6

6

Ракоци прислал сказать инженеру Дамиани, что ждет его в крепости Сатмар. Взятая недавно куруцами, она утвердила власть восставших во всей верхней Венгрии. Начальник конфедератов задержался там, наблюдая за фортификационными работами.

Эгерский комендант дал инженеру провожатых. Земля, закаленная ночным морозцем, звенела под всадниками. Осень срывала желтый лист, набрякшие яблоки. Нежаркое солнце, запылавшее над лесистым косогором, звало людей на последнюю страду – виноградную. Лозу здесь поздно освобождают от сладкого груза, сок в сморщенных, тронутых холодом ягодах уже начинает бродить, рождая прославленное токайское.

Крепость вкоренилась в бугор над степью, над речкой Надь-Самош, – серый нарост, издырявленный, расшатанный войнами. Однако исполинские глыбы в основании стен не поколеблены. На столетия строили пращуры, заложившие град. Кто они были? Может, жители златого века? Кладка позднейшая – иного племени, мелкого и суетного, камешки бесчисленных, поспешных заплат и подпорок.

Урон последней осады заделывают кирпичом. По живой цепочке, из рук в руки, плывут кирпичи к пролому. Каменщики по пояс голы, в поту, несмотря на прохладу.

Борис ел с куруцами у костра. На вертеле крутился, таял кусок сала, все по очереди подставляли хлеб под частую капель. Он не заметил высокого военного, соскочившего с седла. Куруцы поднялись, встал и Борис, не выпуская огрызок. Он подумал с испугом, что пальцы у него жирные, вымыть негде.

Сосед шепнул что-то и застыл, глядя на великана завороженно. Борис вытирал руку о кафтан, соображая при этом, что придворный этикет ни к чему, на людях он всего-навсего инженер и будет удостоен лишь кивка.

Ракоци, видно упрежденный, шел прямо к нему, выделявшемуся иноземным видом. Перо цапли на шапке упруго покачивается. Темные густые волосы до плеч неподвижны. Большая белая рука протянулась из-под мохнатой, до пят, бурки, перехваченной спереди крупной, змееголовой застежкой. Ракоци заговорил. Борис не понял, догадался только, что венгерский витязь обратился к нему по-латыни.

Это поразило Куракина. Златой век смотрел на него со стен, и вот он слышит язык древних… Он еще не знал, что просвещенные венгры избрали, чураясь немецкого, вторым языком латинский и общались на нем каждодневно.

– Обедать лучше у меня, – произнес Ракоци по-французски.

Борис поблагодарил и сказал, что сыт, – отведал солдатской пищи.

– В таком случае, ваша светлость, не угодно ли полюбопытствовать…

Он указывал на ворота крепости, куда Борис не решался войти самовольно.

Стремительной походкой, ростом Ракоци напомнил ему царя. Движения более сдержанны. Синие глаза задумчивы. Верно, не взрывается яростью, как царь, и не хохочет, запрокинувшись, не заражает весельем.

– Мои крестьяне из Словакии… Превращаем их в солдат.

Во дворе пахло пекарней, толпа сгрудилась у возов, в черноту барашковых шапок опускались, исчезали круглые подовые караваи. Бегал вокруг, покрикивал усердный вахмистр в синем доломане, в шапчонке с перьями. Спотыкался о деревенские сундучки, размалеванные цветами, яростно бранил неповоротливых новобранцев.

– Простите, князь, я должен сказать им несколько слов…

Людское множество раздвинулось, мужики притихли молитвенно. Караваи, прижатые к груди, выпятились, словно панцири. Из короткой, не очень твердой славянской речи Ракоци Борис уразумел немного. Мужикам дается оружие не разбойничать, а сражаться с войсками императора. Именья дворян не трогать!

Потом Ракоци повел царского посла в арсенал, набитый оружием разных времен, оттуда к бастиону. Там гикали, стонали от натуги артиллеристы, втаскивая на позицию пушку.

– У нас шестнадцать мельниц, изготовляющих порох, – сообщил Ракоци. – Огнестрельное оружие поставляют одиннадцать городов. Это и много, и мало, князь. Мало, если иметь в виду сражения, предстоящие нам.

Борис невольно оглянулся. Э, кому здесь подслушивать!

– Иосиф желает вступить в переговоры. Среди нас есть наивные, празднуют победу. Император готов на уступки… Мираж! Габсбургам верят те, кому хочется верить. Иосиф добивается передышки в Венгрии.

Беседа продолжалась в походном шатре, разбитом под защитой крепостных стен.

– К сожалению, я не могу принять вас в Мункаче. Я давно не заглядывал туда. Наш замок опустошен дотла, австрийцы рвали скатерти, колотили посуду.

Борис не вытерпел, спросил, что стало с ручным тигром.

– Погиб, погиб, бедняга, как верный часовой. Его шкура висит где-нибудь в Вене.

Табак, которым он набивал трубку, посыпался на колени.

– Сейчас на меня глазеют, как на зверя, – вспылил Ракоци. – Как на редкого зверя… Едут отовсюду… Вы же были в Эгере. Толпятся как в прихожей… Еще бы, любопытно – что за чудовище?

– Нельзя ли приручить, – молвил Борис в тон. Ракоци улыбнулся, складка, рассекшая лоб, разгладилась. Борис почувствовал, как сблизила обоих удачная шутка.

Верзила-гайдук – под стать хозяину – налил в кубки густое красное вино. Смакуя напиток, Куракин рассказал о знакомстве с Дезальером.

– Француз пытался раскусить меня. Возможно, ему это удалось.

– Старый болтун, – бросил Ракоци. – Вот благодеяние Людовика, вместо солдат, вместо орудий… Надутое ничтожество. С места в карьер принялся меня учить. Советов – как из прохудившегося мешка. И ни один, заметьте, ни один не пригодился. Хвастунишка понятия не имеет о Венгрии, хотя околачивается у нас полгода.

Наконец помянул солдат, подумал Борис. Коснулся самого важного.

– Французы боятся, как бы мы не помирились с Иосифом. Воюйте, венгры! Разве им нужна Венгрия, отделившаяся от империи? Нет, Венгрия, как бомба под троном Иосифа, всегда угрожающая, – вот что предпочитает Людовик. Не свобода наша нужна иностранцам – кровь наша…

– Наш царь, – сказал Борис, – не просит венгерской крови. Он желает государству венгров мира и процветания. Желает состоять с ним в дружбе.

Посол царский произносил заготовленное, отчего ему делалось тоскливо. Добрые слова все же не ядра, не багинеты…

– Да, да, – поправился Ракоци, – его величество царь не завоеватель. Союз с завоевателем не может быть равным, за помощь он требует подчинения. По этой причине мы, как вы знаете, уклонились от союза с Карлом.

– Царь это знает и весьма ценит.

Если в Польше трон окажется вакантным и назначат выборы, расположен ли владыка трансильванский занять его? Царь с радостью поддержал бы столь достойного кандидата.

Ракоци выразил признательность сухо, заметив, что корона его не прельщает. Ему достаточно Трансильвании, где искони владели землями Ракоци. Предок, говорит легенда, убил в том краю дракона.

Что же дальше? Обещать помощи военной? Обещать, множить дипломатические политесы, кои не стреляют, не одевают, не кормят? Ракоци откровенен с ним, откровенен дружески, – отчего не ответствовать тем же?

– У царя своя война, – начал Борис. – Вся армия его поглощена борьбой с Карлом.

– Считает ли царь себя в безопасности от Иосифа? – спросил Ракоци.

Император не стерпел усиления Бурбонов. Можно ли думать, что его радуют успехи России? Северная война распространилась к югу. Достигнув мира с Францией, Иосиф направит оружие против царского величества – с Карлом заодно или с султаном.

– Царь такой вероятности не исключает, – сказал Куракин.

– Угроза турецкая существует, – Ракоци постучал трубкой по краю стола. – Мне сообщили о заявлении императора султану. Иосиф благосклонно воспримет любые враждебные действия Порты против России.

– Не первая нам приятность от венского двора, – отозвался Куракин, горько усмехнувшись.

Иосифу, добавил он про себя, надо посулить помощь против Ракоци. Лживого водить за нос не стыдно.

– Я мыслю, – сказал Борис, – его царское величество даст гарантию лишь одну – не предпринимать ничего во вред вам.

– Передайте царскому величеству, пусть и он не сомневается в моей искренней преданности.

Настанет срок, взаимные обязательства лягут на бумагу, скрепленные подписями высоких сторон. Здесь беседа покамест предварительная – из очей в очи, без записи, не заверенная ничем, кроме совести.

Угощаясь курицей, сваренной с острым перцем – Венгрия начисто отменила рецепт доктора Бехера, – Куракин сложил рядком пять косточек на край оловянной тарелочки. Для памяти по числу пунктов будущего договора. В голове уже туманилось. Пить наравне с хозяином Борис и не пытался, но пощады просить неловко. Взял обглоданную ножку, держал в кулаке, чтобы не упустить последнюю статью – о доброй коришпонденции, о присылке полезных для каждой стороны известий.

– Людовик насмешил меня, – сказал Ракоци невесело. – Мне привезли от него гобелен, громадный парижский гобелен. Где я повешу его? Король не сказал мне. Очевидно, забыл… Я не прикоснусь к этой вещи, пока у нас война. Роскошь мне противна сейчас… Прискорбно, что не все мои генералы понимают меня…

В последних словах сквозила жалоба. Ракоци подавил ее, заговорил об успехах Боттяна, одноглазого Боттяна, способнейшего из полководцев.

Позднее Ракоци выскажет то, чем не считал нужным делиться с дипломатами, даже с другом из России. Вельможи боятся немилости императора, боятся рисковать своими поместьями. «Среди них не было ни одного, – напишет Ракоци в своих мемуарах, – который не заслужил бы самого сурового наказания за неисполнение моих приказов». Когда Ракоци беседовал с Куракиным, граф Форгач, преступно проигравший битву, сидел в тюрьме. Что до Яноша Боттяна, то он не опасался за богатства, ибо не имел их. Не было и знатного происхождения у этого блистательного стратега-самородка. Ученье он начал в иезуитской коллегии, но не в классах – истопник обучал его топить печи, повар – разделывать тушу.

Однако Куракин догадывается: будущее тревожит Ракоци.

– Персоны, подобные светлейшему Ракоци, – говорил Куракин потом, в дороге, Федору, – способны вернуть златой век, утраченный нами по невежеству и алчности.

Речь князя-боярина, воодушевленного знакомством, была туманна, азовец недоуменно хмыкал.

– Дурачина! – возмущался Борис. – В златом веке жизнь по правде, не корысти ради… Никто в обиде не бывает. Нет ни печали, ни воздыхания, – добавил он церковное, павшее на ум.

– Как в раю, значит, – протянул азовец, дернув плечами недоверчиво.

На почтовых станциях лошадей требовали нетерпеливо. Скорее домой, проведать семью, подать царю отчет о встрече с великим венгром. Пусть видит царь честную службу князя Куракина!

Во Львове желаемая стезя переломилась. К инженеру Дамиани явился расторопный чернявый грек Корба, человек торговый, путешествующий, известный послу до сих пор лишь понаслышке. В каморе гостиницы «Белый лебедь», что под Замковой горой, сказал приказ царя – ехать государеву послу в польский город Ярослав.

Миссия секретности глубочайшей. Снимать машкеру, итальянский псевдоним, не должно.

Донесение о свидании в Сатмаре повез, зашив в исподнее, грек.