3

3

«Ехал на почте через Киев аж до самой Жолкви, где приехав получил великую милость царского величества и от князя Меншикова и от всех прочих министров, что николи того не видал…»

Виктория под Калишем не затмила его, Бориса Куракина, бескровный, но немаловажный для ведения войны успех. Уже обещано повышение в чине. И хочется верить, что гороскоп не ошибается, предрекая и в наступившем 1707 году доброе управление светил.

Веселая новогодняя вьюга обвевает Жолкву – дальнее предместье Львова, скопление украинских хат вокруг родового замка Жолкевских, покинутого владельцем. Сумрачный замок обряжен как бы для маскарада – снег свисает с карнизов, шапками одел башни.

– На святках насыпало, стало быть, до весны из сугробов не вылезем, – говорит Филька Огарков, дворовый человек, взятый вместо Губастова.

– Чему, дурак, радуешься?

– Хлеба взойдут шибко, князь-боярин.

– На наш каравай шведы рты разинули. Не упустить бы каравай-то, еловая башка!

Напрасно Борис ожидал, что под Калишем начат разгром неприятеля окончательный. Эх, не успели управиться! А в снегу воинская Фортуна скована. Фильке невдомек, войны он не видал, в солдатах не хаживал.

– Зимой бы и воевать, – ладит Филька. – Летом не до того, работы много.

Князь-боярин смеется.

– Ну, рассудил!

– Так правда же! Летом пускай бы дворяне одни дрались. Мужику летом некогда.

Вот оно как с мужичьем – примешься обтесывать, получишь дерзость. Борис выбрал Фильку из дворовых за медвежью силу, за послушание. Не было ведь, не было раньше этой лукавой ухмылки под белесыми бровями Фильки, стоероса, деревенщины.

– Сходи, посоветуй царю! – бурчит князь-боярин. – Поделись своей мудростью!

– И скажу.

– Не побоишься?

– Нет, вот те крест! – божится Филька.

Однако онемел, в каменный столб превратился Филька, когда в хату, стряхивая снежную пыль на земляной пол, вошел государь собственной персоной, а следом, с бутылкой в руке, светлейший Меншиков.

– Во Иордани крещахуся, – выпевал Алексашка, паясничая, – вином упивахуся.

Помахал штофом, как кадилом, выхватил пробку зубами, приказал:

– Нагни голову, князь!

– Крестим тебя, – громыхнул Петр, смеясь. – Полуполковник народился.

Поздравить пришли… Борис захлебывался от радости. Меншиков кропил его, вино струйками стекало по щекам, по подбородку.

– Хватит, – сказал царь, отнял бутылку. – Причастимся, братие! Закуска твоя, Бориска!

По знаку князя-боярина Филька ринулся в кладовую, доставил на подносе все, что нашарил, – остаток окорока, кружок жирной львовской колбасы с чесноком, посудину моченых яблок. Потом, поймав взгляд господина, повернулся, чтобы уйти.

– Постой! – Царь шагнул к Фильке, пощупал чугунной твердости плечи. – Хорош, хорош, Самсонище! Ну-ка разожми!

Филька бледнел от волнения, от натуги – не разжал царский кулак.

– Неважнецкое твое хозяйство, – морщился, поводил носом Меншиков. – Этим не отделаешься, князь. Придем в гости, херц мой? Назавтра, а?

Царь кивнул, сбросил на лавку свой суконный армейский плащ. Поверх него лег Алексашкин, губернаторский, подбитый куницей, с воротником из соболя.

Допили крепкую романею скоро, послали Фильку за добавкой. Светлейший, закатив глаза сладострастно, заказывал застолье на двадцать человек – фазаны, икру, поросят под хреном молочных.

Эка, разошелся! Спасибо, царь остановил.

– Разоришь Мышелова.

Внезапно взгляд Петра, обращенный на Бориса, словно обрел тяжесть.

– Ты что же, кот-котофей, не привез мне поклон от сына? Говорят, был наверху, у Алексея. Говорят люди… А ты – ни гугу.

– Я не отпираюсь, государь, – ответил Борис. – Не смел беспокоить тебя.

Сказал не всю правду. Для беседы наедине, о предмете столь деликатном, случая не представлялось. Но Борис и не искал случая.

– Сам изволишь знать, царевич теперь доброго попечения лишен. За отъездом Гюйсена… Поп Игнатьев у его высочества первый любезник, в кумпании набольший…

– Поперек лавки дитя не уложишь, – вставил Меншиков. – Сечь дитя поздно.

«Ты тем не менее лупил наследника», – подумал Борис, но сказал другое:

– Возраст жениховский… Толковали мы насчет этого… Не надо, говорит, мне жены чужой веры. Известно, кто настроил. Передай, говорит, батюшке – не хочу иноземку! Поучения мне читал к тому, из книг. Кто-то наплел, будто меня посылают невесту сватать.

– Ему не о том должно помышлять, – и Петр резко стукнул по столу костяшками пальцев. – Отчего дурь в мозгах? От праздности. Вот полазает по контрэскарпам… Я фортификацию Москвы с него спрошу, не с кого иного.

– Не жалей чадо, – поддакнул Алексашка. – Службу забросил, зарылся в свои четьи минеи… Ничего, херц мой, «отче наш» и то позабудет, как сунем в постель деву-красоту. Хучь бы басурманку… Штаны сумеет с нее снять.

– Что ты мелешь? – бросил царь. – Какие штаны?

Не турчанка она, немецкая принцесса из владетельного дома вольфенбюттельского. Состоит в родстве с цесарем, стало быть, невеста из числа лучших в Европе.

– Может, тебе и ехать сватом, – прибавил звездный брат. – Ну, да не завтра же…

И тут Борис осмелел.

– Вожжались мы с цесарем, – произнес он жестко. – Вожжались, а профиту – кукиш.

Рывком отодвинул оловянный стакан, расплескав вино, – уж коли решился снять бремя с души, так не спьяна, а в здравом уме. Заговорил быстро, силясь не утратить запал, глядя не в глаза звездному брату, а в грудь, обтянутую красным Преображенским сукном.

– Почто нам, Петр Алексеич?.. На все стороны кланяемся… Лорду Мальбруку золотых гор наобещали, а он, поди, с Карлом спелся. Лордам и так на море тесно. Английский ветер не в наши паруса… И австрийский без пользы. Под Азовом сидели, изведали цесарскую дружбу… Принцесс даром не отдают, приданое и от жениха требуется. А много ли мы стоим сейчас? Ты прости, Александр Данилыч, виктория под Калишем славная, да ведь Карл в Саксонии, поди, и не поперхнулся…

У светлейшего весело, льдисто блестели белки глаз.

– Вот и я говорю, херценскинд… Положим Карла на лопатки, любую невесту выберем Алексею.

Борис перевел взгляд на звездного брата.

– Свадьба не завтра, – Петр тяжело навалился на стол. – Припасем приданое.

– Времени-то упущено…

– Вижу, куда клонишь, – кинул царь раздраженно. – Мешкаем, позорим себя… Слыхал. Так что? В полк тебя отправить? Коли ты дипломатию почитаешь за ненужность…

Тут опять выручил Алексашка:

– Полно, друг сердешный, одумается князь! Пошли, покатаемся!

– Постой, Данилыч! – произнес царь, смягчившись. – Вишь, и он туда же… Того не разумеет, что война сия не равна прочим, проигрыш в ней смертелен. Дадим баталию наспех, за час один все старания пропали… Всей войны старания.

Обеими руками сдавил стакан, сплющил податливое олово.

– Князь кланяться устал. Ничего, и цесарю поклонись, спина не переломится. Не друг он нам? Не враг – и то слава богу… Забыл ты, забыл Азов. Султан нам в любой час пакость может преподнести. Советуешь пренебрегать цесарем? Турки вон держат Толстого в крепости, не выпускают… Считай, два противника у нас – Карл на поле, султан в засаде. А к цесарю ближайший двор – римский, любезность им окажем равную. Хорошо бы нашему послу еще викторию в придачу, штандарт победный, слов нет, хорошо… А ты без него сумей, коли есть разуменье. Дорожку ему, вишь, не укатали…

– Ли-ибер херц! – простонал Меншиков, заметив, что царь опять начал гневаться. – Выйдем на снежок! Сидим, сидим, кровь сохнет.

– Верно, Данилыч, усохла, – Петр встал. – Айда, Бориска! Закис ты тут.

Обнял, повел к двери. Меншиков, фаворит, какого гистория не знала, словно сдунул гнев с царя.

Вьюга отшумела, снег плотно одел истоптанный, изрезанный колесами замковый холм. Офицеры гвардии уже затеяли зимнюю забаву. Возня, смех с утра дотемна.

Семеновский поручик уступил санки царю, Петр вскочил, раскинул руки.

– Подтолкни!

Поехал стоя, потом спрыгнул, понесло к сугробу. В снегу мельтешили синие кафтаны. Царь, хохоча, принялся растаскивать борющихся, одного за ногу, другого за шиворот.

Меншиков сел в сани с Борисом.

– На тебя Василий Долгоруков наклепал, – шепнул светлейший. – Злом дышит, не его в Рим наряжают, латинщика ученого. Прознал, что ты виделся с царевичем… Боярин завидущий, не так горазд служить, как яму копать ближнему.

– Спасибо, – вымолвил Борис, смущенный неожиданной услугой.