1

1

Трагична судьба опытного в военном деле, полного решимости сражаться и знающего пути к победе полководца, если нет в его распоряжении боеспособной армии. Бессильно и обреченно осознает он упущенные возможности, свои разрушенные замыслы. Но вдвойне трагична участь войска, многочисленного и хорошо вооруженного, но врученного под командование бездарного и слабодушного военачальника. Бесполезно погибают полки, поставленные не на то место, где надо было стоять, и передвигаемые в то время, когда этого не следовало делать. Молча смотрят на их гибель боевые товарищи, не получившие направляющего приказа. Запутанная нелепыми распоряжениями, мечется конница. Устрашенные потерями, начинают оглядываться слабые, но некому поддержать их, приободрить и снова повести вперед — сам полководец сломлен духом и собственной неумелостью. И вот уже не узнать ратников, ранее стойких и мужественных, уныние овладевает войском, и отчаянная храбрость одиночек тонет в этом общем унынии, предопределяющем поражение. Горькая и трагическая участь!

Именно такая участь была уготована русскому войску, которое выступило в мае 1610 года к литовскому рубежу на выручку осажденному Смоленску.

Это было то же самое войско, с которым побеждал интервентов прославленный молодой воевода Михаил Скопин-Шуйский, им самим обученное и подготовленное к войне. Войско даже стало сильнее, оно насчитывало теперь до тридцати тысяч служилых людей, в основном опытных в военном деле дворян и «детей боярских». Увеличилось и число наемников-иноземцев. К шведскому полководцу Делагарди пришло полуторатысячное подкрепление, еще две тысячи наемников привел другой известный шведский воевода — Горн. Теперь «немцев» (так называли в России шведских, французских, немецких и иных иноземных наемников) было до семи тысяч — целая армия! За счет московских пушек значительно пополнился «наряд», полевая артиллерия, хорошо показавшая себя в сражениях с польско-литовской конницей. Казалось, для успешного похода было сделано все. Но…

Во главе русского войска встал царский брат, князь Дмитрий Шуйский, бездарный и слабодушный воевода, на счету которого были только поражения и которому не верили ратники. Опыт победоносного похода Михаила Скопина-Шуйского оказался забытым. Создается впечатление, что Дмитрий Шуйский намеренно нарушал заповеди молодого полководца.

Например, Михаил Скопин-Шуйский всегда наносил удары кулаком, а не растопыренными пальцами, стараясь не дробить главные силы, которые двигались следом за передовыми отрядами. Эти отряды занимали города и селения, строили острожки, чтобы главные силы встречали противника на заранее подготовленных укрепленных позициях.

Дмитрий Шуйский начал с того, что разделил войско. Примерно третья его часть во главе с Григорием Валуевым была послана на Можайск. Опытный воевода, известный еще по совместным походам со Скопиным-Шуйским, выполнил приказ, захватил Можайск и прошел дальше. Но главные силы за ним не последовали. Григорий Валуев остановился на большой Смоленской дороге, укрепился острожками. Ему удалось отбить гетмана Жолкевского, который приступал к острожкам с двумя тысячами польских гусар, одной тысячью пехотинцев и тремя тысячами казаков. Воевода ждал подхода главных сил, чтобы на подготовленных им позициях дать решительное сражение. Но Дмитрий Шуйский медлил, а когда, наконец, выступил из Можайска, обстановка в корне изменилась. К гетману Жолкевскому присоединились полки пана Зборовского и численность польско-литовского войска удвоилась. Станислав Жолкевский оставил для блокады укрепленного русского лагеря в Царевом Займище небольшой отряд, примерно тысячу ратников, а сам двинулся навстречу Дмитрию Шуйскому. Полк Григория Валуева, составлявший почти треть русского войска, так и не смог принять участие в генеральном сражении.

Нарушил Дмитрий Шуйский и другую заповедь своего молодого предшественника — организацию непрерывной разведки, которая добывала бы исчерпывающие сведения о противнике, при сохранении скрытности собственных передвижений. О задуманном воеводой Дмитрием Шуйским обходном маневре через Гжатск тотчас стало известно в польском лагере, а сам «полководец» даже не подозревал, что навстречу ему двинулись объединенные силы Жолкевского и Зборовского. Атака польско-литовского войска оказалась для Шуйского полной неожиданностью.

Не выполнена была и третья непременная заповедь Скопина-Шуйского: встречать тяжелую польскую конницу только на укрепленных позициях, возводить вокруг любых лагерных стоянок хотя бы временные полевые укрепления.

13 июня 1610 года, когда русские полки остановились для ночлега на краю обширного поля близ деревни Клушино, в двадцати километрах севернее Гжатска, Дмитрий Шуйский приказал поставить впереди только плетень из хвороста, русский же лагерь и разбитый неподалеку лагерь иноземных наемников просто окружил обозными телегами. А ведь место было удачным: с трех сторон поле прикрывали леса, и только с четвертой, западной стороны имелись свободные подходы. Достаточно было прикрыть эту сторону не плетнем, а более крепкими деревоземляными укреплениями, опыт строительства которых у русских ратников накопился немалый, и сражение проходило бы в невыгодных для польских гусарских полков условиях. Конечно, за этими укреплениями должны были сидеть пехотинцы с «огненным боем», чтобы оберегать лагерь от любых случайностей. А Дмитрий Шуйский — то ли по беспечности, то ли по военной безграмотности — не удосужился выдвинуть к своему плетню даже сторожевые заставы.

Почти всю ночь с 23 на 24 июня в шатре «большого воеводы» Дмитрия Шуйского пировали. Яков Делагарди хвастался, что самолично возьмет в плен гетмана Жолкевского. Благодушно были настроены и другие воеводы. И никто не подозревал, что от Царева Займища по ночным дорогам стремительными маршами идут польская конница, казаки и пехотинцы, с грохотом и лязгом катятся пушки, влекомые сильными артиллерийскими лошадьми. Отборная королевская армия спешила к Клушину: три тысячи тяжелой польской конницы, две тысячи пехотинцев и четыре тысячи казаков. У гетмана Жолкевского и пана Зборовского было меньше людей, чем у Дмитрия Шуйского, но они надеялись на неожиданность и стремительность нападения.

На рассвете 24 июня 1610 года королевская армия развернулась для атаки. В первой линии стояли лучшие конные полки пана Зборовского и полковника Струся, за ними — остальная конница и пехотные роты. За левым флангом, находившимся против лагеря наёмников Делагарди, спрятались в кустах казацкие сотни.

Отряды пехотинцев подбирались с топорами к неохраняемому плетню, стремясь быстро прорубить проходы для конницы. Частично им это удалось. Но поднятые по тревоге русские стрельцы и мушкетеры Делагарди успели добежать до плетня и открыть огонь прежде, чем на поле выехали гусарские полки. Выдвижение польской конницы замедлилось, что позволило Дмитрию Шуйскому и Якову Делагарди вывести свое воинство из Лагерей и построить его для сражения. У Делагарди на правом крыле впереди расположился пехотный строй, за ним — конница, у Дмитрия Шуйского, на левом крыле, — наоборот. Дмитрий Шуйский расставил свои полки крайне неудачно. Сражение предстояло вести в «поле», поэтому устойчивость боевых порядков могла обеспечить только пехота, вооруженная «огненным боем» и длинными копьями немецкого образца (таких копий у русских пехотинцев было достаточно), но незадачливый воевода в первые ряды выдвинул не пехоту, а конные отряды «детей боярских». В результате пятитысячная конница Зборовского всёй массой, выставив вперед длинные пики, обрушилась на эти отряды и опрокинула их. Отступая, «дети боярские» смяли собственную пехоту. Полки перемешались. Беспорядочные толпы ратников побежали к лагерю, чтобы укрыться за повозками. Многим удалось это сделать.

Под знаменем воеводы Дмитрия Шуйского собралось в лагере не менее пяти тысяч человек, в обозе оставалось восемнадцать пушек — сила немалая. Еще не все было потеряно, тем более что на правом крыле наёмники Якова Делагарди продолжали сражаться. Несколько раз конница гетмана Жолкевского атаковала плотную фалангу немецкой пехоты, ощетинившуюся длинными копьями, но безуспешно. Вот тут-то и нужно было помочь Якову Делагарди ударом из русского лагеря. Но воевода Дмитрий Шуйский предпочел выжидание, за что и был наказан. Когда на помощь гусарам пришла королевская пехота, наемники стали разбегаться. В беспорядке отступили французская и английская конницы: польские гусары явно превосходили их по численности, к тому же они были воодушевлены первыми успехами и атаковали яростно. Лагерь наемников захватили, но Якову Делагарди удалось спастись от полного разгрома. Трехтысячный отряд его воинов занял удобную позицию у опушки леса, за лагерем, и мог продолжать сражение.

Даже в этот критический момент у воеводы Дмитрия Шуйского была возможность переломить ход сражения: следовало выйти из лагеря и ударить по полякам, грабившим лагерь наемников и готовившимся к атаке на уцелевшее воинство Делагарди. Но воевода не сделал этого, он все еще выжидал.

Тем временем гетман Жолкевский послал своего племянника к наемникам, предложив им почетную капитуляцию. Первыми на сторону Жолкевского перешли французские наемники, за ними — ландскнехты. Когда Яков Делагарди убедился, что половина его людей «передались» полякам, он предложил Жолкевскому заключить перемирие отдельно от русских. Взбунтовавшиеся наемники начали грабить лагерь, не пощадив даже обоза своего собственного предводителя. Наемная армия Якова Делагарди перестала существовать.

Дмитрий Шуйский отдал приказ об отходе, который превратился в беспорядочное бегство. Только окрестные леса спасли ратников от поголовного избиения или плена. Сам воевода бежал, забыв о войске. Своего боевого коня он утопил в болоте, и в Можайск, как отмечали очевидцы, приехал на тощей крестьянской кляче.

Через несколько дней, узнав о поражении больших полков, сдался окруженный в Царевом Займище отряд воеводы Григория Валуева. Царь Василий Шуйский остался без армии.

Дальше поражение следовало за поражением.

Лжедмитрий II возобновил наступление на Москву и занял Серпухов.

Войско гетмана Жолкевского захватило Вязьму.

Царь Василий Шуйский пытался еще раз собрать дворянское ополчение, рассылал грамоты в разные города, но дворяне не спешили на призыв непопулярного правителя. В самой Москве начались волнения. Толпы горожан собирались под окнами царского дворца и кричали: «Ты нам не государь!»

Делегация бояр отправилась в королевский лагерь под Смоленск и подписала договор о признании русским царем королевича Владислава, сына короля Сигизмунда III.

16 июля 1610 года самозванец появился под Москвой с трехтысячным войском. С ним был тушинский боярин Дмитрий Трубецкой.

Бессильного царя Василия Шуйского свергли и постригли в монахи, власть перешла к группе знатнейших бояр (так называемая «семибоярщина»), которые тотчас же начали переговоры с королем Сигизмундом III. Вскоре бояре впустили в Москву польский гарнизон. Ждали нового царя Владислава, но теперь уже Сигизмунд III не соглашался отпустить в Москву своего сына. Он стал сам претендовать на царский венец. России грозила утрата национальной независимости.

Самозванец, лишившись польской помощи, отступил в Калугу, где и был убит — интервенты больше не нуждались в нем. Остатки тушинцев и казаки собрались вокруг атамана Заруцкого.

В Рязанской земле начал собирать первое ополчение для освобождения Москвы дворянин Прокопий Ляпунов. Но его поход закончился неудачей, Москву освободить не удалось. Сам Ляпунов погиб от сабли своего временного союзника атамана Заруцкого. Ополчение распалось.

В том же 1611 году пал Смоленск, королевская армия высвободилась для большого похода на Москву. Король послал к столице одного из своих лучших полководцев, гетмана Яна Ходкевича.

Тем временем в Пскове появился очередной самозванец, выдававший себя за «царя Дмитрия», некий дьякон Матюшка Веревкин. И многие бывшие тушинцы поспешили «признать» его.

Шведы, отступившие на север, начали открытую войну против России, осаждали и захватывали русские города.

В этих тяжких условиях осенью 1611 года прозвучал в Нижнем Новгороде знаменитый призыв земского старосты Кузьмы Минина к общенародной войне против интервентов: «Если мы хотим помочь Московскому государству, то не будем жалеть своего имущества, животов наших; не то что животы, но дворы свои продадим, жен и детей заложим!»

Освободительная война русского народа (1611–1612)

В Нижнем Новгороде началось формирование второго ополчения, которое проводилось Кузьмой Мининым быстро, энергично, со знанием дела. Был составлен особый приговор о сборе средств «на строение ратных людей… смотря по пожиткам и промыслам». В Нижний Новгород стали собираться служилые люди.

Выборные земские власти Нижнего Новгорода беспокоил вопрос, кому можно поручить командование ополчением. Опытных и способных воевод в России много, но этот случай особенный. Требовался воевода, которому можно было бы безоговорочно верить. Посадские люди искали «честного мужа, кому заобычно ратное дело», «кто б был в таком деле искусен», и, что самое главное, «который бы во измене не явился».

Таким воеводой признали князя Дмитрия Михайловича Пожарского, который действительно никогда «во измене не явился», всегда служил не какому-либо конкретному правителю, но — России, и пронес этот принцип через всю свою жизнь. Сам Дмитрий Пожарский провозглашал (еще до свержения царя Василия Шуйского, в обстановке его полного бессилия): «Будет на Московском царстве по старому царь Василий, ему и служить, а будет кто иной, и тому также служити». Эта формула политической верности много проясняет в личности и деяниях верного сына России.

О князе Дмитрии Пожарском написано много: исторические сочинения, романы и повести, пьесы, киносценарии. Первая подробная биография героя «Смутного времени» вышла в свет в середине прошлого столетия (С. К. Смирнов. Биография князя Д. М. Пожарского, М., 1852). Краткая библиография, приложенная к книге о Дмитрии Пожарском в серии «Жизнь замечательных людей», насчитывает не один десяток наименований.[24] Это обилие информации дает возможность автору сосредоточить свое внимание преимущественно на военной деятельности полководца.