4

4

Итак, военная хроника осады Смоленска.

Литовский канцлер Лев Сапега подошел к Смоленску с несколькими хоругвями конницы и ротами пехоты 19 сентября (29 сентября по новому стилю) 1609 года.

Боев на подступах к городу не было: воевода Шеин, сберегая живую силу, увел своих ратников за крепостные стены, Через два дня к Смоленску пришел король Сигизмунд III с остальной армией. Интервенты расположились в укрепленных лагерях, замкнули город в кольцо осады и начали готовиться к штурму. Так как тяжелой осадной артиллерии, чтобы разрушить стены, У короля не было, интервенты планировали неожиданный ночной приступ к Копытинским и Авраамиевским воротам, которые предполагалось взорвать подрывными снарядами — петардами. После того как взрывы петард проломят ворота, сюда по сигналу трубачей должны ворваться отборные немецкие и польские роты. Такой тактический прием успешно использовался в Западной Европе при осадах крепостей, и король надеялся ворваться в Смоленск без длительной бомбардировки и трудоемких осадных работ.

Однако русский воевода Михаил Шеин знал уязвимые места крепости и заранее принял меры по укреплению воротных башен. Перед ними были поставлены деревянные срубы, наполненные землей, с узкими проходами, не позволяющими быстро подойти к воротам, даже если сами ворота окажутся взорванными петардами. Но до прямого нападения на ворота дело даже не дошло, сбои в королевском плане штурма начались раньше…

О том, как провалилась попытка ночного штурма, подробно повествует гетман Жолкевский. По его словам, король считал, что «хитрости могут произвести хороший успех», и 24 сентября, «устроив войско в порядок, мы сделали приступ с петардами к двум воротам, пан Вайер к Копытинским, но это осталось без успеха, а Новодворский к Авраамиевским. Перед воротами к полю неприятель построил срубы, наподобие изб, так что за сами срубы не было прямого прохода, но должно было обходить кругом подле стены, небольшим тесным закоулком, который мог пройти один человек и провести лошадь. Дошедши до этого сруба, пришлось Новодворскому с петардою идти этим узким закоулком, и то наклоняясь, по причине орудий, находившихся внизу стены. Он прикрепил петарду к первым, другую ко вторым воротам, и выломил те и другие; но так как при этом действии происходил большой треск, частая пальба из пушек и из другого огнестрельного оружия, то мы не знали, произвели ли петарды какое-нибудь действие, ибо невозможно было видеть ворот за упомянутым выше срубом. Поэтому те, кто были впереди, не пошли в тот узкий закоулок, не зная, что там происходило, тем более что условились с Новодворским, чтобы трубачи подали сигнал звуком труб, но трубачи короля, которых Новодворский взял с собою, при всеобщем смятении неизвестно куда девались. Сигнал не был подан войску, таким образом, конница, полагая, что петарды не произвели действия, отступила; так же и королевская пехота, которая была уже у ворот, отступила от них. Это происходило до рассвета…»

Несколько иную картину ночного боя рисует поручик Маскевич. Оказывается, дело было не в трубачах короля, которых гетман обвиняет в срыве ночного приступа. По его свидетельству, поляки ворвались-таки за ворота, но были выброшены обратно ратниками Шеина, которые заблаговременно собрались у опасного места, а подкрепления к пану Новодворскому не могли быстро подойти как раз из-за тех фортификационных сооружений, которые русский воевода соорудил на подступах к воротам.

«„Петарда, совершив свое действие, отворила“ ворота, — повествует Маскевич, — наши в несколько десятков ворвались было в крепость с кавалером Новодворским, который управлял действиями петард, но нашим не было подкрепления, враги обратились назад и вытеснили их из крепости. В ту же ночь всю пехоту вывели на другую сторону замка, чтобы криком и шумом обратить На себя внимание московитян; оно так и случилось, да в пролом некому было идти, и мы, потеряв несколько своих, ни с чем возвратились В лагерь, когда уже рассветало. Московитяне меж тем взяли свои меры, завалив все ворота каменьями и песком, пред каждым из них устроили палисады из срубов, наполненных также песком и каменьями, и приставили к ним многочисленную стражу».

При некоторых расхождениях в деталях, оба польских источника сходятся в одном: попытка неожиданного штурма потерпела полную неудачу, и королю Сигизмунду III пришлось переходить к длительной осаде. «После сего королю заблагорассудилось придвинуть к стене орудия, а после испытать действия мин или подкопов», — замечает Жолкевский. Сам гетман весьма сомневался в успехе этих действий, и когда «прибыл Оловченко с запорожскими казаками, то гетман советовал лучше, окружив Смоленск укреплениями, идти к столице, как к главе государства», но король снова не согласился, и оттого «времени было потеряно много, лучшие орудия испортились, пехота в шанцах частию заболела, частию же разбежалась; некоторые были убиты и ранены».

Конечно, такие печальные для польского войска результаты первых месяцев осады пришли не сами по себе, а явились следствием яростного противоборства защитников Смоленска. Польские батареи начали бомбардировку города с трех сторон: со Спасской горы, из-за Днепра и от речки Чуриловки. Крепость отвечала массированным огнем, который быстро подавлял польский «наряд». Огневое превосходство было явно на стороне защитников Смоленска, дальнобойные пищали с Богословской башни доставали даже до лагеря короля.

Что же происходило в это время в самом Смоленске?

Если суммировать действия воеводы Михаила Шеина, их можно определить как максимальную мобилизацию всех сил для обороны города. В борьбу вовлекалось все городское население, устанавливалась жесточайшая дисциплина, без которой успешная оборона просто невозможна. 6 ноября 1609 года был обнародован следующий приказ воеводы Шеина: «И посадским старостам велети прокликати бирючю по всем торшком и по крестцом и по всем слободкам и по улицам, что те люди, которым по росписи велено быти на городе со всяким боем, и те б люди стояли все сполна по своим местом с своим боем безотступно с великим бережением по смотру, а ково по росписи на городе не будет и тому быти казнену смертью».

Крутые меры воеводы нашли поддержку у смоленского посада. Поляки присылали в город «прелестные грамоты», предлагая сдаться. По этому поводу «с торговыми людьми сход был под стеною по боярской присылки и по мирской». Этот сход наотрез отказал полякам, после чего они «пущи стали по городу бити и по хоромам». Пробовали королевские люди воздействовать на упрямых смолян и другими способами. 13 ноября, судя по дневнику королевского похода, они выставили из своих шанцев игумена Троицкого монастыря и других пленных. «Эти пленные долго убеждали русских, бывших на стене крепости, сдаться, но напрасно. После долгой перебранки корчемными словами, разошлись. Затем русские стали необычайно часто стрелять».

Но, пожалуй, не перестрелка определяла ход борьбы в последние месяцы 1609 года, а минная война, которая велась ежечасно, упорно, с огромными усилиями. Одновременно королевская армия готовила все необходимое для общего штурма.

Снова возвращаемся к свидетельству участника осады Смоленска поручика Маскевича: «Обложив крепость, король решился взять ее приступом, и так как петарды были бесполезны, потому что московитяне все ворота укрепили, то велено было приготовить до 80 лестниц такой ширины, чтобы пять и шесть человек могли всходить рядом, а длиною, как самые высокие в лесу деревья. Устроены были подвижные подъемы, наподобие виселиц, которыми войско, шедшее на приступ, катило лестницы перед собою, укрепив их срединою к перекладине подъема.

Не пренебрегали и подкопами; несколько раз пытались провести их в разных местах от лагеря под стены в надежде, что не тот, так другой подкоп будет иметь успех; но московитяне были осторожны, ни один подкоп не мог утаиться от них, ибо смоленские стены были выведены опытным инженером так искусно, что при них под землею находятся тайные ходы, где все слышно, куда ни проводили подкопы. Пользуясь ими, московитяне подрывались из крепости под основание стен и либо встречались с нашими, либо подводили мины под наши подкопы и, взорвав их порохом, работы истребляли, а людей заваливали и душили землей, так что мы иногда откапывали своих дня через три и четыре. Оттого подкопы наши долго оставались без действия.

Из легких орудий также трудно было сделать в стене пролом, пока не привезли из Риги пушек большого калибра…»

Первая встреча смолян с польскими саперами, работавшими под руководством двух наемных иноземных инженеров, произошла 16 января 1610 года. Смоленские умельцы докопались до польской минной галереи, установили против пролома тяжелую пищаль, с немалыми трудами притащив ее по узкому подземному ходу, и в упор расстреляли картечью саперов. Затем подкоп начинили порохом и взорвали.

Еще одна подземная встреча произошла 27 января. И снова смоляне затянули под землю полковую пищаль, зарядив ее на этот раз полым ядром «со смрадом» (кроме пороха, в ядро положили серу и другие едкие вещества). После выстрела вся польская часть галереи заполнилась вонючим дымом — нечто вроде подземной химической войны! Этот подкоп тоже был взорван.

14 февраля смоляне взорвали еще один неприятельский минный подкоп. Во время этого взрыва погиб французский инженер, руководивший саперными работами.

Минную войну король Сигизмунд III явно проигрывал.

В первые месяцы осады интервенты не испытывали недостатка в продовольствии, ничто не угрожало им и извне — царь Василий Шуйский был блокирован в Москве, а Михаил Скопин-Шуйский только еще готовился к походу на столицу. Тот же Маскевич с удовлетворением писал: «В съестных припасах нам не было недостатка, неприятель нас не беспокоил, имея довольно дела с цариком под Москвою. В то же время пан Гонсевский, начальствуя отдельным отрядом до 500 всадников, кроме казаков запорожских, стоял под Белою, в 18 милях от Смоленска, и осаждал крепостицу. Запорожские казаки оказали королю большие услуги своими набегами на русские крепости, которых множество опустошили в короткое время; считали их более 40000, с каждым днем число их умножалось».

Положение изменилось к весне 1610 года. 12 марта рать Михаила Скопина-Шуйского торжественно вошла в Москву, и сразу началась подготовка к походу на Смоленск, что очень обеспокоило Сигизмунда III. В самой Смоленской земле разворачивалось партизанское движение против интервентов, выезды фуражиров из польского лагеря за продовольствием стали опасными. Михаил Скопин-Шуйский послал в смоленские леса тридцать ратных людей, которые начали создавать крестьянские партизанские отряды. Некоторые из таких отрядов насчитывали сотни и даже тысячи человек и представляли серьезную опасность для интервентов. В одной Щучейской волости восставшие крестьяне «побили литовских людей человек с полтораста».

Но защитникам Смоленска по-прежнему было нелегко. Много людей погибло или было ранено во время ежедневных обстрелов, в минной войне, в многочисленных вылазках за пределы крепости. Такие вылазки были вынужденными: в городе не хватало дров, питьевой воды, сена, начался массовый падеж скота. За все приходилось платить кровью. Например, только в ноябре 1609 года польский хронист зафиксировал шесть вылазок из города, которые сопровождались крупными боями. Чувствовалась и нехватка продовольствия, цены на рынке выросли в несколько раз, среди бедноты уже через полгода после осады начался голод. Недоброкачественная вода из городских ручьев вызывала массовые заболевания, в зимние месяцы 1610 года в Смоленске ежедневно хоронили по тридцать-сорок человек, а голодной весной этого года уже по сто-стопятьдесят человек.

Рассказывая о воинском подвиге защитников Смоленска, «Повесть о победах Московского государства» не забыла упомянуть и о тяготах и жертвах осады: «В городе Смоленске государев воевода боярин Михаил Борисович Шеин с осажденными смольнянами сильную нужду терпел и неослабевающую надежду сохранял; часто из города вылазки делал, с королевскими людьми непрерывно сражался и много поляков и литовцев перебил; иногда же из пушек и из пищалей, установленных в башнях и на крепостных стенах, бил их, и от многих королевских штурмов отбивался, и с неослабевающей твердостью город оборонял».

Эта запись относится к 1610 году. А следующая на эту же тему датируется неизвестным автором повести 1611 годом: «В Смоленске тогда боярин Михаил Борисович Шеин с защитниками смоленскими в большой нужде находился и смолнян ожидал, с польским королем стойко сражался. Король же беспрерывно к городу приступал, много подкопов под стены делая, не давая горожанам передышки. В Смоленске из-за осадных бедствий много людей умерло. По стенам города начали люди молиться об избавлении от голодной смерти и от осадной нужды».

Героических защитников Смоленска поддерживала надежда на скорое вызволение: победы воеводы Скопина-Шуйского гремели по всей России. Знали в Смоленске и о том, что следующий поход молодого полководца будет к Смоленску.

Но вот дошли из Москвы вести о неожиданной смерти Михаила Скопина-Шуйского, а потом — похоронным звоном обрушилась на защитников Смоленска горькая весть о разгроме под деревней Клушино царской армии, посланной им на помощь.

Надеяться больше было не на что.

Но Смоленск стоял: упрямо, гордо, жертвенно. За ним была Россия, раздираемая боярской смутой, он же сам волей истории оказался единственным препятствием для широкого наступления польского короля на русские земли. Изнемогая в неравной борьбе, Смоленск, как ядро на ноге преступника, удерживал короля на полпути к Москве!

Подвиг и жертвенность Смоленска навсегда остались в памяти русского народа. Но для самого города и его героических защитников приближались трагические дни…