимся по ночам с дурными товарищами: по их словам, он вваливался в дома бюргеров и насиловал их жен, а свою жену упрятал в бордель; еще говорили, будто Венцеслав зажарил повара, который подал ему подгоревшую еду. Согласно этим версиям, он родился от сапожника и был уродливым и безобразным. Он якобы стал причиной смерти матери, скончавшейся при родах; в момент крещения он обгадил крестильную воду, а во время коронации, будучи двухлетним ребенком, испачкал покрывало на алтаре, потому что сильно потел. Все эти знаки, предвещавшие плохое правление, были выявлены постфактум. Венцеслав бывал счастлив только на охоте, по несколько месяцев проводил в лесу в охотничьем домике и пренебрегал своими прямыми обязанностями. Он предпочитал компанию грумов и охотников, которых, к возмущению баронов, возводил во дворянство. Ранние попытки Венцеслава добиться правосудия и навести порядок лишили его душевных сил. Оказывая благоволение одной фракции, он настраивал против себя другую, ошибки в разрешении споров выставляли Венцеслава в глазах людей посмешищем и изрядно злили, он был неспособен проводить последовательную политику, бежал от проблем и находил удовлетворение в охоте и в пьянстве.

В Германии не находили ничего удивительного в мужчине, напивавшемся до бесчувствия. Но Венцеслав стал настоящим алкоголиком. Он становился раздражительным, угрюмым и праздным, не выезжал из Праги, игнорируя остальную империю. На него находили приступы гнева, во время которых он терял рассудок. Словно бы подражая своему хозяину, одна из собак набросилась на его первую жену Иоанну Баварскую и загрызла ее до смерти. Согласно другим источникам, Иоанна умерла от чумы и оставила безутешного (а может, очень пьяного) супруга, так что он даже не смог присутствовать на похоронах. Вряд ли он был столь безутешен, потому что вскоре женился на второй баварской принцессе, по слухам, очень красивой, и она будто бы сильно его любила. Церковь относилась к Венцеславу сдержанно, поскольку он позорил священников и их любовниц. Во времена его правления в 1389 году произошел знаменитый погром, когда в пасхальное воскресенье в священника, шедшего с процессией по еврейскому кварталу, еврейский ребенок швырнул камень. Горожане выбежали из домов и набросились на евреев, в результате погибли три тысячи человек. Когда выжившие попробовали искать справедливость у короля, Венцеслав заявил, что евреи заслужили такое наказание, и взял штраф с тех, кто выжил, а не с тех, кто учинил погром.

Самый знаменитый конфликт произошел с церковью и окончился канонизацией жертвы. Причина конфликта заключалась в обычной борьбе светской власти против церковников. В 1393 году вражда достигла пика, когда архиепископ Праги приказал своему викарию Яну Непомуку подтвердить выбор аббата, которого избрали монахи, а не кандидата, предложенного королем. Венцеслав разгневался и заточил в тюрьму архиепископа, викария и двух других прелатов. Архиепископа он затем освободил, а других заключенных подверг пыткам, чтобы вытянуть из них признание в злоумышленных замыслах иерарха. Узники молчали, и король, взбесившись, лично приложил горящий факел к ногам своих жертв. Напуганный тем, что сделал, он потом предложил сохранить им жизнь в обмен на клятвенное обещание никому не рассказывать о пытках. Ян Непомук был слишком измучен и не мог подписать это обещание, и тогда Венцеслав, желая уничтожить свидетеля, велел связать Непомуку руки и ноги и сбросить с моста во Влтаву. Впоследствии Яна Непомука канонизировали как великомученика и сделали покровителем всех мостов.

Неприятности короля продолжались все девяностые годы. Большую часть этого времени он был пьян, но не настолько, чтобы не суметь приумножить за счет богатых аристократов свои богемские владения. В результате аристократы объединились в своем антагонизме и в 1400 году сместили Венцеслава с императорского трона, хотя и оставили королем Богемии.

Трудности Венцеслава не сводились исключительно к особенностям его характера. Они олицетворяли собой весь XIV век. Венцеслав, как и остальные, заблудился в темном лесу своего времени. Как и французский король Иоанн II, он родился, чтобы править, но задача эта оказалась слишком тяжела для него в том столетии, где очень многое пошло не так, как следовало. Как и правительство, церковь в его стране не могла справиться с обязанностями, что послужило поводом к европейской Реформации. Гуситы позаимствовали доктрину Уиклифа и сто лет спустя открыли дорогу Реформации (самого Яна Гуса сожгли в 1415 году как еретика). В конце концов с Венцеславом случился апоплексический удар, от которого он и умер в 1419 году.

Во Франции в 1389 году разгорелись страсти по поводу непорочного зачатия девы Марии, и доминиканских монахов в его ходе обвинили в отравлении колодцев и рек. Доминиканский монах Жан де Монсон высказал мнение, что дева Мария зачала, как и прочие женщины. Парижский университет осудил его — он, как и францисканцы, защищал непорочное зачатие. Когда Монсон воззвал к папе Клименту, д’Альи и Жерсон отправились в Авиньон и потребовали официального одобрения их мнения. Папа Климент оказался перед дилеммой. Взгляды Монсона были из прежней ортодоксии, одобренной Фомой Аквинским. Если Климент их отвергнет, его соперник в Риме тотчас этим воспользуется. Если же он их поддержит, на него ополчится университет, и он возбудит гнев французского народа. Ситуация осложнилась, доминиканцам стали угрожать. В страхе за жизнь Монсон уехал в Рим, оставив Климента возвещать повсюду о непорочном зачатии.

Несмотря на то что поклонение деве Марии могло вызвать такие чувства, недоверие и непочтительность были отличительными чертами конца столетия, ведь жалобы священников отражали истинные настроения общества. Для клириков было обычным занятием распекать паству, но теперь напряжение усилилось. Многие люди «не верят в то, что находится выше крыши их дома», — жаловался будущий святой Бернардино Сиенский. Другой монах, Уолсингем, сообщал, будто некоторые английские бароны «полагают, что Бога нет, отрицают святость алтаря и воскрешение после смерти и считают, что смерть животного и человека одно и то же». С уходом веры, однако, никуда не делись завещания и оставление наследства часовням, монастырям, отшельникам и пожертвования верующим и паломникам. Из тех, кто при жизни проповедовал неверие, лишь немногие не принимали мер предосторожности перед смертью.

Жерсон и другие реформаторы осуждали слишком частое отлучение от церкви за то, что человек не принимает причастия или не соблюдает поста. Церкви пусты, мессу посещают редко, — писал Никола де Клеманж в большом трактате о горестях церкви «О церковном падении и восстановлении». Молодежь, по его словам, редко ходит в храм, разве что в дни постов, и то лишь для того, чтобы посмотреть на накрашенные лица дам, на их декольтированные платья и на прически — «огромные, увешанные жемчугом башни с рогами». Люди ходили на ночную службу в церковь не с молитвой, а с распутными песнями и танцами, а священники играли в кости. Жерсон осуждал ту же расслабленность: мужчины уходили из церкви посреди службы, чтобы выпить, а «заслышав звон колоколов, означавший освящение хлеба и вина, врывались в церковь, словно стадо быков». Он с гневом говорил об игре в карты, сквернословии, богохульстве; случалось, что во время церковных праздников в храмах вывешивались непристойные картины, соблазнявшие молодежь. Паломничества являлись поводом для дебоширства, прелюбодеяния и богопротивных удовольствий.

Непочтительность во многих случаях являлась побочным продуктом религии, она стала такой привычной, что на нее уже мало обращали внимания, однако к концу века хор упреков стал значительно громче, отражая растущее негодование. «Людям стало все безразлично, они закрывают глаза на скандалы, — печалился монах из Сен-Дени. — Говорить о реформе церкви значит понапрасну терять время».

Безразличие, однако, все равно, что вакуум в природе — неестественное состояние человеческих дел. В маленьких торговых городах северной Голландии, меж болот и вересковых пустошей возле устья Рейна, возникло новое религиозное движение. Кажется, только в удаленном уголке раздираемой междоусобицами Европы могло явиться на свет нечто свежее. Поскольку участники этого движения жили общинно, соседи узнали их как «братьев общей жизни», хотя сами они называли себя просто — «благочестивыми». Целью их было установить прямой контакт с Богом и с помощью молитвы и добросовестного труда создать благочестивое общество. Они не были экстремистами, как прежние братья свободного духа, называли себя «религиозными людьми, старающимися жить в мире», то есть в светском, незамкнутом пространстве.

Герард Гроот, основатель движения, был сыном преуспевающего торговца тканей из Девентера. Родился он в том же году, что и де Куси, изучал право и теологию в Парижском университете и вел при этом беспорядочную жизнь — ударился в магию, интересовался медициной и волочился за женщинами, занимался любовью «во всех зеленых лесах и на каждой горной вершине». Диспуты ученых он объявил «бесполезными и исполненными противоречий», после чего оставил университет и стал мирским священником. После карьеры пастора в Утрехте и Кельне он резко поменял свою жизнь — раздал собственность в Девентере и стал проповедовать жизнь, полностью посвященную Богу и не имевшую отношения к крещению и причащению святых даров.

Его рвение, ораторский дар и харизматичность привлекали многолюдные толпы, часто в церквях не хватало места всем тем, кто приходил издалека послушать его проповеди. Гроот ходил в старой заплатанной одежде и носил с собой стопку книг, с их помощью по окончании проповеди он посрамлял критиков. Гроот проповедовал любовь к соседям и к Богу, призывал избавляться от грехов и исполнять заповеди Господа. Он сокрушался из-за коррупции и предсказывал гибель церкви, клирикам проповедовал на латыни, а к мирянам обращался на доступном им языке. Один ученик записывал его слова, а другой сообщал о следующей проповеди в другом городе. Энтузиасты собирались в группы, усваивали принципы Гроота и постепенно начинали практиковать их; жили они в общих домах, мужчины и женщины отдельно.

Объединение было добровольным, в отличие от религиозных орденов, клятвой никого не связывали. Согласно правилам Гроота, «Новому благочестию» (Devotia Moderna), члены братства должны были жить в бедности и целомудрии, не попрошайничать, а зарабатывать на жизнь, обучая детей; два члена братства, не состоявшие в гильдиях, копировали рукописи и готовили пищу. Работа, учил Гроот, «необходима человеку, потому что она побуждает мозг к чистоте», а не к коммерции. «Труд свят, а коммерция греховна». Умер Гроот от болезни в 1384 году, к тому времени количество домов с его последователями в Голландии и в долине Рейна перевалило за сотню, при этом женских домов было втрое больше, чем мужских.

Общины делали упор на индивидуальное служение, и само их существование без клятвы и без официальной регистрации являлось фактической критикой известных монашеских орденов. Добровольная религия, направленная на самого себя, была для церкви опаснее, нежели любое число неверных. Епископ Утрехтский запретил Грооту проповедовать. Когда впоследствии другие священники пытались задавить движение, его сторонники яростно и успешно отстаивали свои принципы. В 1415 году на совете Констанс Жерсон, пусть и не одобрявший эти доктрины, защищал их от обвинений в ереси. Общины сохранились, поскольку симпатизировали им не только миряне. Через два года после смерти Гроота братья основали первый официальный монастырь, он был связан с августинским орденом, хотя клятв там по-прежнему не приносили. Несмотря на то что движение было немногочисленным и ограниченным территориально, вскоре оно предъявило широкой публике трактат Фомы Кемпийского «О подражании Христу», и книга эта стала у католиков самой популярной после Библии.

В 1380 году в маленьком городе Кемпене, к югу от Девентера, в крестьянской семье родился сын, мать его была грамотной женщиной, в этом городке она заведовала школой для девочек. В двенадцать лет Фома из Кемпена (или Кемпийский, как стали его называть) поступил в школу общей жизни в Девентере, где жил и учился вместе со сверстниками, а затем и в связанный с этой школой августинский монастырь — там он пробыл до конца своей жизни, а прожил он 91 год. Фома любил книги и уединение, он собирал тексты проповедей Гроота и его учеников и пришел к мнению, что мир — иллюзия, а царство Бога внутри нас, и эта внутренняя духовная жизнь — приготовление к жизни вечной. С бесконечными вариациями и допущениями он повторял, что богатство, удовольствия и власть — то, чего хочет большинство людей и чего редко добивается — на самом деле не нужны, они лишь помеха на пути к вечной жизни, а путь к спасению лежит в отказе от земных желаний и в постоянной борьбе с грехом. В душе должно быть место для любви к Богу. Человек рождается со склонностью к пороку, но ради собственного спасения он должен в себе его преодолеть. Из труда рождается добро. И не важно, если не умеешь определить, что такое благоволение, лишь бы ты его чувствовал. Бедный и смиренный духом живет в изобилии мира; безопаснее быть в подчинении, нежели властвовать. Как только человек беспорядочно чего-либо желает, он тотчас становится беспокойным. В небесах должно быть жилище твое, смотри на все, что видишь, как странник в пути.

Все то, что изложено в трактате, не представляет ничего нового и примечательного. Книга «О подражании Христу» и в самом деле была подражанием учению Сына Божьего. Она утешала слабых, которые составляют большинство человечества, и обещала им небесную награду. После появления книги люди так мало знали о Фоме, что некоторые рассматривали Жерсона как ее подлинного автора, кого-то вроде Бэкона, якобы стоявшего за Шекспиром.

В 1391 году Жерсон обратился к королю с речью, в которой осудил «насильственный путь». Он удерживал внимание двора с раннего утра и до позднего вечера. Ни на минуту не забывая, что за его предшественниками закрылись ворота тюрьмы, он шел на риск, но, будучи уроженцем Бургундии, Жерсон заручился поддержкой герцога, что и сделало возможным его выступление. Жерсон просил короля оставить Voie de Fait с сомнительными сражениями и пролитием крови, вместо этого он рекомендовал молитвы и покаянные процессии. Он позволил себе мягкий упрек: не следует затыкать рот университету при обсуждении Вселенского собора. «Я не сомневаюсь: будь вы лучше осведомлены о том, что ваша смиренная и преданная дочь — я имею в виду Парижский университет — желает сказать по этому поводу, вы охотно бы выслушали ее, и это оказало бы всем великую пользу».

Он смело предположил, что благосостояние папства зависит от состояния христианского сообщества в целом, и будет ужасно, если созданный на благо церкви папский престол послужит злу. Он помянул Людовика Святого, Карла Великого, Роланда и Маккавеев в надежде, что Карл VI вдохновится этими примерами и покончит со схизмой. Жерсон сказал, что это дело намного важнее крестового похода против ислама. «Что может быть величественнее, чем единение христиан? Кто, кроме христианнейшего короля, может создать лучший союз?»

К тому моменту на «насильственном пути» встали более серьезные препятствия, чем Жерсон. Франция не могла идти войной на Италию без альянса или хотя бы без дружелюбного нейтралитета Флоренции и Милана, однако этому мешало состояние войны между упомянутыми городами, у которых во Франции имелись соперничающие поборники. Милан представляла Валентина Висконти, жена Людовика Орлеанского. Людовик мечтал об обретении обещанного ему королевства Адрия, хотел, чтобы в обмен на поддержку Франции для него выкроили бы это королевство из Папской области. Мечта зависела от доступа к богатству Милана и от поддержки свекром Людовика кампании Voie de Fait. Интересы Джан-Галеаццо допускали двойное толкование. Он не возражал против передачи королевства Адрия в дружественные — то есть французские — руки, но в то же время не желал, чтобы Франция обрела в Италии значительную власть. Он хотел заключить с французами союз против Флоренции, но не желал открыто поддерживать Климента или подключаться к кампании Voie de Fait. Лавируя между опасными рифами, он, должно быть, восстановил против себя флорентийскую Лигу и разрушил интриги многочисленных сыновей и родственников Бернабо, желавших его уничтожить.

По Неаполю разнеслась весть, что король Франции и антипапа Климент с большой армией идут на Рим с целью воссоединения церкви. Сам Климент был так уверен в себе, что заказал переносные алтари, седла (вьючные и для верховой езды), одеяла и все, что нужно, для большого похода. Папа Бонифаций сильно встревожился и стал просить англичан, чтобы те воспрепятствовали французам. И это было сделано, но не войной, а предложением мира. В феврале 1391 года английские послы приехали во Францию и объявили, что готовы обсуждать мирный договор. На переговоры с англичанами отправили де Куси и Ривьера, и они пригласили французов на обед для дружеской беседы. В качестве доказательства серьезности своих намерений послы заявили, что на переговорах Англию будут представлять дяди короля Ричарда — Ланкастер и воинственный Глостер. Франция не могла отказаться от представившейся возможности, даже если она означала лишь отсрочку «насильственного пути», что, разумеется, и было целью англичан. Переговоры назначили на конец июня, и поход на Рим временно отложили.

Наступил июнь, и англичане, добившись своей первоначальной цели, стали затягивать переговоры. По их просьбе встречу перенесли еще на девять месяцев, до следующего марта. Дело было в том, что английские советники резко разошлись во взглядах. Король Ричард и два его старших дяди, Ланкастер и Йорк, выступали за мир, а неумолимый Томас Глостерский противился этому. Его отец завоевал Францию, не испытывая к оной личной вражды, однако с уходом старшего поколения чувство рыцарского братства увяло, и младший Глостер был убежден, что французы вероломны и коварны и с помощью изворотливых трюков и двусмысленных речей обманули англичан — лишили их того, что было записано в мирном договоре в Бретиньи. Он отказался подписывать мирное соглашение до тех пор, пока французы не вернут «все города, поселки, земли и сеньории», которые они вероломно забрали, не говоря уже о 1 400 000 франков, которые они до сих пор так и не отдали за выкуп короля Иоанна.

Настоящая причина такого отношения была глубже. Глостер и поддерживавшие его бароны не хотели мира, потому что чувствовали: война — их призвание. За ними стояли бедные рыцари и оруженосцы Англии. Тем было все равно, кто прав и кто виноват, потому что война являлась единственным источником их выживания.

В этот момент старый союзник Англии, герцог Бретани Монфор, приверженный, как и всегда, междоусобице, неожиданно возобновил свою ссору с Францией. Игнорируя вассальную лояльность, он становился все более и более вздорным и дерзким, чеканил монеты с собственным профилем и совершал другие действия, демонстрировавшие всем его притязания на независимость. До переговоров с англичанами французы старались привести его в подчинение, они понимали, что неприкрытый фланг ставит их в невыгодное положение. Де Куси, один из немногих людей, допущенных к вспыльчивому герцогу, организовал ему в Туре встречу с королем и королевским советом. Монфор приехал на Луару в сопровождении полутора тысяч рыцарей и оруженосцев, его флот составлял пять кораблей с пушками. Переговоры шли три месяца — с октября по декабрь 1391 года. Монфор вилял, и его никак не удавалось склонить к соглашению. В качестве последнего средства Монфору предложили подписать брачный контракт его сына с дочерью короля Жанной, которой на ту пору еще не исполнилось и года. В прошлом такое же решение проблемы провалилось — тогда хотели привлечь Карла Наваррского. Договор заключили, однако Монфор уехал домой, затаив злобу.

В Туре с де Куси приключилось происшествие, имевшее для него горькие последствия, пусть уже после его смерти. Скончался единственный сын графа де Блуа, оставивший после себя огромное имение — и никаких наследников. Людовик Орлеанский, известный страстью к приобретательству, сразу же нацелился на эту собственность. Поместье находилось между Туренью и Орлеаном. Людовик, король и де Куси выехали из Тура — навестить горюющего и к тому же обанкротившегося отца. Граф был когда-то заложником в Англии, ему пришлось купить себе свободу, и через короля Эдуарда он перевел де Куси свою собственность в Суассоне. Бессмысленная расточительность уничтожила огромное состояние де Блуа, от переедания и злоупотребления алкоголем граф и его жена страшно растолстели, так что он не мог уже ездить верхом, и на охоту его везли на носилках. На графа часто находили приступы гнева, однажды, что, впрочем, характерно для XIV века, он кинжалом убил рыцаря. Сейчас он был стар, болен, бездетен, и его окружала толпа метивших в наследники и переругавшихся между собой людей.

Де Куси имел большое влияние на графа Ги. Более того, он удерживал права на часть его имущества, поскольку граф до сих пор должен был ему определенную сумму за «уступку в Суассоне». Обе стороны выбрали Ангеррана как признанного переговорщика (un grand traitteur) для оценки имения и для продажи его Людовику Орлеанскому. Передача династической собственности за деньги считалась чем-то вроде позора. Если де Куси и не хотелось принимать участия в этом деле — а документальных свидетельств этого не существует, — то он был щедро, очень щедро вознагражден Людовиком Орлеанским. Когда ему удалось снизить цену с двухсот тысяч франков — столько граф де Блуа запрашивал за свои земли в Эно — на пятьдесят тысяч, то есть на 25 процентов, герцог вернул де Куси разницу. Людовик передал Ангеррану и десять тысяч флоринов, которые ему задолжали за Тунисскую кампанию, «поскольку упомянутый кузен оказал нам многочисленные и большие услуги». За все поместье Людовик заплатил четыреста тысяч франков, которые взял из приданого своей жены, и сравнялся со своими дядями в количестве имеющейся в его распоряжении земли.

Фруассар, бывший в услужении у графа де Блуа, пока тот не обанкротился, сделал вдруг удивительное заявление: «В этом деле нужно осудить сира де Куси». Возможно, он имел в виду, что де Куси не следовало брать деньги за ведение сделки, которую Фруассар считал постыдной. Почитатель касты часто исповедует более высокие идеалы, чем сами ее члены. По иронии судьбы, домен де Куси после его кончины перешел в руки герцога Орлеанского.

Изредка появляясь дома, де Куси возобновлял исполнение обязанностей главнокомандующего в Оверни и в Эно. В январе 1392 года он снова сопровождал короля в переговорах в Амьене. Непосредственно перед переговорами — как счастливое предзнаменование — у Изабо и Карла родился сын, это был их пятый ребенок, из которых двое старших уже скончались. Париж отпраздновал событие колокольным звоном, на площадях зажгли костры. Люди заполнили церкви и благодарили Бога за дофина, а после пели и танцевали на улицах, где благородные дамы и богатые буржуа накрыли для них столы с угощением и вином. Ребенок, которому все так радовались, умер в возрасте девяти лет, как и четверо других сыновей, из всего королевского потомства уцелел один — слабый дофин Карл VII, которого впоследствии коронует Жанна д’Арк.

Были приняты экстренные меры для того, чтобы между французами и англичанами не возникли имущественные споры, которые могли сорвать переговоры. Совет приказал французским подданным под страхом смерти воздержаться от оскорблений, провокационных высказываний, дуэлей и даже разговоров о сражениях. Никто не имел права выходить ночью без факела; любой паж, по чьему скудоумию в таверне могла разгореться ссора, приговаривался к смерти. Круглосуточно четыре отряда по тысяче человек в каждом должны были выходить в караул, чтобы предотвратить скопления людей, чреватые беспорядками. Если звонил пожарный колокол, караульные не имели права покидать свои посты, предоставляя право действовать пожарным командам. Англичан должны были встречать «с величайшими почестями», с ними обращались очень любезно и бесплатно развлекали. Хозяева постоялых дворов не должны были требовать с них деньги и переправляли их счета в королевскую казну.

Эти предосторожности французов отражали желание не столько мира, сколько того, чтобы подписание соглашения открыло Voie de Fait и возможность начать крестовый поход. С английской стороны такое же желание имелось у герцогов Ланкастера и Йорка, однако отсутствие Глостера было дурным знаком. Сознавая влияние де Куси, английские герцоги привезли с собой его дочь Филиппу, тем самым они явно надеялись завоевать поддержку Ангеррана при заключении договора. Филиппа выразила страстное желание увидеть отца, которого почти не знала, и де Куси был очень рад встрече. Его дочь «прибыла в добром здравии, но все равно что вдова, испытавшая мало счастья в своем браке».

Переговоры начались в Пасху, в присутствии сидевшего на троне Карла. Церемония была устроена с размахом, словно торжественность обстановки призвана была поспособствовать счастливому разрешению конфликта. Приближаясь к трону, Ланкастер трижды припадал на колени, король приветствовал его любезными словами, а герцоги Бургундский и Беррийский поцеловали его в знак мира. Никогда еще герцог Бургундский не выглядел столь великолепно. На нем был черный бархатный костюм, на левом рукаве вышита ветвь с двадцатью двумя розами, состоявшими из сапфиров и рубинов в окружении жемчуга. На следующий день он облачился в алый бархат, на этом костюме с левого и с правого бока был вышит серебром медведь, загривок и морда которого сверкали переливавшимися драгоценными камнями. Сановные французские аристократы, включая де Куси, каждый вечер давали англичанам пир, во время этих застолий хозяева и гости обменивались рыцарскими любезностями и возобновляли старые знакомства.

Всех этих предосторожностей, бесплатных обедов и роскоши оказалось недостаточно для достижения мира. Переговоры длились две недели, но обе стороны сознавали, что все бесполезно. Требование англичан выдать более миллиона франков за выкуп Иоанна встретило требование французов заплатить три миллиона за ущерб, нанесенный их земле. Французы согласились вернуть Кале, но при этом заявили, что снесут город и сделают это место необитаемым. Англичане отказались, поскольку считали, что, удерживая Кале, «они носят на поясе ключ от Франции». Как и всегда, шли споры о суверенитете Аквитании. И даже когда французы наконец-то согласились заплатить выкуп за Иоанна и даже готовы были уступить Аквитанию в обмен на снос Кале, англичане заартачились. Оказывается, они не были уверены, хотят ли мира. Когда Карл заговорил о крестовом походе, англичане, как бывало и раньше, сказали, что они не уполномочены подписывать соглашение, но доложат обо всем своему королю. Еще одни мирные переговоры окончились ничем. Перемирие отложили на год. Окончить войну было страшно трудно.

То ли из-за разочарования, то ли по естественным причинам, но посреди переговоров король Карл заболел: у него поднялась температура и начался бред. Из Амьена его перевезли в епископальный дворец в окрестностях Бове, где за ним бережно ухаживали. Король вскоре поправился и к июню возобновил охоту и участие в других развлечениях. Странная болезнь не вызвала дурных предчувствий, хотя и должна была насторожить.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.