Глава 1 Дух Средневековья

Глава 1

Дух Средневековья

Существуют два одинаково бестолковых метода описания инквизиции, и, к сожалению, за последние полвека мы могли увидеть оба этих метода, из которых один безжалостно очерняет инквизицию, а другой, напротив, обеляет. Оба дают очень неполную картину прошлого, потому что, во-первых, их нельзя назвать историческими, а, во-вторых, они основаны на большом количестве неточностей.

Одна из основных целей исторического знания, как указал где-то мистер Честертон, это расширение полученного опыта собственным воображением. Или, как это представлял себе мистер Беллок:

«Если вы пишете о прошлом, то ваша задача – сделать его постижимым,… Любой человек, каким бы невежественным он ни был, может обнаружить что-то отвратительное и абсурдное в нормах, отличающихся от его собственных; познания таких людей, какими бы подробными они ни были, можно считать ничтожными, если они не пойдут дальше обнаружения чего-то неприятного для себя. Искусство истории состоит в том, чтобы уменьшить этот шок, вызванный непониманием, чтобы заставить читателя чувствовать себя так же, как чувствовали люди минувших эпох».

Такое отношение к исторической науке совершенно неприемлемо для тех, кто весьма смутно представляя себе, что делает, путает историю с пропагандой и пытается свести дело к полемике. Если автор воображает, что, очерняя или восхваляя, к примеру, инквизицию, он таким образом очерняет или восхваляет Католическую церковь, а, следовательно, ослабляет или усиливает ее позиции, то его труд (возможно, довольно ценный и заставляющий думать) можно счесть не более чем второсортным. История Средних веков даже сейчас в сознании большинства людей тесно связана с религиозной полемикой; это благодаря экстравагантной пропагандистской манере письма таких авторов, как Фроуд, Фриман, Леки, и еще более несдержанных континентальных антиклерикалов. Основная задача современных историков состоит в том, чтобы, как сказал мистер Беллок, выгрести мусор, унаследованный из недавнего прошлого.

Но, выгребая мусор, не следует слишком яростно размахивать лопатой. Надо действовать осторожно, потому что в порыве можно поотбивать края у погребенного в прахе веков сооружения, которое кто-то жаждет выкопать из могилы. Не стоит выдавать религиозное мировоззрение Средних веков за романтическое, не делающее различий между людьми. Такие ученые, как доктор Коултон или М. Ланглуа, которые заботятся о том, чтобы не смягчать острые углы и сохранить неприглядные наросты, наряду с завершенными шедеврами внешнего убранства, получают благодарности от тех, кто предпочитает многосторонность исторической реальности единообразию исторических романов.

Проблемы, поднятые при изучении религиозного преследования, больше всего манят и наиболее трудны для понимания тем, кто ими занимается. Можно сказать, что преследование по религиозным мотивам появлялось тогда, когда интересы Церкви и государства совпадали. Римляне преследовали евреев и ранних христиан не потому, что их хоть сколько-нибудь волновали вопросы веры, а по той причине, что эта вера, как им казалось, противоречила интересам империи. Имперская религия была всего лишь выражением верности центральному правительству и ничем более. В годы правления императоров Константиниуса и Валента арийцы преследовали католиков, потому что сами императоры были арийцами и потому что никогда больше после смерти Константина религия ариев не была так политически выгодна государству. Феодосии настроил общество против еретиков, приказал высылать их и конфисковывать их имущество. Но во времена христианских императоров за ересь еще не приговаривали к смертной казни. Когда в 385 году ересиарх Присциллиан был убит по приказу императора Максимуса (абсолютно частный случай), епископы встали и объявили эту расправу зверской и нехристиански жестокой. За исключением святого Августина, который был готов разрешить «сдержанную суровость» за проповедь ереси, все священники объявили, что применение силы в делах веры противоречит духу Евангелий. Правда, некоторые из них добавили, что могли бы принять помощь светских властей. Сент-Джон Крайсостом настаивал на необходимости разгонять публичные сборища еретиков; святой Августин считал, что государство имеет право издавать приказы о ссылке и штрафах; Сент-Лео I одобрял суровые законы кодекса Феодосия. Все они без исключения придерживались того мнения, что Церковь ни при каких условиях не должна желать смерти грешника.

После падения центрального правительства на Западе в Европе в течение пяти веков не было преследования по религиозным мотивам. Да, то тут, то там периодически появлялись вспышки ересей, к которым, например, можно отнести адоптианизм Елипандуса, архиепископа Толедо, и Феликса, епископа Эрджела (конец VIII века). Однако после того, как их убеждения были изучены и официально осуждены папой Адрианом I, они отказались от своего учения, и больше никто о них не слышал. В IX веке монах Годескалкус был осужден Церковным собором Майнца и Квиерцы за ошибочное учение об искуплении. Он был приговорен к порке и пожизненному заключению в монастыре Отвильерс. Но тогда никому и в голову не пришло обратиться к светскому суду; приговор был не наказанием, навязанным государством, а епитимьей, наложенной Церковью. Архиепископ Гинкмар, приговоривший Годескалкуса к порке, точно процитировал устав Сент-Бенедикта,[5] оправдывающий это наказание. К тому же заключение монаха в монастырь мало чем отличалось от привычного для него образа жизни, когда ему приходилось строго следовать монастырскому уставу.[6]

Мы видим, что все эти пять веков ересь была тесно связана с церковным уложением о наказаниях. Нет никаких признаков организованного сопротивления Церкви. Причина в том, что это было время действий, а не раздумий; время интенсивных военных операций, когда Европа, по сути, превратилась в крепость, отражающую успешные атаки исламистов, северных пиратов и восточных славян. Образование застыло и сохранилось только в монастырях. Судопроизводство велось в пылу битв на границах, традиции и мораль пришли к молчаливому соглашению, определялось и готовилось великое наследие. Мрачное Средневековье, которое также можно назвать темным, потому что мы почти ничего о нем не знаем, мало или почти ничего не добавило к наследию прошлого: не было создано ни великих литературных шедевров, ни архитектурных памятников. Типичный герой того времени – это Карл Мартелл, помазанный защитник Европы, одержавший победу над исламской ордой в битвах при Туре и при Шарлемане, который без устали перемещался по своим владениям, сопротивляясь захватчикам. Люди той эпохи заботились о том, чтобы сохранить то, что имели, а не тратили время на размышления. С одной стороны, мы видим великих принцев-воинов, которые спасли Европу от разрушения, с другой – спокойный уклад жизни в монастырях, где по обыкновению аккуратно велись церковные документы. А когда занялась заря многообещающего XI века, выяснилось, что усилия долготерпимых, трудолюбивых монахов не пропали даром. Потому что в период с 600-го по 1000-й год католическая вера охватила всю Европу.

Великое Возрождение X и XI веков – одно из наиболее необычных явлений истории. Обнародованная в 927 году Клюнийская реформа[7] аббата О до ознаменовала истинное начало Средневековья. В 936 году Отто Великий завершил завоевание восточных славян. В 987 году Гуго Капет взошел на французский трон. Зловещие дни правления династии Каролингов ушли в прошлое. В конце века папа Сильвестр II начал великую работу по реформам и реорганизации Церкви, которые должен был продолжить Хильдебранд. Казалось, человек внезапно вспомнил, что надо делать и говорить. Европа, судя по классической фразе старого летописца, набросила на себя новую белую мантию церквей. После разрушения и ужасов IX и X веков наступил рассвет.

«Трудно понять, почему произошло это внезапное, непредсказуемое перерождение, – писал доктор Крам. – Однако довольно легко понять, почему XI век должен был начаться с таким блеском и завершиться со славой – к этому было готово все. Но вот почему после ужасающего IX века появились первые ростки X – это загадка, которую смогут, пожалуй, разгадать лишь те ученые-эволюционисты, которые верят, что судьбы мира вершатся Высшим Всезнанием, которое ходит иными тропами, чем люди».[8]

Итак, мы переходим к великому XI веку – веку, который, как ни один другой, характеризуется удивительным энергичным духом, полученным из хорошо сцементированного морального единства, веку доверия, уверенности и надежды, многообещающему веку.

С другой стороны, в те времена не было современных глупых иллюзий о необходимом превосходстве перемен и существовании предполагаемого «закона» прогресса. Моралисты осуждали, папы реформировали, государи что было сил правили, порой даже с яростью. С поэмами трубадуров пришла утонченность манер, родилась лирическая поэзия. Норманны завоевали Англию и Сицилию и установили системы правления, которые должны были стать моделями для всей Европы. Церковь, воодушевленная и очищенная гением Хильдебранда, по-новому сплотила людей, помогла им обрести общую цель – ту самую цель, которая бросила европейцев в Первый крестовый поход против Азии. Полным цветом расцвели рыцарские традиции, стали развиваться грубоватые, суровые линии норманнской архитектуры, появились зачатки взмывающей ввысь, смелой готики. Все эти многочисленные перемены можно было бы кратко описать, как переход с горы Сен-Мишель к Шартру.

Цивилизация средневековой Европы уникальна потому, что основана на единстве культуры – самой близкой форме единства, которая может связать людей, при которой политическое и социальное единство можно считать лишь побочными продуктами. Единство – основное понятие европейской истории в Средние века, и до тех пор, пока мы не постигнем значимости этого утверждения, нам вообще не понять того времени.

Разумеется, превыше всего стояла Церковь. Именно Церковь полностью занимала помыслы людей. Учитывая ее необыкновенный престиж в области политики, ее огромное влияние на умы людей, Церковь могла себе позволить быть – и была! – беззаботной и терпимой. Она была справедливо уверена в своей силе и даже не протестовала, когда в День дураков в церковных проходах устраивалась шумная возня, а потом какой-нибудь подгулявший весельчак, облаченный в одеяние священника, подходил к самому алтарю. Когда какой-нибудь школяр позволял себе уж слишком рискованные игры, его, разумеется, отлучали от Церкви. Но это случалось довольно редко, мало кто знал о таких вещах, и если отлученный раскаивался в грехе, исправлял ошибку, каялся от души и желал вновь вернуться к истинной вере, его ждал теплый прием. Даже великий Абеляр, осужденный Церковным собором в Сансе, был тепло принят преподобным Петром в Клюнийское аббатство и провел остаток жизни, будучи монахом-бенедиктинцем. Поступки Церкви не обсуждались и не осуждались – она была частью воздуха, которым дышали все.

Монастыри были, по сути, средневековыми отелями, их щедростью и готовностью накормить бездомных и нищих злоупотребляли, потому что Церковь явно привечала бродяг. Кстати, следует помнить, что и леса, и сельские угодья, и тому подобные материальные ценности, переданные монастырями цивилизации, были не так уж важны для Церкви. Потому что монастырь – это в первую очередь место, где царит сила духа, где восхваляют и почитают Господа, откуда к вечному Трону постоянно возносятся молитвы. Все остальное случайно. И гигантская система публичных богослужений, которые монастыри устраивали в Средние века, тоже была случайной, хотя и имела определенную цель. И если мы в своей слепоте не можем по достоинству оценить красоту и великолепие этой великой духовной силы, то нам остается по меньшей мере восхищаться организацией христианской благотворительности – своего рода универсальной системы отелей и туристических агентств, услуги которых были полностью бесплатными, двери которых были всегда распахнуты для бедных и богатых, для королей и крестьян.

Гостеприимство было обязательным для всех монастырей. В обители Сент-Олбанс была устроена конюшня на 300 лошадей, в Абингдоне всегда были готовы перековать лошадей, на которых в монастырь пожаловали гости. Вообще-то считалось, что гостеприимством не следует злоупотреблять больше двух дней, однако во многих монастырях заботились о нищих и больных, которые постоянно жили там. В монастыре Грейт-Малверн было около тридцати обитателей-бедняков, а в Барнвелле для их нужд были открыты школа и больница. Монастырь в Барнвелле был занят канониками-августинцами, и в обязанности хозяев входило:

«Следить за тем, чтобы в комнатах было чисто и убрано, а именно, следует обращать внимание на чистоту одежды и полотенец; на то, чтобы чашки были целыми – без трещин и обломанных краев; чтобы приборы были серебряными; матрасы, одеяла и простыни не только чистыми, но и не рваными, подушки – удобными; чтобы стеганые покрывала закрывали всю кровать по длине и ширине и радовали глаз входящих в комнату людей; чтобы там был хороший металлический умывальник, чистый снаружи и внутри ночной горшок; чтобы зимой в комнате были подсвечник со свечами; чтобы огонь в очаге не чадил; чтобы были письменные принадлежности; чтобы в чистых солонках была соль; чтобы еду подавали в чистых, не обколотых по краям мисках; чтобы весь постоялый двор был чистым, чтобы нигде не было паутины; чтобы под ногами были тростниковые циновки; чтобы в комнатах были хорошие замки, подходящие к ним ключи и засовы, дабы двери можно было крепко запирать на ночь, когда гости спят».[9]

Угроза анафемы или отлучения от Церкви так страшила людей, что это во многом помогало Церкви влиять на политику и помогать сохранению мира. Церковь устанавливала дни прекращения военных или враждебных действий и тем самым удерживала в узде жадных до драк баронов и принцев. Вот типичный пример, сделанного в 1083 году обращения архиепископа Кельнского, которого радовало такое положение вещей:

«С первого дня пришествия Господа нашего вплоть до Крещения, и с третьего воскресенья перед Великим постом до восьмого дня после Троицы, и в течение еще целого дня, в течение всех постов всех времен года, по воскресеньям, пятницам и субботам в течение всего года, а также в другие дни, специально указанные Церковью, следует соблюдать декрет о мире, дабы все путешествующие и остающиеся дома могли наслаждаться чувством безопасности и миром, дабы никто не мог совершить убийства, поджога, ограбления или вооруженного нападения, никто не мог ранить другого саблей, палкой или каким-нибудь другим оружием, дабы никто не мог осмелиться… взять с собой доспехи, щит, саблю, пику или какое-то другое оружие».[10]

Далее следовал целый список наказаний для тех, кто осмелится нарушить декрет: ссылка – для знатных людей, экзекуция – для крепостных, совершивших убийство, и так далее. Можно, конечно, посмеяться над подобной бесхитростностью человеческой натуры, способной создавать подобные документы, однако не следует забывать, что даже сами пункты декрета демонстрируют, в каком плачевном состоянии была общественная безопасность. Важнее всего обратить внимание на то, что в Средние века именно Церковь занималась подобными делами. Нет, она не была деспотом, не грозила людям геенной огненной за ослушание. Церковь была ожившим духом общества, сохранение мира было одной из ее множества функций, с радостью принимаемых людьми. Церковь была, по словам Люшера, главной движущей силой всех национальных организаций.

«Церковная догма о равенстве всех душ перед Господом, – пишет мистер Никерсон, – наряду с соблюдением всех обрядов, много сделала для сохранения дружеских отношений и доверия между различными классами общества. Ее универсальность, ее космополитический чиновничий аппарат, использование латыни во многом послужили обретению взаимопонимания между людьми. А потому Церковь, принимающая разделение людей на классы и признающая их отдаленность друг от друга, больше способствовала братанию людей, чем мы сегодня со всеми нашими разговорами о равенстве и всеми нашими приспособлениями для знакомства и общения людей. И она сделала это не посредством принудительной и механической схемы объединения, а благодаря созданию догмы, которую принимали все люди, а приняв ее, становились ближе».[11]

Итак, средневековая цивилизация уверенно развивалась и достигла высочайших вершин к XIII веку – самому великому веку в анналах человечества. Никогда еще мир познания не был так идеально объединен, так гармоничен, так устремлен к единой цели, как в Золотые годы догматизма. Ланфранк, Сент-Ансельм, Сент-Бонавентура и Фома Аквинский были итальянцами; Джон из Сэлисбери, Роджер Бэкон, Дане Скотус и Оккам – англичанами; Хуго из Сент-Виктора и Блаженный Альберт Великий – немцами; Вильям из Шампо, Рослен, Абеляр, Сен-Бернар и Жербер – французами. Все эти люди в свое время учились или преподавали в школах Парижа. Их национальная принадлежность не имела значения, они были просто гражданами мира. Джон из Сэлисбери долгие годы жил в епархии Шартра; Ланфранк, достигнув высокого положения, стал архиепископом Кентербери и построил в этом городе собор. Знаменитый Питер из Блуа был советником Кентерберийского архиепископа и умер архидиаконом Лондона. Лишь совсем недавно удалось установить место рождения Алана Лилльского – Алануса с островов, как называли его современники. Долгое время с его именем связывали все острова между Кипром и Ирландией. По словам Ландино, Хуго из Сент-Виктора родом из Павии, Вентури называет его саксонцем, а Александр Наталис говорит о нем как об уроженце Ипра. В те времена не было ни наций, ни границ.

Если и было так в истории, когда восточные и западные умы были ближе всего к полному взаимопониманию и симпатии, то это было время великих дней Парижского университета, когда студенты обсуждали философию с арабскими докторами, когда восточные правители часто отправляли своих детей учиться во французскую столицу. А потому, когда Детский крестовый поход закончился безжалостной отправкой тысяч мальчиков и девочек на рынки рабов в Александрию, тамошний калиф, вспомнив годы учения в Париже, самолично позаботился, чтобы с ними хорошо обращались.

XII и XIII века – это период, когда мужчины могли лучше всего проявить свою силу.

«Никогда прежде и после, – пишет Гекри Адамс, – они не развивали такой бурной энергии, необходимой для достижения разных целей, и не демонстрировали такого ума, необходимого для развития этой энергии».[12]

Все идеи, все мысли того времени были центростремительными. Еще никогда человеческий разум не воздвигал такого гигантского памятника осмысленному мышлению, как в творении Фомы Аквинского «Сумма», которое можно назвать венцом догматизма. Еще никогда руки человеческие не создавали таких великолепных творений и таких чудесных врат, ведущих к жилищу души, как готические соборы. Никогда глубины таинственного опыта не были озвучены с такой уверенностью и красотой как в «Имитации мессии». Возможно, никогда поэзия не передавала таких высоких чувств, какие описаны в поэме Данте – того самого Данте, которого доктор Крам так блестяще назвал «вечным синтезом Средних веков». Однако несмотря на это, блистательные аналогии святого Фомы и великолепие «Божественной комедии» были всего лишь частью целого. Шпиль собора указывал на Седьмое небо Данте, Фома Аквинский разрабатывал свое учение так же тщательно, как архитекторы Реймса и Амьена – проекты своих творений. Внутреннее убранство собора говорит о силе энергии и радости. Его сужающиеся вверх своды, зыбкий свет, льющийся в круглые окна-розетки, высокие арки, стремящиеся вверх, к шпилю, основание которого теряется в полумраке, навевают мысли о великих тайнах, к которым святой Фома подобрался так близко. Церковь указала путь; ученые, поэты, архитекторы, художники и мистики последовали этим путем.

В этом и заключается истинное величие Средних веков. В XII и XIII веках не было ничего утопического, все дело в том, что люди того времени, жаждущие увидеть перед собой великую цель, так и не увидели ее.

«Вы можете понять… – вновь цитирую доктора Крама, – …вы можете понять, развивается эпоха или, напротив, загнивает по одному простому тесту: надо просто определить, каковы тенденции ее развития – центростремительные или центробежные. Если разрозненные частицы вместо того чтобы разлетаться в стороны, собираются в единое целое, значит, впереди удачное будущее. Если же, напротив, то, что прежде было объединено, разбивается на более мелкие части, если Церковь раскалывается на секты, а философия – на личные тенденции, каждая из которых норовит обзавестись собственной агрессивной пропагандой и своей схемой защиты и нападения, если литература и искусство перестают быть великим гласом, доходящим до всех, и становятся отличительной чертой эгоистов, имеющих о себе преувеличенное мнение, если, наконец, человеческая личность разбивается на составные части таким образом, что каждый человек ведет не дуалистическое, а множественное существование (его религия, бизнес, политика и домашняя жизнь разделены невидимыми преградами), то вы можете считать, что эпоха подходит к своему закату; но если вы достаточно мудры, то непременно оглядитесь по сторонам в поисках знаков, говорящих о приближении нового дня, серый рассвет которого забрезжил на горизонте».[13]

Итак, доминирующая характеристика средневекового общества в первую и последнюю очередь основана на общности культуры. Европа была Церковью. Жизнь вне Церкви не имела значения. Самая страшная катастрофа, которая могла разразиться над городом или целым районом, заключалась в разрыве с Церковью – интердикте, потому что интердикт мог включать в себя как мирское, так и духовное уничтожение. Стоит ли говорить, что для человека не было наказания хуже, чем отлучение от Церкви, потому что оно могло вести к ссылке или к потере гражданства. Лишиться Святого причастия было страшнее лишения гражданства. Нанести вред интересам Церкви было тем же самым, что нанести вред всему. Как, к примеру, язычник – будь он джентльменом или спортсменом – считается врагом общества, так еретик считался предателем в своем лагере. Современная ересь мешает Церкви, но она не подрывает основ ее социального порядка, потому что социальный порядок не построен на моральном единстве. В Средние века ересь была основным грехом, проделкой сатаны. Она оскверняла саму атмосферу, она угрожала духу христианства. Ересь была вызовом, богохульством, направленным против Церкви, оскорблением Богоматери и Всех Святых. Больше того, ее можно было счесть и оскорблением всего общества, потому что Церковь была его основой. Так, папа Иоанн XXII объявил коммунизм ересью, и в этом качестве имел дело с коммунизмом духовных францисканских экстремистов. В наши дни коммунизм совершенно справедливо рассматривают как угрозу Конституции. Он ударяет по нации, стоящей в фокусе социального единства. В Средние века обращались к религиозным принципам, в наше время – к политическим теориям.

«Слабость Средних веков, – было хорошо сказано, – заключается в четырех вещах. Во-первых, не существовало достаточной организации общественных сил и связей… Во-вторых, не были развиты естественные науки, то есть люди мало знали о свойствах материального мира… В-третьих, было много жестокости, и, в-четвертых, существовал разительный контраст между всемогущей Церковью и слабыми, обладающими множеством недостатков, людьми – будь то миряне или церковники».[14]

Однако выходит, что мы никоим образом не затрагиваем популярную ныне тему об «экономических добродетелях», о которой много говорили в Средние века. Один известный публицист недавно заявил, что «целесообразный, эффективный эгоизм – это высшая форма патриотизма». Подобное изречение всеми средневековыми мыслителями было бы истолковано как аморальное и богохульное. Единство культуры предполагает всеобщее признание единого этического кодекса; обоснованная этическая система, принятая Церковью, считает алчность одним из главных смертных грехов. Короче, алчность – смертный грех, а не основная добродетель, и именно грехом ее считали средневековые мыслители. Таким же грехом считалось и ростовщичество, когда люди наживались на том, что давали деньги взаймы; алхимия, когда странствующие шарлатаны объявляли, что способны превращать все металлы в золото и серебро; бесчисленные жалобы на королей, знать, монашеские общины и даже на пап за вымогательство.

Впрочем, не следует считать, что алчность не была распространена только из-за того, что ее считали одним из семи смертных грехов. Она процветала в самой Церкви, а с XIII века все громче стал звучать хор обличений против ненасытности папской курии. К XV веку папство стало, пожалуй, самым крупным финансовым институтом в Европе, за чем «последовало новое Евангелие – проповедование, только не от святого Марка, а от пометок на серебре». (Это каламбур. Mark по-английски «знак, пометка». – Прим. переводчика.) Данте, как напоминает нам мистер Тоуни, отправляет ростовщиков Каора в ад, в то время как папа дает им титул «особенных сынов Римской Церкви»1. Кафедральные капитулы давали деньги под очень высокие проценты; священники вовсю занимались ростовщичеством, а архиепископ Нарбонны Иннокентий III и подавно заявил, что вместо сердца у него в груди кошелек. Позднее, в XVI веке, умершего главу дома Фаггеров сочли безгрешным, потому что «добрый католик, граф, он целых шестнадцать лет следил за тем, чтобы его фирма платила 54 %»2.

Подчеркнув, какую важную роль Католическая церковь и католическая вера играли в цивилизации Средних веков, мы должны кое о чем предупредить читателя. Не следует давать резкую оценку подобным деяниям Церкви, ведь таким образом мы будто предлагаем представить себе Средние века веками страха и религиозного террора. Словно мы хотим, чтобы читатель представил, что целая цивилизация была порабощена некоей неопределенной, неуловимой химерой под названием «Церковь», а ведь ни одному общественному институту за всю историю человечества не удалось достичь ничего подобного, да это и невозможно. Но вот какой приговор вынес, к примеру, Леки:

«Похоже, люди в то время только и думали, что об агонии преисподней. Весь интеллект, весь разум Европы был нацелен на то, чтобы описать его… Не было ни передышки, ни облегчения от страданий, ни надежды. Пытки были самыми изощренными… Эта агония сопровождалась бесконечными криками боли.

Мы можем оценить, с каким усердием католические священники выискивали примеры худшего проявления человеческой жестокости и копались в темных тайниках собственного воображения, чтобы изобретать все новые виды пыток, а потом заявить, что их вдохновлял Создатель. Нам никогда не постичь, как они претворяли в жизнь эти чудовищные идеи. Какое безумие и горе они порождали… Чувство Божественной благодати было утрачено, сама суть естественной религии обратилась в прах… Религия сосредоточилась на одних священниках, которые поддерживали религиозность одним запугиванием».[15]

В настоящее время трудно представить эту картину мрачных средневековых времен, когда простой и доверчивой цивилизацией управляли честолюбивые, фанатичные священники. Больше того, правда состоит в том, что многие великие мужчины тех времен были священнослужителями, а женщины – монахинями. Однако нельзя не обратить внимание и на таких объятых ужасом трусов, как Симон де Монфор, святой Людовик IX, Филипп Август, Данте, Джотто, Симабю, Гадди, королева Кастилии Бланш, Элеонора Гюйеннская, король Англии Генрих V, Вильям Лорисский, Жан де Мейн, святую Елизавету Венгерскую, не говоря уже об остальных. А что сказать о беспутном трубадуре Фальке Тулузском, который так испугался угроз священников, что с перепугу вступил в их число и стал впоследствии епископом Тулузским? Можно подумать, что у историков XIX века явно не хватало того, что можно было бы назвать историческим чувством юмора. А с точки зрения исторического юмора (я имею в виду не способность смеяться над людьми прошлого, а способность понять их) можно утверждать, что люди прошлого сами смеялись бы над историками, будь у них такая возможность.

Правда состоит в том, что, говоря о Церкви Средневековья, мы должны понять, какое настроение царило в умах людей того времени, постичь реалии их жизни. В прошлом веке было модно видеть в «Божественной комедии» только описание «Ада»; до сих пор есть люди, считающие шедевр Данте лишь описанием нагих фигур, жарящихся на адовых сковородках, при этом эти люди забывают о других частях книги – о «Чистилище» и «Рае». Отсюда возникает предположение, что Данте – один из представителей «европейского интеллекта», который все время только и делал, что описывал пытки над проклятыми и что «Божественная комедия» была написана с одной целью – продемонстрировать всю жестокость религии. Однако следует учесть, что для людей, которые читали произведение Данте, такие мысли просто нелепы. Ближе к истине согласиться с Генри Адамсом, который утверждал, что люди Средних веков думали о боли и смерти не больше, чем здоровые медведи, живущие в горах. К примеру, нам известно, что сатана нередко становился героем средневековых карнавалов и волшебных пьес и что его появление на сцене всегда сопровождалось взрывом хохота.[16]

В самом деле, современному исследователю сложно понять некоторую жесткость средневекового ума в отношении к физическим страданиям. Как бы он ни восхищался их достижениями в области литературы, архитектуры, философии и т. д., какую бы симпатию (в качестве стороннего наблюдателя или человека поистине религиозного) ни испытывал к вере, которую можно назвать связывающим веществом всего социального устройства, он не может не испытывать отвращения к ее бессердечию и рассчитанной жестокости. Однако не следует мириться с подобным отношением, потому что оно может привести к неправильной оценке истории и изменить цель исторического исследования. Когда читатель в исторических работах встречает фразы типа «божественная резня» или «святое убийство» и т. д., то он, скорее всего, придет к выводу, что автор забыл, о чем пишет.

Больше того, очевидно, что, пытаясь доступным образом описать прошлое, следует избавиться от предрассудков и аномалий настоящего, для того чтобы постичь особенности прошлого. В настоящем, как и в любом времени, есть свой Zeitgeist. Наша современная чувствительность к физическим страданиям, скорее, вызвана некоторыми моральными качествами, преувеличенной оценкой ласки и доброты, утрированным нежеланием причинять боль другому человеку. Но это еще не все. Потому что ничто так не характеризует наше время, как интерес к телу и соответственно отсутствие серьезного интереса к душе, за исключением тех случаев, когда речь заходит об их взаимосвязи. Лишь статистики касается, верим мы ныне, что, кроме Католической церкви, единственная религия, вызывающая повышенный интерес, – та, которая обещает исцеление от телесных недугов.[17] Люди постоянно протестуют против смертной казни. Даже сама мысль о смерти невыносима для большинства людей. Кто-то может с удивлением заметить, что, несмотря на то, что реформаторы шестнадцатого века отвергали доктрину чистилища, многие современные религии с легкостью заменили чистилище адом. У них даже великолепная история о Страстях и Голгофе обрела оттенок нереальности.

«Нервозность… потому что никто не знает, откуда появилась эта болезнь, от которой страдают буквально все; сегодня определенно можно сказать, что нервы у людей отзываются на малейшие неприятности. Вспомните, что писали газеты о приговоренных к смерти! Они намекали на то, что палач едва шевелится, что он готов упасть в обморок, что у него прямо-таки появляется нервное расстройство, когда приходится отрубать человеку голову. Какой стыд! А если сравнить его с «железными» палачами прошлого? Те с легкостью обертывали ноги людей во влажный пергамент и подносили их к огню, отчего пергамент начинал сжиматься и сплющивал плоть; они вколачивали людям в бедра острые клинья и разбивали этим их кости; они давили пальцы в тисках, сдирали полоски кожи кочергой и фартуком срывали кожу с живота, клали людей в strappado, поджаривали вас, заливали кипящим бренди – и все это с равнодушным выражением лица и спокойными нервами, не обращая внимания на вопли и стоны. Правда, эти вещи немного утомляли их, поэтому после пыток они испытывали чувство голода и сильную жажду. Это были полнокровные, уравновешенные парни, а сейчас…»[18]

Даже эта резкая ирония не помогает ответить на наш вопрос. Бог с ней, с «нервозностью» Хейсманса или, если хотите, с моральными качествами, потому что нам все равно остается признать существование огромной разницы между основами философии двух периодов. Если мы захотим объяснить или проанализировать их, то должны сделать это с большой осторожностью и без спешки.

«Люди верили во что-то, – говорит мистер Беллок, – помня об искуплении грехов, о церковных правилах, которые они нам не описали и которых мы понять не можем, потому что несмотря на наши догадки и исследования, нам не осознать тех положений, которые были для них элементарными».

Мы уже обращали внимание на тот факт, что Церковь и все, что она защищала, было в центре внимания и не подлежало сомнению. Нападать на Церковь было все равно, что нападать на Европейское содружество, на основы общества. Религиозное преследование могло быть и нередко было выражением политической вражды. Кроме религиозных, были важны и другие соображения. Тут можно было бы провести аналогию с тем, как обращались с честными противниками войны или с линчеванием негров в Америке. Однако даже в этих случаях мотивы к применению насилия не были так всеобъемлющи и не имели таких глубоких корней. Люди в Средние века в первую очередь ненавидели ереси, а уже во вторую – еретиков.

Но несмотря на это, их жестокость поражает нас. Человека можно было приговорить к наиболее мучительной смерти. Еретиков сжигали заживо на кострах.

Впрочем, кое-что несколько оправдывало их. Да, применялось самое суровое наказание, но за преступления карали не только еретиков и не только ради них изобретали страшные виды казни. В годы правления Генриха VIII отравителей принято было живьем варить в котлах. В Голландии, после утверждения протестантизма, Жерару, убийце Вильяма Молчаливого должны были «оторвать правую руку раскаленным докрасна стременем, разбросать сорванную с его костей плоть в шести местах, живьем четвертовать его и выпотрошить его внутренности, вырвать его сердце и бросить ему в лицо, и, наконец, отрубить ему голову». Сжигание на костре за колдовство было обычным делом в XVII и XVIII веках; даже в 1807 году один нищий был подвергнут пыткам и сожжен живьем за колдовство в Майенне.

Когда в Средние века на кострах сжигали еретиков, никому и в голову не приходило думать о том, что им намеренно причиняют боль. Существовали другие соображения, о которых мы можем только догадываться. В документах мы постоянно находим подтверждения тому, что и судьям и народу было совершенно все равно, живым или мертвым сожгут вероотступника. Савонарола – прекрасный тому пример; можно привести и другой, более близкий нам: я имею в виду Сент-Джоана, которого летописцы обвиняют в дикой жестокости. Он нарочно приказал построить эшафот и собрать кострище повыше, чтобы палач не смог приблизиться к жертве и ускорить, как обычно, ее конец. Можно предположить, что существовала некая, почти символическая идея о том, как предавать тело огню. Нередко (это подтверждает пример Арнольда из Брескии) тело давно усопшего еретика выкапывали из могилы и предавали его огню. Можно даже предположить, что в позднее Средневековье сжигание еретиков обрело ритуальный характер, потому что никто не испытывал ненависти к сжигаемому. Когда жестокий мерзавец Жиль де Рец должен был быть сожжен за свои многочисленные преступления, его охватило раскаяние.

«Среди прочего, Рец умолял множество людей, чьих детей он похитил, над которыми жестоко издевался, а потом убивал, молиться за него. И вот они шли в длинной процессии и хором распевали молитвы о спасении души преступника, которого власти приговорили к сожжению на костре».[19]

Мы не можем сказать, почему такое происходило. Но нам следует признать тот факт, что у тех людей не возникало никаких моральных проблем и что несмотря на папский и епископский протесты, которые постепенно становились все менее настойчивыми, а потом и вовсе прекратились, они считали сжигание еретиков делом справедливым и необходимым. Святой Людовик, христианский монарх, par excellence, подтвердил, что еретиков, дела которых были переданы в светский суд, должны были предавать сожжению на костре. А добрейшая и милейшая Елизавета Венгерская, одна из наиболее почитаемых святых, выбрала себе в духовники того самого инквизитора Конрада Марбургского, который прославился своим жестоким отношениям к еретикам.

Возможно, мы быстрее приблизимся к сути дела, если поймем, что ничто так не характеризует мировоззрение людей Средневековья, как осознание необходимости наказания греха и непоколебимая вера в загробную жизнь. Очевидно, именно эта вера, тесно связанная с вопросами наказания и искупления вины, и повлияла на их отношение к ереси. Когда ересь видна, причем проявляется она не в свободном высказывании сомнений в делах теологии, а в богохульстве, насмешках над Церковью Божией, в оскорблении святых, когда спасение души становится для человека менее важным, чем благополучие его тела, тогда становятся возможными многие вещи, которые нам и в голову не приходят. И среди этих вещей мы должны увидеть не только организованное преследование ересей, но и строительство Шартрского собора и написание «Божественной комедии». «Corruptio optimi pessima».

Но, как нелепо обвинять людей Средневековья в жестокости и мстительности, противоречащих человеческому разуму, так же ошибочно выставлять их нерешительными и сентиментальными, не интересующимися обычной жизнью. Несмотря на то что все мы подвержены влиянию обстоятельств, человеческая натура не меняется. Как заметил мистер Никерсон: «Мы должны с опаской относиться к собственным попыткам понять прошлое, потому что нам не дано понять и настоящего».

Кстати, коли уж мы, вообще, завели разговор о жестокости, то можно обратиться и к современным случаям ее проявления, которые ничуть не отличаются от худших случаев Средних веков. В конце 1921 года газета «Нью-Йорк Уорлд» провела тщательное расследование преступлений Ку-клукс-клана. Сообщалось, что в период между октябрем 1920-го и сентябрем 1921 года Клан совершил четыре убийства, одно нанесение «непоправимого» увечья, один раз человек был обожжен кислотой, сорок один раз людей пороли, двадцать семь – обмазывали дегтем и вываливали в перьях и пять раз похищали детей. Автор пишет, что один из его друзей сам принимал участие в линчевании негра и в сожжении другого чернокожего живьем за изнасилование белой женщины. Он знает о случаях, когда члены Клана, чьи лица скрыты под капюшонами, пытали людей и наносили им увечья, и приводит пример, когда женщину сначала избили мокрой веревкой, а потом обмазали дегтем и обваляли в перьях за то, что она вышла замуж во второй раз. В 1923 году один техасский адвокат написал письмо сенатору штата, в котором указал, что в Техасе «за последние восемнадцать месяцев пятьсот раз людей обмазывали дегтем и обваливали в перьях, а также пороли кнутом, не говоря уже об убийствах, словесных оскорблениях и других преступлениях».

Теперь понятно, что деяния Ку-клукс-клана в общих чертах можно сравнить с тем, что люди Средневековья делали с еретиками. Разумеется, мы не высказываем пока суждения, правильно или неправильно они поступали. Многие уже говорили, что ни к чему было печься о единстве средневековой Европы и что Реформация, которая его уничтожила, совершила благое дело для всего общества, но, с другой стороны, многие из нас могут с этим не согласиться. Американизм как примета Клана – это сущая ерунда. Не в этом дело, а в том, что в каждом случае человек испытывает солидарность с неким общественным институтом – в одном случае, с Соединенными Штатами Америки, в другом – с христианским содружеством средневековой Европы. В каждом случае вы начинаете рассматривать существование в обществе определенных движений или сект как угрозу стабильности, здоровью и единству вашего мира. Поэтому члены Клана свято верят в то, что католики, евреи и негры – это антиобщественные элементы. Их не интересует, верна или ошибочна католическая вера. Если католикам нравится верить в чистилище, в молитвы святым и во множество других, подобных вещей, то клановцы-то тут при чем? Однако Клан озабочен тем, что Католическая церковь, как общественный институт, стоит на антиамериканских позициях, что она призывает людей к верности, какую граждане Штатов могут проявлять только к своей стране. Теми же принципами Клан пользуется при формировании своего отношения к неграм и евреям. Он относится к ним так же, как римские императоры относились к ранним христианам. Клан не принимает их как единые, самостоятельные общества и не желает понять их религию, с которой он, возможно, в чем-то не согласен. Впрочем, в случае с неграми речь идет не о религии. Там дело касается того, чтобы удержать опасный варварский элемент на отведенном ему месте.

Подобным же образом средневековые католики относились к теологическим аспектам ересей. Лишь познакомившись с трудами великих философов, каноников, проповедников и миссионеров – таких, как Фома Аквинский, Сен-Бернар, Сен-Доминик, Сен-Раймон Пеннафорский, святой Бонавентура, Альберт Великий, – мы обнаружили в их работах разумные доводы против ересей. Эти люди считали ереси вызывающими, потому что они скрывали правду, а для простых людей ереси казались вызовом самой Церкви. Разумеется, это всего лишь некое обобщение. Но, как мы отметим в следующей главе, религиозное преследование в Средние века возникло не по воле Церкви, а по приказанию светских властей. Потому что ереси в первую и последнюю очередь рассматривались как антиобщественный заговор.

«Средневековая Церковь, – пишет доктор Тоут, – была более чем просто Церковью. Это, скорее, было целое государство, точнее, в некотором роде даже супергосударство».[20]

Таким образом, верно будет сказать, что когда религиозное преследование вновь появилось в XI веке, оно получило вторую жизнь скорее благодаря верности Католической церкви, представляющей собою некое универсальное общество, в котором состоят все люди, чем благодаря католической вере, которой Церковь учила и которую охраняла. Иными словами, общественный институт защищен правилами, противоречащими тем принципам, которые этот институт отстаивает. Кстати, это – определение фанатизма.

Между прочим, тот же феномен можно проследить на примере Ку-клукс-клана. Клан настолько американский, что является неамериканским по сути, потому что старается встать на стороне религиозной нетерпимости в обществе, которое открыто проповедует принцип полной религиозной терпимости. Не то, чтобы полная религиозная терпимость была желанной или вообще возможной. Понятно, что принуждение в религиозной вере, включающее в себя необходимость морального суждения, в некоторых определенных обстоятельствах может стать необходимым для блага общества.[21] Доктор Джонсон с присущей ему точностью объясняет это.

«Справедливость и здравый смысл указывают на то, – сказал папа Лев XIII, – что не должно быть государств-безбожников; или такое государство должно принять линию поведения, которая приведет к безбожию, а именно, относиться ко всем религиям (как они себя называют) одинаково и предоставить им всем равные права и привилегии… Хотя Церковь, как и всякая хорошая мать, взвесит огромный груз человеческой слабости; ей известно, каким именно образом в наш век развиваются умы. По этой причине, учитывая то, что Церковь всегда должна выбирать правду и честность, она и не позволяет властям терпеть всяческие варианты правды и честности – для того чтобы избежать лишних неприятностей… Справедливости ради надо сказать, что чем больше государство делает для того чтобы терпеть зло, тем дальше оно от идеала.[22]

Далее, в пределах, определенных национальным законом, изложено, что цель гражданского правительства – добиваться наибольших благ для общества и счастья для каждого индивидуума, потому что он – член этого общества. Таким образом, гражданское правительство в некоторой степени становится оппортунистом. Человек, знакомый с социальными условиями имперского Рима в I веке, оценил бы обстоятельства, заставившие императоров начать сбор налогов на безбрачие, однако несмотря на это, он бы не стал придерживаться той точки зрения, что человек должен жить под постоянным надзором, как скот. Подобным же образом можно прийти к заключению, что государство при некоторых обстоятельствах может вмешаться в дело транспортировки алкоголя, потому что это в конечном счете может повлиять на благо самого государства. Впрочем, понимая это и принимая, что правительство США столкнулось с настоящим кризисом (касающимся контрабанды алкоголя) в 1919 году, мы не очень-то готовы принять абсолютно трезвый образ жизни и любим выпить по поводу и без него.

В двух следующих главах мы попытаемся показать, что в XIII веке обуздать ереси законным путем было необходимо для сохранения закона и порядка. Такое суждение, конечно же, противоречит принципу терпимости, больше того, им нельзя оправдать методы, которые были взяты на вооружение сначала епископальной, а позднее – монашеской инквизицией.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 1 Западная Европа на заре Средневековья

Из книги Всеобщая история. История средних веков. 6 класс автора Абрамов Андрей Вячеславович

Глава 1 Западная Европа на заре Средневековья «Варварские вторжения имели важнейшее значение для истории Европы. Результатом их было падение рабовладельческой Римской империи на Западе. Политическая карта Европы изменилась: на территории, прежде занятой Западной


Глава XI ЗАКАТ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Из книги Срединное море. История Средиземноморья автора Норвич Джон Джулиус

Глава XI ЗАКАТ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ Война Сицилийской вечерни не была причиной падения Отремера: с того момента как в 1250 г. египетский трон заняли мамлюки — а может быть, даже с момента взятия Иерусалима Саладином в 1187 г., — это был лишь вопрос времени, — однако она настолько


ГЛАВА III АПОГЕЙ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ (середина XII – начало XIV в.)

Из книги Война в Средние века автора Контамин Филипп

ГЛАВА III АПОГЕЙ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ (середина XII – начало XIV в.) В течение длительного промежутка между 1150 и 1300 г. мир на обширных территориях воцарялся гораздо чаще, чем в более ранний период, благодаря чему ускорилось демографическое и экономическое развитие. Так было и во


Глава 9 Густав-Адольф и конец Средневековья

Из книги Битвы, изменившие историю автора Прэтт Флетчер Спрэг

Глава 9 Густав-Адольф и конец Средневековья IВ 1539 году, через десять лет после осады Вены, некий Игнатий Лойола основал Общество Иисуса, или орден иезуитов. С самого начала он задумывался как армия; во главе его стоял генерал, послушников готовили долго, с неукоснительной


Глава VI Отравленный мир: дворы государей от средневековья к возрождению

Из книги История отравлений автора Коллар Франк

Глава VI Отравленный мир: дворы государей от средневековья к возрождению Знаменитый музыкант и поэт Филипп де Витри, клирик и придворный, жил в XIV в. В его балладе «Речение честного Гонтье» (Le Diet de Franc Gontier) утверждалось, что деревенским бедняком быть лучше, чем придворным.


Глава 4 Войны средневековья

Из книги Решающие войны в истории [litres] автора Лиддел Гарт Бэзил Генри

Глава 4 Войны средневековья Эта глава играет роль всего лишь связующего звена между циклами древней и современной истории, ибо, как ни соблазнительны некоторые средневековые кампании, источники наших знаний о них являются куда более скудными и куда менее надежными, чем в


Глава 9 Густав-Адольф и конец средневековья

Из книги Битвы, изменившие историю автора Прэтт Флетчер Спрэг

Глава 9 Густав-Адольф и конец средневековья I В 1539 году, через десять лет после осады Вены, некий Игнатий Лойола основал Общество Иисуса, или орден иезуитов. С самого начала он задумывался как армия; во главе его стоял генерал, послушников готовили долго, с неукоснительной


Глава 3. НАЧАЛО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Из книги Империя Карла Великого и Арабский халифат. Конец античного мира автора Пиренн Анри

Глава 3. НАЧАЛО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ


Глава 14. ОДИССЕЙ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Из книги История тайной войны в Средние века. Византия и Западная Европа автора Остапенко Павел Викторович

Глава 14. ОДИССЕЙ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ В 1095 году Клермонский собор, созванный папой Урбаном II, призвал к крестовому походу на Восток для завоевания восточных стран и «освобождения Гроба Господня». В 1096 году начался Первый крестовый поход — в путь тронулись рыцари пяти


Глава 1 Западная Европа на заре Средневековья

Из книги Всеобщая история. История средних веков. 6 класс автора Абрамов Андрей Вячеславович

Глава 1 Западная Европа на заре Средневековья «Варварские вторжения имели важнейшее значение для истории Европы. Результатом их было падение рабовладельческой Римской империи на Западе. Политическая карта Европы изменилась: на территории, прежде занятой Западной


Глава 5 Западная Европа в XI–XV веках: от расцвета к закату Средневековья

Из книги Всеобщая история. История средних веков. 6 класс автора Абрамов Андрей Вячеславович

Глава 5 Западная Европа в XI–XV веках: от расцвета к закату Средневековья «В противоположность политической раздробленности первого периода Средневековья для второго периода характерно образование централизованных крупных государств, сопровождающееся усилением


Глава V ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЕВРОПА В ПЕРИОД РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Из книги История Европы. Том 2. Средневековая Европа. автора Чубарьян Александр Оганович

Глава V ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЕВРОПА В ПЕРИОД РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ Географическими границами региона, который здесь обозначается как центральноевропейский, можно считать часть балтийского побережья на севере, Лабу (Эльбу) на западе, Дунай (в среднем течении) и карпатские горы на


Глава III ЧЕЛОВЕК СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Из книги История Европы. Том 2. Средневековая Европа. автора Чубарьян Александр Оганович

Глава III ЧЕЛОВЕК СРЕДНЕВЕКОВЬЯ «Человек средневековья» — не представляет ли собой это понятие слишком расплывчатую и далекую от реального исторического содержания абстракцию? Да, если говорить о «человеке вообще». Нет, при условии, что историк пытается наметить в