4. КВИНТЭССЕНЦИЯ ЛЕНИНИЗМА

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

4. КВИНТЭССЕНЦИЯ ЛЕНИНИЗМА

В декабре 1903 г. Николай Вольский (литературный псевдоним: Н. Валентинов), двадцатитрехлетний приверженец большевистского крыла РСДРП, был арестован в Киеве, объявил голодовку, был освобожден на одиннадцатый день и немедленно бежал по «подпольной железной дороге» из России в Женеву, вооруженный рекомендательным письмом к Ленину от Глеба Кржижановского, члена ЦК большевиков. Со станции Вольский прямо пошел на квартиру Ленина в № 10 по Рю де Фойе. Крупская извлекла из распоротой подкладки его пальто письмо Кржижановского и проявила часть, написанную невидимыми чернилами. В течение последующих месяцев, новоприбывший проводил долгие часы в разговорах с семьей Ульяновых и целые дни на прогулках и пикниках с ними. Несколько десятков лет спустя он опубликовал свои впечатления{65}. Он помнил Ленина хорошим гребцом, пловцом, велосипедистом, стрелком и гимнастом, упражнявшимся на трапеции и на кольцах. Самое высокое мнение осталось у него и об игре Ленина на биллиарде. Елизавета Васильевна, теща Ленина, однажды отметила в присутствии гостя, что Ленин сам себе пришивает пуговицы, делая это «лучше, чем Надя». Ленин закалял тело для революции, пишет Валентинов. Революционер никогда не мог знать, какое испытание предстоит его физическим силам — тюрьма или побег из тюрьмы.

Кржижановский, покровитель Валентинова, также написал воспоминания о Ленине. «Начнем хотя бы с простой, скромной внешности Владимира Ильича, — пишет Кржижановский. — Его невысокая фигура в обычном картузике легко могла затеряться, не бросаясь в глаза, в любом фабричном квартале. Приятное смуглое лицо с несколько восточным оттенком — вот почти все, что можно сказать о его внешнем облике. С такой же легкостью, приодевшись в какой-нибудь армячок, Владимир Ильич мог затеряться в любой толпе волжских крестьян… Но стоило вглядеться в глаза Владимира Ильича, в эти необыкновенные, пронизывающие, полные внутренней силы и энергии глаза, как вы начинали уже ощущать, что перед вами человек отнюдь не обычного типа. Большинство портретов Владимира Ильича не в состоянии передать того впечатления особой одаренности, которое быстро шло на смену первым впечатлениям от его простой внешности…»

Кржижановский повстречался с Лениным в Петербурге в 1893 г. «Уже одно то обстоятельство, — пишет Кржижановский, — что он был братом Александра Ильича Ульянова, одного из последних славных народовольцев, казненного в 1887 г., создало ему самые благоприятные предпосылки для дружеского приема в нашей (марксистской. — Л.Ф.) среде. Позже Кржижановский часто встречался с Лениным в сибирской ссылке, в Париже, а затем и после революции, в качестве высокопоставленного советского служащего (Кржижановский был одно время председателем Госплана). Он пишет о мощном организме Ленина и вспоминает, как, разговаривая с Лениным в ссылке, рассказал ему об определении здорового человека, «по которому здоровье выражается в яркой отчетливости эмоциональной деятельности». Ленин согласился с этим определением. «Вот именно так, — говорил он, — если здоровый человек хочет есть, — так уж хочет по-настоящему; хочет спать — так уж так, что не станет разбирать, придется ли ему спать на мягкой кровати или нет, и если возненавидит, — так уж тоже по-настоящему…»{66}

В Париже «один известный французский скульптор» сказал Кржижановскому, что находит «громадное сходство в очертаниях лба Владимира Ильича со скульптурами, изображавшими великого мыслителя древности Сократа». То же сходство отмечал Максим Горький.

Горький, дававший деньги на ленинские издания, был арестован за революционную деятельность в январе 1905 г. Во второй половине того же года он вступил в РСДРП. 27 ноября 1905 г. ЦК партии совещался на квартире Горького в Петербурге. Ленин присутствовал. Обсуждалась подготовка к вооруженному восстанию{67}. Горький рассказал комитету о боевом настроении в Москве. В январе 1906 г. Ленин и Горький встретились снова — на частной квартире в Гельсингфорсе. В апреле 1907 г. они несколько раз встречаются в Берлине — вместе бывают в Тиргартене и ходят в театры. По-видимому, Горький совершенно позабыл об этих ранних встречах, когда писал свои воспоминания о Ленине после смерти последнего. В воспоминаниях Горький относит свою первую встречу с Лениным к 5-му, Лондонскому, съезду РСДРП в мае 1907 г. «Это хорошо, что вы приехали! — сказал Ленин, пожимая руку Горького в церкви, под гостеприимным кровом которой проходил съезд. — Вы ведь драки любите? Здесь будет большая драчка»{68}.

Горький смотрел на Ленина глазами романиста, а слушал его ухом драматурга. «Я ожидал, что Ленин не таков, — пишет Горький. — Мне чего-то не хватало в нем. Картавит и руки сунул куда-то под мышки, стоит фертом. И вообще, весь — как-то слишком прост, не чувствуется в нем ничего от «вождя».

«А этот лысый, картавый, плотный, крепкий человек, потирая одною рукою сократовский лоб, дергая другою мою руку, ласково поблескивая удивительно живыми глазами, тотчас же заговорил о недостатках книги «Мать»…»

До начала «драчки» Ленин повел Горького в отель «Империал» и помог зарегистрироваться. Придя в номер Горького, он пощупал постель — не сырые ли простыни.

Открытие съезда нашло Горького в «праздничном настроении» — он был среди своих. «Но праздновал я только до первого заседания, до споров о «порядке дня». Свирепость этих споров сразу охладила мои восторги и не столько тем, что я почувствовал, как резко расколота партия на реформаторов и революционеров, — это я знал с 1903 года, — а враждебным отношением реформаторов к В. И. Ленину».

Георгий Плеханов, Нестор партии, произнес первую речь. Говорил он, по замечанию Горького, «как законоучитель, уверенный, что его мысли неоспоримы, каждое слово драгоценно, так же как и пауза между словами». «Во время речи Г. В. Плеханова в первом заседании, на скамьях большевиков чаще других шевелился Ленин, то — расширяясь, точно ему становилось жарко, то съеживаясь, как бы от холода; засовывал пальцы куда-то под мышки себе, потирал подбородок, встряхивая светлой головой, и шептал что-то М. П. Томскому. А когда Плеханов заявил, что «ревизионистов в партии нет», Ленин согнулся, лысина его покраснела, плечи затряслись в беззвучном смехе…»

Выступал и Ю. Мартов, меньшевик. «Этот удивительно симпатичный человек, — пишет Горький, — говорил юношески пламенно, и казалось, что он особенно глубоко чувствует драму раскола, боль противоречий». «Раскол необходимо изжить, — умолял Мартов, — партия слишком слаба для того, чтобы разбиваться на двое». В конце речи «Мартов стал кричать против боевых дружин и вообще работы, направленной к подготовке вооруженного восстания».

«Но вот поспешно взошел на кафедру Владимир Ильич, картаво произнес «товарищи». Мне показалось, что он плохо говорит, но уже через минуту я, как и все, был «поглощен» его речью. Первый раз слышал я, что о сложнейших вопросах политики можно говорить так просто. Этот не пытался сочинять красивые фразы, а подавал каждое слово на ладони, изумительно легко обнажая его точный смысл».

«…каждый день съезда придает Владимиру Ильичу все новые и новые силы, делает его бодрее, уверенней, с каждым днем речи его звучат все более твердо и вся большевистская часть членов съезда настраивается решительнее, строже».

Единый съезд продолжался двадцать дней. Привел он к ужасающему расколу. (Большую часть средств для проведения съезда дал взаймы Джозеф Фелс, мылозаводчик из Филадельфии, филантроп и поборник единого налога. Долг был ему возвращен в 1923 г.)

Причин для разлада было немало. Накануне съезда Плеханов обвинил Ленина в том, что тот пытается захватить «дирижерскую палочку» — руководство партией. Эта «битва генералов», при участии Ленина, Мартова, Плеханова, Потресова, Аксельрода и Засулич, началась задолго до съезда и привела в выходу Ленина из редакционной коллегии газеты «Искра». Ни одна организация не может избежать противоречий, вызванных личным соперничеством. В самом деле, политика часто является лишь маской на лице честолюбия. У Ленина не было личного честолюбия — он был упрям. «Взгляни хорошенько на этого человека, — сказала Кларе Цеткин Роза Люксембург, указывая на Ленина на всемирном конгрессе II Интернационала в Штутгарте. — Это — Ленин. Обрати внимание на его упрямый, своевольный череп»{69}. «Роза Люксембург отличалась метким глазом художника», — добавляет Клара Цеткин.

Придя к какому-либо мнению, Ленин считал его непоколебимым и защищал его от человеческих доводов и перед лицом неопровержимых фактов, пока оно не заменялось новым взглядом, который Ленин защищал с той же убежденностью. Сомнения занимали мало места в умственном хозяйстве Ленина. Он сознательно не допускал их и избегал сомневающихся. В 1905 году он был горячим сторонником бойкота Государственной Думы и уговорил большевиков (но не меньшевиков) присоединиться к нему. В 1920 году он признал, что это было ошибкой{70}. В 1906 году он был столь же горячим сторонником большевистского участия в Думе. Эта перемена линии вызвала одно из самых яростных столкновений на Лондонском съезде 1907 г. Важнейшим вопросом в это время было поведение социалистических партий внутри Думы. Ленин отвергал меньшевистскую стратегию, позволявшую в некоторых случаях сотрудничать с несоциалистическими, либеральными буржуазными партиями. Он не хотел поддерживать центр даже в борьбе против правых реакционеров.

Сотрудничество требует определенного компромисса, а этого слова не было в политическом лексиконе Ленина. Он был политическим изоляционистом, пахарем на одинокой борозде. Демократического парламентаризма он не любил и не понимал, считая, что парламент следует использовать для революционных, а не для демократических целей. Это вытекало из его оценки перспектив революции. В 1907 г. он все еще считал, что русская революция должна вот-вот придти. Подавление восстаний 1905–1906 гг. не переубедило его. Он предсказывал новый мятеж, но, поскольку ничего подобного не произошло в течение целого десятилетия, логика его стала пошаливать. 2 мая 1907 г., например, он начинает статью следующим утверждением: «В известном смысле слова, победоносной может быть только общенациональная революция. Это верно в том смысле, что для победы революции необходимо объединение в борьбе за требования этой революции громадного большинства населения». Для пущей выразительности Ленин еще раз повторяет эту мысль несколько иными словами: «Победить против организованного и господствующего меньшинства может только громадное большинство». Это, по его мнению, «труизм». Но условия быстро меняются во время революции. Накануне революции и во время первого ее этапа буквально все — рабочие, крестьяне, мелкие буржуа и вообще либеральная буржуазия выступают в защиту «политической свободы» и «национальных интересов». Однако с развитием революции, когда буржуазно-капиталистические элементы начинают понимать, что значит «политическая свобода», они колеблются и переходят на контрреволюционные позиции. Тогда «социал-демократия обязана изолировать себя от мелкобуржуазного народа. Ибо одно из двух: либо колебания мелкобуржуазного народа… показывают тяжелое и трудное развитие революции, но не означают ее конца, исчерпания ее сил (так думаем мы). Тогда… с.-д. пролетариат воспитывает этот народ к борьбе… развивает его сознание, решительность, твердость и т. д. Либо колебания мелкобуржуазного народа означают полный финал данной буржуазной революции (мы думаем, что такой взгляд неверен)». Однако такое положение все же может создаться при «стечении неблагоприятных обстоятельств». «Это, — заключает Ленин, совершенно не заботясь о том, что доводы его висят в воздухе, а умозаключения весьма туманны, — была бы «общенациональная» трусость, — и с.-д. пролетариат изолирует себя от нее во имя интересов всего движения в целом»{71}.

К этой теме он возвращается на V съезде партии в Лондоне, в докладе об отношении социалистов к буржуазным партиям, в котором его взгляды на этот счет были изложены во всей их широте, «…революция наша, — сказал Ленин в докладе, — буржуазная в смысле ее общественного экономического содержания… Даже самая полная победа современной революции, т. е. завоевание наиболее демократической республики и конфискация всей помещичьей земли крестьянством, нисколько не затрагивает основ буржуазного общества. Частная собственность на средства производства (или частное хозяйство на земле…) и товарное хозяйство — остаются». Противоречия капиталистического общества при этом не стираются, а наоборот. «Все это для всякого марксиста должно быть совершенно бесспорно». Но значит ли это, спрашивает Ленин, что буржуазной революцией должна руководить буржуазия? Ответ следует отрицательный: «Довести ее до конца, т. е. до полной победы, в состоянии только пролетариат». Почему? Потому что «крупнейшей особенностью этой революции является острота аграрного вопроса… Эта борьба за землю неизбежно толкает громадные массы крестьянства на демократический переворот, ибо только демократия может дать им землю, давая им господство в государстве». Поэтому «победа современной революции в России возможна только как революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства». Именно это, а отнюдь не блок с буржуазными партиями, должно быть целью социал-демократии. «Наша буржуазия контрреволюционна», — говорит Ленин. Даже крестьянство преследует утопические цели. «В чем главная его (крестьянства) утопия? Несомненно, в идее уравнительности, в убеждении, будто уничтожение частной собственности на землю и раздел земли (или землепользования) поровну способны уничтожить источники нужды, нищеты, безработицы, эксплуатации».

«Нет спора в том, что с точки зрения социализма это — утопия, утопия мелкого буржуа. С точки зрения социализма это — реакционный предрассудок, ибо пролетарский социализм видит идеал не в равенстве мелких хозяев, а в крупном обобществленном производстве». Тем не менее, то, к чему стремились крестьяне — «отнятие в раздел земли», — создало бы основу для развития капитализма, что было бы выгодно для крестьян. «И не только для крестьян это выгоднее. То же самое и для пролетариата». Таким образом, «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» должна была способствовать развитию капитализма путем буржуазной революции, которой не хотела ни буржуазия, ни крестьянство. Крестьянин, говорит Ленин, мечтает «замкнуться против всего общества на своем клочке земли, на своей, как злобно говорил Маркс, кучке навоза. Этот хозяйский, собственнический инстинкт отталкивает крестьянина от пролетариата».

Как в таком случае основать диктатуру пролетариата и крестьянства?

Перспективы были, по меньшей мере, мрачные. «Наша революция переживает трудные времена. Нужна вся сила воли, вся выдержанность и стойкость сплоченной пролетарской партии, чтобы уметь противостоять настроениям неверия, упадка сил, равнодушия, отказа от борьбы»{72}.

Вывод: «Не может быть и речи о поддержке нами либералов»{73}.

Ленин дал превосходное описание своего озабоченного настроения. Успешная революция нуждается в поддержке большинства, а большинство — торгово-промышленные круги и крестьянство — было настроено против революции. Тем не менее, революция не кончилась. Поскольку революция продолжалась, революционная партия должна была избегать связей с контрреволюционными партиями. Ее задачей должна была быть революция, а не парламентарная политика. Ленин оставался верным революции, презирая альтернативы. Но революция была в состоянии упадка, а с нею — Ленин и его немногочисленная большевистская фракция. Они оставались во власти мертвого штиля, пока ветер Первой мировой войны не наполнил их паруса. Тогда меньшинство пришло к власти.

Организационные вопросы усугубляли разочарование Ленина. Он всегда придавал им чрезмерное значение, настаивая, что выбор между централизованным руководством и демократическими решениями «снизу» или между организацией профессиональных революционеров и свободным объединением симпатизирующих не является вопросом чисто технического порядка, а отражает идеологические разногласия. В 1902 г. он посвятил этим вопросам книгу «Что делать?». В 1904 г. тот же вопрос обсуждается в книге «Шаг вперед, два шага назад. (Кризис в нашей партии)». В этой книге Ленин с завидным прилежанием и неукротимой воинственностью подробнейшим образом разбирает прошлые партийные споры. Маленькие ошибки в организационных вопросах ведут к большим политическим противоречиям, настаивает Ленин. То, что он называл организационным «хвостизмом», или бездельничанием, было, по его мнению, естественным и неизбежным последствием психологии анархического индивидуализма, возведенного в жизненную философию.

Здесь Ленин сам перескакивает от формы к философии. Он атакует интеллигенцию. Под словом «интеллигент», «интеллигенция» Ленин подразумевал «всех образованных людей, представителей свободных профессий вообще, представителей умственного труда (brain workers, как говорят англичане) в отличие от представителей физического труда». «Именно фабрика, — заявляет Ленин, — которая кажется иному одним только пугалом, и представляет из себя ту высшую форму капиталистической кооперации, которая объединила, дисциплинировала пролетариат, научила его организации, поставила его во главе всех остальных слоев трудящегося и эксплуатируемого населения». Фабрика была «школой» пролетариата. «У пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть, кроме организации, благодаря «фабричной школе», к которой интеллигенция испытывает «смертельный страх». Анархическое мировоззрение интеллигенции порождено «мелкобуржуазными условиями ее существования», пишет Ленин. «Русскому интеллигенту этот барский анархизм особенно свойственен. Партийная организация кажется ему чудовищной «фабрикой», подчинение части целому и меньшинства большинству представляется ему «закрепощением» (см. фельетоны Аксельрода), разделение труда под руководством центра вызывает с его стороны трагикомические вопли против превращения людей в «колесики и винтики».

Ленин был интеллигент, буржуазный интеллигент и дворянин. Но он решил не быть возвышенно мыслящим бездельником. Он презирал нигилистов, отрицавших все. Он высмеивал салонных революционеров — таких в России XIX века были тысячи. Он приводит искаженную цитату из Чернышевского: «Кто боится испачкать себе руки, пусть не берется за политическую деятельность»{74}. Иными словами, нельзя изжарить яичницу, не разбивая голов. Ленин хотел не только думать и говорить о революции — он был готов испачкать себе руки и революцию организовать с помощью рабочих. Народники боготворили крестьянина. Ленин создал культ рабочего. Видя клеймо обломовщины на лбу типичного русского интеллигента, Ленин был склонен возвеличивать массы, народ от земли и от станка. Высшее общество России было праздным и интеллектуально утонченным. Поэтому Ленин предпочитал утонченности простоту, мозгу мускулы, организацию индивидууму. В этом было некоторое самоотречение. Ленин подавлял сам себя. (После революции он прямо признался в этом.) Независимо от того, прав или не прав был Плеханов, утверждая, что Ленин пытается захватить «дирижерскую палочку» и управлять партией, Ленин, несомненно, замахивался «дирижерской палочкой» и на самого себя. Он сознательно пытался направлять себя, он организовал себя самого.

В это время расхождения между большевиками и меньшевиками росли по всем вопросам: по поводу организационных дел, неизбежности революции, отношений к буржуазным партиям, парламентской стратегии и общей идеологии. Ленин становился все злее, круг приемлемых для него людей все уже. При таких обстоятельствах лучше было бы Лондонского съезда не созывать вообще. Тем не менее, Ленин приветствовал съезд. Он предпочитал открытый разрыв приглаженным, прикрытым противоречиям. 7 февраля 1908 г. Ленин гордо пишет Горькому: «Значение интеллигентской публики в нашей партии падает: отовсюду вести, что интеллигенция бежит из партии. Туда и дорога этой сволочи. Партия очищается от мещанского сора. Рабочие больше берутся за дело. Усиливается роль профессионалов-рабочих. Это все чудесно…»{75} Вероятно, Горький обиделся, потому что в письме от 13 февраля Ленин уже ссылается на какое-то «недоразумение». «Уж, конечно, я не думал «гнать интеллигенцию»{76}.

После Лондонского съезда Горький пригласил Ленина на Капри, но у Ленина не было времени: он подготовлял издание нового партийного журнала «Пролетарий» и пытался привлечь Горького к изданию. В середине марта 1908 г. Ленин опять отложил поездку на Капри: «Нет денег, нет времени, нельзя бросить газету». Но это не были единственные причины. «На Капри я всенепременно приеду, — пишет Ленин Горькому из Женевы 24 марта, — и жену постараюсь затащить, только хотелось бы независимо от философской драки это сделать{77}. Философы, а именно Богданов, Базаров и Луначарский, жили вблизи Горького на Капри.

В «проклятой», по выражению Ленина, Женеве ни ему, ни Крупской не было по душе. В своих воспоминаниях Крупская жалуется на трудности, связанные с приспособлением ко вторичной эмиграции. Днем Ленин сидел в библиотеке, а по вечерам не знали, куда деваться. Комната, — пишет Крупская, — была унылая и холодная, сидеть в ней не хотелось, а хотелось бывать «среди людей». Поэтому каждый вечер ходили в кинематограф или в театр, обычно не дожидаясь конца представления, а уходя посередине — гулять на озеро{78}.

В апреле Ленин, наконец, приехал на Капри — один. Перед самым отъездом он извещает Горького: «…я бы мог приехать… но повторяю: только под условием, что о философии и о религии я не говорю»{79}.

В обществе Горького Ленин посетил неаполитанский Национальный Музей, окрестности Неаполя, развалины Помпеи, взобрался на Везувий. Они также ходили вместе удить рыбу и беседовали. Фотография показывает Горького и Марию Федоровну Андрееву, следящих за шахматной партией между Лениным и Богдановым на террасе виллы Горького, на фоне красот Капри. Ленин в огромном котелке, скрывающем его «сократовский» лоб и большой череп. Партию Ленин проиграл и, «проигрывая, сердился, даже унывал, как-то по-детски», по замечанию Горького. Помимо шахмат, Ленин и Богданов не померились силами. Однажды Ленин сказал: «Вы мне объясните в двух-трех фразах, что дает рабочему классу ваша «подстановка» и почему махизм — революционнее марксизма?» Богданов начал объяснять, но Ленин вскоре прервал его: «Бросьте!»

«Поездка не принесла, конечно, примирения с философскими взглядами Богданова, — пишет Крупская. — Ильич потом вспоминал, как он говорил Богданову, Базарову — придется годика на два, на три разойтись… Было много народу, было шумно, суетно, играли в шахматы, катались на лодке. Ильич мало как-то рассказывал о своей поездке. Больше говорил о красоте моря и о тамошнем вине, о разговорах же на больные темы, бывших на Капри, говорил скупо: тяжеловато это ему было. Опять засел Ильич за философию»{80}.

Большевикам, которые и сами все еще были фракцией РСДРП (наряду с меньшевиками, латышской партией, еврейским Бундом, троцкистским центром и т. д.) теперь угрожал раскол на две фракции — на философской почве. Философия Маха бросала вызов философии Маркса. Богданов, Базаров, Луначарский и многие иные большевики были махистами. Они считали себя в то же время и марксистами. Ленин ругательски ругал их. Но для того, чтобы разгромить их, требовалось более солидное знание философии Маха, да и вообще философии. Ленин читал кое-какие философские работы Маркса, Энгельса, Фейербаха, Плеханова и Канта. В 1906 г. он прочел книгу А. А. Богданова «Эмпириомонизм». Прочтя ее, он пишет Горькому: «Озлился и взбесился необычайно: для меня еще яснее стало, что он идет архиневерным путем, не марксистским»{81}. Ленин стал писать в ответ книгу. В 1908 г. он еще пуще «озлился» на Богданова из-за политических расхождений. «Время было трудное, — утверждает Крупская. — В России шел развал организаций. При помощи провокатуры вылавливала полиция наиболее видных работников… Массы ушли в себя. Им хотелось осмыслить все происшедшее (т. е. революцию 1905–1906 гг. — Л.Ф.), продумать его, агитация общего характера приелась… На почве этого настроения имел известный успех отзовизм»{82}. Отзовисты хотели отозвать социалистических депутатов из Думы и бойкотировать ее, как сам Ленин настаивал в 1905 г. Теперь Ленин считал, что Думу необходимо использовать. Богданов примкнул к отзовистам. Это удвоило неприязнь Ленина к его философии. «Чувствовалось, — пишет Крупская, — что в большевистской фракции нет уже прежней сплоченности, что надвигается раскол, в первую голову раскол с Богдановым»{83}.

Ленин собирал материал для книги, направленной против махистов, со свойственной ему энергией и энтузиазмом. Но некоторых публикаций в Женеве не было, «да и склочная эмигрантская атмосфера, — как пишет Крупская, — здорово мешала Ильичу работать, поэтому он поехал в Лондон, чтобы поработать там в Британском музее и докончить начатую работу»{84}.

Джон Стрэчи, лейборист, член английского парламента и писатель, записал рассказ своего друга, актера Майлса Маллесона: «В двадцатых годах Маллесон посещал читальный зал Британского Музея. Он был страстным социалистом левого толка и помнил, что Ленин, как Маркс до него, занимался здесь… В библиотеке был старый хранитель, проработавший там более тридцати лет, и Маллесон был уверен, что этот хранитель служил и при Ленине. Желая услышать что-нибудь об этой грандиозной фигуре, он обратился к хранителю: «Помните ли вы, как Ленин приходил читать здесь?» Хранитель был озадачен: «Ленин? Нет, я не припомню господина с таким именем». Маллесон сказал: «О, может быть, он тогда не употреблял своего партийного прозвища, может быть, он дал свое настоящее имя, Ульянов? Не помните ли вы г-на Ульянова, приходившего сюда?» Хранитель тотчас же ответил: «Конечно, я помню г-на Ульянова, обаятельный господин, маленького роста, с острой бородкой. Господин очень приятный в обращении. Я прекрасно его помню. Не скажете ли вы мне, сударь, что с ним сталось?»{85}.

Результатом исследований Ленина была напечатанная в 1909 году книга «Материализм и эмпириокритицизм». Критические заметки об одной реакционной философии{86}. Она содержала защиту философии исторического материализма Маркса-Энгельса и грубые нападки на русских махистов.

Эрнст Мах (1838–1916), австрийский физик и философ, пытался, с целью «экономии мысли», уничтожить дуализм между психическим и физическим при помощи монистической теории о том, что физические предметы, стол, яблоко, не существуют помимо их чувственного восприятия человеческим опытом. Стол не имел бы твердости и цвета, а яблоко — вкуса, если бы не человеческое восприятие. Иными словами, Мак подчинял материю мышлению. Материализм Маркса и Энгельса постулировал первичность предметов, материи, среды, физического мира. Материалисты объявляли, что физический мир определяет сознание. Мах перевернул материализм вверх ногами, утверждая, что именно сознание определяет свойства материи: цвет, вкус, размеры, форму и т. д.

Ленин ясно изложил свои взгляды в книге «Материализм и эмпириокритицизм»: «Материализм в полном согласии с естествознанием берет за первичное данное материю, считая вторичным сознание, мышление, ощущение, ибо в ясно выраженной форме ощущение связано только с высшими формами материи (органическая материя)». Под высшими формами Ленин подразумевает и человека. Разумеется, доказывали марксисты, материя существовала до человека. Деревья, камни, моря, животные и т. д. существовали еще до того, как на Земле появился воспринимающий их человек. «Бытие», т. е. среда, или материя были первичны. Поэтому «сознание вообще отражает бытие», пишет Ленин, повторяя основной принцип марксистского материализма. Ощущения человека отражают окружающий его мир. Это было важным пунктом, из него следовала основная посылка исторического материализма, которую Ленин формулировал следующим образом: «Общественное сознание отражает общественное бытие». Материализм имеет дело со взаимоотношением между материей и личностью, исторический материализм — со взаимоотношением общества и человека. Отношение личности к обществу возникает не изнутри, не само по себе, а отражает «социальное бытие», т. е. социальные условия. Социальные же условия меняются. Они различны для капиталиста, для рабочего, для крестьянина. Таким образом, доводы Ленина вращаются вокруг классовой борьбы, вокруг революции.

Богданов, со своей стороны, настаивал, что без сознательности социальность невозможна, и что, таким образом, социальная жизнь во всех своих проявлениях есть жизнь сознательно психическая. Человеку недостаточно было появиться на Земле. Он должен был иметь побуждение к общественному существованию. Отсюда следует, что общество является проявлением «сознательно-психической жизни». Таков был «эмпириомонизм», или «эмпириокритицизм», творцы которого задавались целью соединить материю и мышление в одно целое, но с мышлением в главенствующей роли.

Ленин протестовал: «Материализм вообще признает объективно реальное бытие (материю) независимое от сознания, от ощущения, от опыта и т. д. человечества. Материализм исторический признает общественное бытие независимым от общественного сознания человечества». Бытие и сознание не едины, утверждал Лентж, они независимы и поэтому плюральны. Нельзя отказаться ни от одного основного положения марксизма, прибавляет Ленин-доктринер, без того, чтобы пожертвовать объективной истиной и впасть в буржуазно-реакционную фальшь. Попытку махистов объединить материю и сознание он называет «примиренческим шарлатанством». Сами махисты, пишет Ленин, «жалкая кашица, презренная партия середины в философии, путающая по каждому отдельному вопросу материалистическое и идеалистическое направление». Махисты считают, что их точка зрения выше материализма и идеализма, в то время, как «на деле все эти господа постоянно уклоняются в сторону идеализма и ведут непрерывную борьбу с материализмом». Выражение «дипломированные лакеи фидеизма», утверждает Ленин, лучше всего подходит к Маху, Авенариусу и их школе.

Философия Маха приводила марксистов в ярость, потому что она угрожала их социализму, их революции. Марксист хочет изменить материальные условия, экономические и социальные учреждения, государство. Махист считает, что все эти физические предметы существуют лишь в восприятии человека. Человек сам — бытие, человек не как кости, плоть, кожа и органы, но человек как сознание и восприятие. Материалист называет эту концепцию идеализмом, полной и враждебной противоположностью материализму, поповщиной, капитулянтством, изменой революции.

Потугин, герой тургеневского «Дыма», написанного в 1866 г. (Ленин хорошо знал этот роман), говорит: «Тут я обозвал его идеалистом, и уж огорчился же он! Чуть не заплакал. Я должен был его успокоить и обещать ему, что не выдам его товарищам. Заслужить название идеалиста — легко ли!»

Под идеализмом подразумевали тенденцию приносить реальность в жертву иллюзиям, мистицизму. В словаре определенных кругов интеллигенции XIX века идеализм означал упадничество. Идеализм порождал мягкотелых мечтателей, суеверных мракобесов, врагов прогресса и науки.

Чтобы разгромить махистов и их русских собратьев, Ленин проделал колоссальную работу, как показывает его книга, которую, несмотря на сравнительно более поверхностный подход, можно сравнить, в основных чертах, с «Анти-Дюрингом» Энгельса. Он много цитирует из Беркли, доказывая, что Мах в 1872 г. плагиаризировал английского епископа XVIII века: «Чистый плагиат из Беркли». Он штудировал Юма, Гексли, Гегеля, Дидро, Фихте, не только Маха и его ментора Авенариуса, но и целый ряд второстепенных комментаторов их работ, не только Богданова, Базарова и Луначарского (впоследствии советского наркомпроса){87}, но и работы десятков менее значительных русских махистов, которые давно были бы забыты, если бы Ленин не вписал их в историю своим желчным пером. Не было яблока раздора, на котором Ленин не оставил бы следа своих зубов. Теперь все это кажется лишь бурей в эмигрантском стакане чаю. Ленин сам признавался, что ссорились из-за философии потому, что при создавшемся в России положении другого дела не было. Вся полемика Маркс-Мах, Ленин-Богданов отражала патологическое состояние маленькой партии, возглавляемой талантливым забиякой, который был совершенно нетерпим к оппозиции и вдобавок разочарован неудачами своей организации, увядавшей вдали от родной почвы. Шум, поднятый Лениным в Париже или Женеве, всегда был обратно пропорционален эху, доносившемуся из России.

Ленин и Крупская сняли квартирку в Женеве и стали вести хозяйство. С ними жили приехавшая из России Мария Ильинична и мать Крупской. Зиновьев и Каменев тоже обосновались в Женеве, «…все тосковали в этой маленькой тихой заводи — Женеве, — пишет Крупская. — Хотелось перебраться в крупный центр куда-нибудь. Меньшевики, эсеры перебрались уже в Париж. Ильич колебался: в Женеве-де жить дешевле, лучше заниматься. Наконец, приехали из Парижа Лядов и Житомирский и стали уговаривать ехать в Париж. Приводили разные доводы: 1. можно будет принять участие во французском движении; 2. Париж большой город — там будет меньше слежки. Последний аргумент убедил Ильича»{88}. Большевик Давид Житомирский был шпионом царской охраны.

«Какой черт понес нас в Париж?» — жаловался Ленин, проведя три с половиной года в великом городе (они переехали в декабре 1908 г). Ленин ненавидел Париж, как и Крупская, которая оставила довольно интимные воспоминания о жизни там. «Владимир Ильич смотрел отсутствующими глазами на всю нашу возню с домашним устройством в новом логовище: не до того ему было. Квартира была нанята на краю города… недалеко от парка Монсури… Была там комната для моей матери, для Марии Ильиничны, которая приехала в это время в Париж, наша комната с Владимиром Ильичем и приемная… Надо было видеть, с каким презрением глядела консьержка на наши белые столы, простые стулья и табуретки. В нашей «приемной» стояла только пара стульев да маленький столик, было неуютно до крайности.

В Париже жилось очень толкотливо. В то время в Париж стягивалась отовсюду эмигрантская публика. Ильич сидел мало дома в этот год. До поздней ночи просиживала наша публика в кафе…

Что касается положения внутри большевистской фракции… разгоравшаяся внутрифракционная борьба здорово трепала нервы. Помню, пришел раз Ильич после каких-то разговоров с отзовистами домой, лица на нем нет, язык даже черный какой-то стал. Решили мы, что поедет он на недельку в Ниццу, отдохнет там от сутолоки, посидит на солнышке…

Заниматься в Париже было очень неудобно. Национальная библиотека была далеко. Ездил туда Владимир Ильич обычно на велосипеде, но езда по такому городу, как Париж, не то, что езда по окрестностям Женевы… Ильич очень уставал от этой езды. На обеденный перерыв библиотека закрывалась. С выпиской нужных книг была также большая бюрократическая канитель. Ильич на чем свет ругал Национальную библиотеку, а попутно и Париж… В конце концов, у него украли велосипед. Он оставлял его на лестнице соседнего с Национальной библиотекой дома, платя консьержке за это 10 сантимов, но, придя однажды за велосипедом, его не нашел. Консьержка заявила, что она не бралась стеречь велосипед, а разрешала только его ставить на лестницу.

С ездой на велосипедах в Париже и под Парижем нужна была большая осторожность. Раз Ильич по дороге в Жювизи попал под автомобиль, еле успел соскочить, а велосипед был совершенно изломан». Ленин поехал в Жювизи смотреть полет на аэроплане — был 1910 год — и на него наехал автомобиль. Владельцем автомобиля был «виконт, черт его побери», писал Ленин матери. Ленин подал в суд и выиграл дело. В другом письме домой он пишет, что посещение музея исторических восковых фигур доставило ему большое удовольствие. В письме к Анне он жалуется на Париж, к которому никак не может привыкнуть. В шахматы он теперь играет редко. Иногда ходит с Крупской на прогулку в Булонский лес. Однажды они поехали на велосипедах в лес под Медоном («Было чудесно», — пишет он матери). Денег не хватало. Крупская вспоминала, что они ели конину — так было дешевле. Ленин пытался зарабатывать литературным трудом, но часто не мог найти издателя. В таких случаях он брал небольшое пособие из кассы партии. Однажды мать прислала ему осетрины и икры из Саратова. Он рассыпался в благодарностях, говоря, что подарок напомнил ему Волгу.

Летом 1909 г. Ленин со своими дамами отдыхал в деревне Бонбон (департамент Сены и Луары). «В Бонбоне Ильич не занимался и о делах мы старались не говорить», — пишет Крупская. В их пансионе жили французские мелкие служащие и буржуа, «это мещанство надоедало. Хорошо было, что можно было жить обособленно, по-своему. В общем отдохнули в Бонбоне не плохо».

Вскоре он опять с головой погрузился в партийные разногласия. Российская социал-демократическая рабочая партия была расколота на фракции, фракции распадались на группировки. В течение трех недель, с 15 января до 5 февраля 1910 г., в Париже заседала пленарная сессия ЦК партии. Целью сессии было восстановление единства. В письме к Горькому от 11 апреля 1910 г. Ленин назвал ее «долгим пленумом», «…три недели маета была, издергали все нервы, сто тысяч чертей! К этим серьезным и глубоким факторам, сознанным далеко не всеми, прибавились мелкие, мелочные, прибавилось настроение «примиренчества вообще» (без ясной мысли, с кем, к чему, как), прибавилась ненависть к Большевистскому Центру за его беспощадную идейную войну, прибавилась склока и желание поскандалить у меньшевиков — и вышел ребенок с нарывами.

Теперь вот и маемся. Либо — на хороший конец — нарывы вскроем, гной выпустим, ребенка вылечим и вырастим.

Либо — на худой конец — помрет ребенок. Тогда поживем некоторое время бездетно (сиречь: опять восстановим большевистскую фракцию), а потом родим более здорового младенца»{89}.

Ленин рассчитывал на то, что партия в целом перестанет существовать, а останется большевистская фракция, из которой будет позже создана новая партия. Перспективы исцеления «ребенка», т. е. партии, с помощью объединения были и в самом деле весьма слабы. Ленин не терпел компромиссов. Он даже нарочно углублял межфракционные противоречия. Письмо его к Горькому не совсем чистосердечно. Ленин часто писал Горькому, нуждаясь в финансовой, литературной и организационной поддержке последнего. Горький пользовался громадным авторитетом в широких русских кругах, но среди саблезубых публицистов и ораторов, населявших русские социалистические джунгли, он был невинным младенцем. Любовь к труженикам привела его к большевизму, но и догматизм и партийная схизма, побуждавшая Ленина к философской полемике, были ему совершенно чужды. По культуре и по характеру ему были близки Богданов и Луначарский, и он мог понять усилия, прилагаемые ими для того, чтобы примирить марксизм с религией или, по крайней мере, с культурными ценностями. (Горький возражал против опубликования антимахистской книги Ленина.) Ленин, однако, не хотел терять его. Он искажал истину, когда писал Горькому, что опять восстановит большевистскую фракцию, если партия погибнет. Большевистская фракция существовала, и вождь ее был намерен либо поработить «ребенка» — партию, либо уничтожить ее. Настроения «примиренчества» и единства, высказанные большинством «долгого пленума», меньшевиками и некоторыми из большевиков, — вот что «издергало нервы» Ленину. «Примиренчество вообще, — восклицает он в письме к Горькому, — без ясной мысли, с кем, к чему, как». Сам он примиряться не собирался, предпочитая пожить некоторое время без непослушного, упрямого «ребенка». «А потом родим более здорового ребенка», покорность которого успокоит нервы родителя.

В соответствии с этим, Ленин приступил к искусственному оплодотворению. Произошло это в январе 1912 г. в Праге.

Мать Ленина проводила лето 1910 г. в Финляндии. Он в это время принимал участие в Восьмом съезде Второго Интернационала. Они встретились в Стокгольме — в последний раз. Пробыли вместе десять дней: свидание было нежным. Это была короткая передышка в тяжелой борьбе, в которой главную роль сейчас играли деньги. Ленин как организатор знал цену деньгам. Деньги давали ему возможность печатать газеты и журналы, созывать конференции, содержать партийные школы и учреждения, засылать своих людей в Россию.

Доходы от членских взносов были крошечными. От богатых попутчиков денег тоже поступало недостаточно. Большевикам нужны были крупные суммы, чтобы укрепить свою позицию по отношению к другим фракциям за границей и в России. Большой финансовой удачей большевиков было приобретение шмидтовского состояния{90}. Николай Павлович Шмидт, племянник Саввы Морозова, русского текстильного магната, поддерживавшего большевиков, был арестован в 1906 г. за ту роль, которую играла его мебельная фабрика во время вооруженного восстания 1905 г. в Москве. В полиции его пытали и, в конце концов, как утверждает Крупская, «зарезали». Бертрам Д. Вульф предполагает, что Шмидт умер «от пыток, или покончил самоубийством», а затем принимает версию о самоубийстве. Леонард Шапиро тоже считает, что Шмидт покончил самоубийством{91}. Крупская пишет, что Шмидт завещал «свое имущество большевикам». Большевикам или партии? Если наследником Шмидта была партия, то деньги следовало разделить между меньшевиками, большевиками и прочими фракциями, а, поскольку партией в то время руководили меньшевики, большевикам досталось бы мало или вообще ничего.

Так как Шмидт умер, не оставив формального завещания, законными наследниками были две его сестры, которым и досталось все состояние. Тогда большевики пошли на смелую авантюру. Один большевик, действуя по указанию центра, женился на старшей сестре, чтобы приобрести таким образом средства для своего начальства. Однако новоприобретенное богатство, по-видимому, повлияло на его социальную сознательность, поскольку расстаться с ним он отказался. Угрозами его заставили отдать часть денег в кассу большевиков. Младшая сестра, Елизавета Павловна, еще не достигла совершеннолетия. Член большевистской группировки Виктор Таратута, опять-таки по заданию, стал ее любовником. Он устроил фиктивный брак между Елизаветой Шмидт и другим большевиком, товарищем Игнатьевым. На самом деле, пишет Крупская, «Елизавета Павловна была женой другого большевика, Виктора Таратуты»{92}. Отсюда следует, что фиктивный брак, о котором пишет Крупская, был еще и двоемужеством. Большая часть авторитетных источников называет, однако, Таратуту «любовником». Какова бы ни была этическая сторона вопроса, махинации увенчались успехом, и большевики, согласно Шапиро, который ссылается на книгу высокопоставленного коммуниста, вышедшую в Советском Союзе, получили 280000 рублей — огромную сумму для такой маленькой организации. Эта операция не могла быть проведена без участия Ленина, руководившего даже мелкими организационными делами.

Для приобретения добавочных средств большевики в 1907 г. устроили вооруженное нападение, в стиле дикого Запада, на посыльных Государственного банка, везших деньги по улицам Тифлиса в сопровождении конной охраны. Закулисным организатором ограбления был Иосиф Сталин. Добыча досталась сказочная, но большая ее часть была в пятисотрублевых банковских билетах, разменять которые было трудно, потому что их номера были известны иностранным банкам. Лучшие умы партии, в их числе будущий наркоминдел Максим Литвинов, были мобилизованы на преодоление связанных с этим трудностей, и часть билетов удалось разменять. Спустя несколько лет «оставшиеся пятисотки были сожжены»{93}.

Экспроприации сильно повредили репутации большевиков. Антиленинское большинство на «долгом пленуме» в январе 1910 г. проголосовало за примирение и единство, а конкретно за роспуск фракций и группировок. На этих невыполнимых условиях Ленин согласился передать деньги трем немецким попечителям — социал-демократам Карлу Каутскому, Францу Мерингу и Кларе Цеткин. Но так как в действительности фракции остались целы, деньги Ленин удержал. Когда попечители, совершенно заблудившись в лабиринте русской эмигрантской политики, предложили созвать мирную конференцию для объединения враждующих русских, Роза Люксембург, видная немецкая (первоначально, польская) левая социалистка, назвала мирную конференцию «дурацкой идеей» и добавила: «Разумеется, на такой конференции кучка драчунов, живущих за границей, будут состязаться в крикливости, стараясь привлечь внимание и благосклонность немецких попечителей, и ожидать чего-нибудь путного от этих петухов — чистейший самообман. Они настолько погружены в склоки и так ожесточены, что совещание только даст им возможность отвести душу во взаимных оскорблениях старого, старейшего и новейшего производства»{94}.

Совещание «единства» так и не было созвано. Тем не менее, на Ленина было оказано сильное давление со стороны русской партии и международного, в особенности немецкого, социалистического движения, представителям которого стало известно темное происхождение средств. В связи с этим в июне 1911 г. попечители потребовали, чтобы Ленин передал деньги им. Это требование Ленин частично удовлетворил{95}.