Причины распространения ереси

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Причины распространения ереси

Во-первых, может показаться, что аскетизм, пусть даже дикий и неуправляемый, всегда вызывал восхищение в умах людей. К примеру, в современной Америке отдающий душком пуританизм возглавил Движение запретов, из-за которого в некоторых штатах даже продажу сигарет объявили нелегальной. В IV и V веках среди людей всегда существовала тенденция чтить тех отшельников, чьи посты и запреты были более длительными и страшными, чем посты тех, чье благочестие было более спокойным и сдержанным. Подобные настроения можно приметить даже у монахов ранних времен, которые чуть ли не соперничали в том, кто более ревностно будет придерживаться новых ограничений и постов. Причем все это делалось людьми, которых никак нельзя было обвинить в фанатизме, великими святыми, которые никогда не относились к ограничениям иначе чем к средству, ведущему к концу.[42]

Последняя черта, ведущая, как это нередко бывало, к большим злоупотреблениям, не относится к XII веку. Однако очевидно, что проявляемая к себе суровость Сенбернара сильно влияла на отношение к нему людей и добавила ему уважения. Леа приводит рассказ о том, как Сен-Бернар:

«…забрался на коня, чтобы уехать, после проповеди перед большим стечением народа. Тут один закостенелый еретик, желая смутить его, подошел к нему и сказал: «Милорд аббат, у еретиков, которых вы считаете такими плохими, нет таких откормленных и здоровых коней, как у вас». «Друг мой, – ответил ему святой, – я и не отрицаю этого. Мой конь сам ест и нагуливает себе жир, потому что он – животное, которому природа велит есть с аппетитом, который не оскорбляет Господа. Но перед судом Господним нас с вами будут судить не по шеям наших коней, а по нашим собственным шеям. А теперь подойдите ко мне, если осмелитесь, и посмотрите, отличается ли моя шея от шеи еретиков». После этого он отбросил капюшон, и, к стыду неверующих, показал всем свою длинную, морщинистую шею, явно похудевшую от длительных постов».[43]

Нам, возможно, трудно сдержать улыбку, представляя себе эту сцену. Однако мы можем быть совершенно уверены, что никто из присутствующих – еретики и ортодоксы – не увидели ничего странного в ответе Сен-Бернара. Можно без преувеличения сказать, что своему огромному влиянию он обязан как раз своей аскетической жизни.[44] Однако мы наблюдаем подобный аскетизм и сдержанность во всех видах ереси того времени. Следует вспомнить, что в то время, о котором мы пишем, на исторической сцене еще не появился Бедняк из Лиона, а Фома Аквинский даже еще не родился. Так что неудивительно, что суровый аскетизм альбигойских «идеальных» был не так уж нов и казался в раннее время весьма привлекательным. Разве не видели люди, в какой роскоши содержался выезд архиепископов? Разве монастыри не купались в богатстве, разве приходские священники частенько не вели праздный образ жизни? «Сегодня, – гремел Сен-Бернар, – отвратительная гнилость расползается по всему телу Церкви». Люди слушали его, внимали каждому его слову. Но разве, услышав их, люди не начинали обращать внимание на то, что Католическая церковь погрязла не только в коррупции, но и в мошенничестве и в узурпации? Разве не было естественным то, что они, наслушавшись Сен-Бернара, который с презрением относился к подобным вещам, начинали действовать?

Совершенно к другому типу разума альбигойская ересь и относилась по-другому. Я говорю о его эпикуреизме. Уверенные в получении «consolamentum», «верящие» ничего не боялись, потому что им уже обещали вечное блаженство. Таким образом, в течение жизни они могли делать все что угодно, игнорировать общепринятые правила поведения, драться, копить богатства и есть любую пищу. Такое отношение было просто reductio ad absurdum с точки зрения католиков, возмущавшихся поведением раскаивающихся на смертном одре. Прямое приглашение к лицемерию. Короче, так рьяно восторгаясь суровостью «идеальных», альбигойская ересь практически лишила «верящих» всех норм морали. А философия, которой можно вертеть как угодно для того, чтобы оправдать тот или иной грех, всегда найдет последователей.

Однако именно эта сторона их учения, в которую входит «endura», восхваление и поощрение самоубийства, представляет собой наиболее сложную проблему. Вероятно, некий полуответ можно найти в абсолютно логичном характере средневекового ума. Генри Адамс замечает, что в Средние века «у слов были такие же точные значения, как и у цифр, а силлогизмы представляли из себя ограненные камни, которые нужно было только положить на место для того, чтобы достичь определенных высот или выдержать какой угодно вес».[45] Великие средневековые ученые были одними из самых «точных» мыслителей, когда-либо живущих на земле; они обладали – что практически нереально в таком веке, как наш – удивительной свободой мышления и способностью мгновенно выстраивать философскую концепцию, а также силой следовать своим убеждениям, соответствующим логическим выводам. Некоторые из ранних последователей святого Франциска, восторженно принявшие мысль о необходимости вести нищенский образ жизни и об отказе от материальных благ, бросились в крайность и поспешили осудить все виды собственности. И, возможно, если уж вам удалось убедить человека в непристойности всего материального, вы увидите, что он готов зайти как угодно далеко, высказывая свою ненависть и презрение к нему.

Католическая церковь никогда не могла оказывать существенное влияние на экстремизм, но всегда признавала, что даже логический экстремизм – вещь опасная. Это признавали и альбигойцы. Вы не могли бы ожидать, что секта, целью которой, по сути, было уничтожение человечества, могла обрести такую силу и столь длительное влияние, если, разумеется, вы бы относились к ее учению серьезно. Вы не могли бы объявить, что деторождение – худший из грехов, а потом заявлять, что у вас есть послание ко всем поколениям людей.

«В результате этого, – удачно замечает Турбервиль, – учитывая, что отличительной чертой секты была ложь, – она стала проповедовать недостижимый идеал, признавая, впрочем, что он недостижим; а потому она предложила некий компромисс, не вяжущийся с основной догмой ее учения, который, однако, помог ей существовать дальше».[46]

Фактически все это было чудовищным. По своей сути секта не могла быть привлекательной для человеческой натуры. Так что ей оставалось лишь поощрять лицемерие, на котором она, собственно, и построена. Если, наконец, мы захотим сформулировать причины столь длительного существования секты, то должны будем выделить три основных. Первая – довольно несерьезная – состоит в незамечании противоречий, без которых не обходится ни одна социальная система. Вторая – в ее аскетической привлекательности, в преувеличенном презрении к материальному, в стремлении к чистому духу. И, наконец, третья – пожалуй, наиболее существенная – в неприкрытом отвращении к богатствам Католической церкви и царящей в ней коррупции, к ее посулам обрести новую духовную жизнь после смерти, в предполагаемой истинной Церкви Христовой.

Конечно же, ересь никогда не имела особой силы на севере. В 1139 году Иннокентий II, возглавляющий Второй Вселенский церковный собор (Латеранский), создал важный прецедент, призвав светских принцев помочь Церкви в подавлении ереси. В результате пять папских Церковных соборов в течение шести лет отлучали еретиков от Церкви. В 1163 году Церковный собор Тура постановил, что «если эти негодяи будут пойманы, то светские власти должны запрятать их за решетку и конфисковать их имущество». Однако все эти заявления и призывы были обращены, главным образом, к влиятельной знати южных королевств – Арагона, Лангедока и Ломбардии, – где ересь практически не встречала отпора.

На севере дела обстояли иначе. То тут, то там вспыхивали протесты против нее, сопровождавшиеся сжиганием еретиков и их повешением. Что еще более важно, сжигание еретиков на костре постепенно становилось обычаем. Без сомнения, люди были настроены против еретиков и готовы были безжалостно уничтожать их. И все же светским властям в то время еще не о чем было тревожиться. Да, еретики сильно донимали их и раздражали, однако ересь в конце концов была делом Церкви, а не государства. Светские власти не видели ничего предосудительного в организации и количестве еретиков, а потому не считали нужным как-то реагировать на их существование и думать о спасении общества. В течение почти двухсот лет после экзекуции в Орлеане ни одно северное государство не сделало ни единого шага в борьбе с ересью. Правда, было одно исключение. И этим исключением, что любопытно, была Англия.

Похоже, в 1166 году большое количество альбигойцев прибыло в Англию из Германии, и они принялись вербовать там себе приверженцев. Впрочем, долго это делать им не удалось. Едва Генрих II узнал об их приезде в Англию, как тут же приказал привезти их на Церковный собор в Оксфорде. Их обвинили в ереси, заклеймили раскаленным железом, публично избили и изгнали из города. Жителям запретили пускать их к себе в дома и помогать им. Единственная обращенная ими женщина испугалась угроз и тут же отреклась от их учения. Все без исключения наказанные альбигойцы умерли от холода и голода в дикой местности. Это было первое и должно было стать последним появлением ереси в Англии. Позднее, в том же году, присяжные Кларендона объявили закон, согласно которому, имущество всякого человека, давшего приют еретику, должно было быть уничтожено.[47] Так Англия стала первой европейской страной, законодательство которой предусматривало наказание за ересь.