Просто чтобы не предать Джулию

ТЕПЕРЬ, после только что обговоренного, должны уже совсем иначе привлечь к себе внимание несколько неприметных слов, которые совершенно мимоходом, без нажима и вообще ни к чему более в тексте романа не привязывая, Оруэлл включил тем не менее в свой портрет Эммануэля Голдстейна:

Неведомо где он все еще жил и ковал крамолу: возможно, за морем, под защитой своих иностранных хозяев…

^{___________________}

Эта фраза про Голдстейна просто удивительна. Если её воспринимать только буквально и только в контексте романа, то получается нонсенс. Сбежавший злейший враг Океании — сверхдержавы, объединившей США и Британскую империю — спрятался странным образом «за морем», т. е. в США и потому всё по-прежнему в Океании, где всё подконтрольно власти Старшего брата точно так же, как и в Лондоне. Из-за чего следующие слова — «под защитой своих иностранных хозяев» — просто теряют всякий смысл. Разумной фраза становится, только если не обращать внимания на её буквальный смысл и читать её, как аллегорию про реального Троцкого. А тогда становится бесспорным, что по мнению очень хорошо осведомлённого публициста Оруэлла у реального Троцкого а) были хозяева; и б) эти хозяева были «за морем».

^{_____________________}

А ведь несколько ранее, в 1945 г. всё тот же Джеймс Бернхем (уже авторитетный и уважаемый в США геополитик, советник высшего военного и политического руководства страны) выпустил статью под названием «Наследник Ленина». И написал в ней: сталинизм — это победа ленинизма на практике; и ещё далее:

Семена, ростки всего, что было осуществлено при Сталине — от введения террора в качестве средства утверждения государства до насаждения политической монополии — уже были посажены и давали первые всходы ещё при Ленине… Сталин — наследник Ленина. Сталинизм — это ленинизм.

Ну а если вспомнить при этом более ранние убеждения Бернхема, когда он ещё «считал Троцкого истинным наследником Ленина, а троцкизм — воплощением идеалов большевистской революции»? Если вспомнить вердикт койоаканского показательного справедливого суда в свободном демократическом мире? — во всём, что Троцкий делал рука об руку с Лениным, состава преступления нет, и потому он — не виновен?

Крутой, однако, заложил Бернхем поворот, с надсадным визгом скользящих по асфальту шин.

Коммунизм стал в одночасье абсолютно локальным, чисто русским и совершенно уголовным явлением — ленинизмом-сталинизмом. Несмотря на то, что Коминтерн (III Коммунистический интернационал) — главный проводник и строитель светлого коммунистического будущего «в нашем нами построенном Новом мире» — был создан не Лениным и Сталиным, а Лениным и Троцким. И несмотря даже на то, что возникший ранее (в 1938 г.) в пику «предателю ленинского дела» «настоящий», «истинно большевистский и коммунистический» IV Интернационал был создан уже одним Троцким, не в России, а в тогдашнем свободном демократическом мире, и никуда с тех пор не девался, существует до сих пор.

Троцкий волею англо-американских социал-империалистов чисто орвеллиански вдруг исчез с групповой фотографии отцов-основателей мирового коммунизма и одновременно он, как ни странно, точно так же исчез с этих же фотографий в исполнении советских социал-империалистов.

Тогда же мир поделился на два блока «с одной или несколькими державами в их основе», и они потом воевали между собой на перифериях, но никогда внутри своих «океанической» и «евразийской» зон.

Символом милитаризации экономики внутри обоих блоков стал «военно-промышленный комплекс», который применительно к США президент Эйзенхауэр в своём прощальном обращении к нации охарактеризовал, как главную утрозу свободе и демократии в стране.

В первые десятилетия после войны степень истерии, до которой целенаправленными пропагандистскими кампаниями доводили народы внутри этих блоков, достигала какого-то невероятного масштаба (маккартизм так и вообще целой эпохой стал).

Наконец, эти впервые озвученные на весь мир «новые принципы» Бернхема (сталинизм — это ленинизм), неудобоваримые тогда из-за своей очевидной для всех несуразности, стали тем не менее сегодня обычными заезженными штампами (стереотипами; мне так больше нравится).

И стали они сегодня такими стереотипами во всём мире.

И отсутствует во всех этих сегодняшних глобальных стереотипах второй лидер мировой коммунистической революции Троцкий, который всего лишь для кучки умеющих читать между строк навсегда останется борцом за восстановление гармонии в нашем мире, а для всех нас остальных на всей планете, между строк читать не умеющих, он уже давным-давно распылённый, как называются на новоязе люди, изъятые из памяти общества.

И потому уверен, что именно Троцкого Оруэлл выбрал в качестве медиума в своём романе для того, чтобы помешать этому намеренному его распылению, чтобы увековечить в нашей памяти: вот в чьи конкретно уста вкладывала Партия менеджеров и социал-империалистов коммунистическую версию своей идеологии, вот кто из их посвящённых открыто вещал о ней на публику.

НУ и теперь можно переходить к главному выводу, главной мысли в моей виртуальной повести-интерпретации «1984. The Master and Margaret».

Оруэлл — как и Булгаков, и это конкретное сходство, пожалуй, удивительнее всех остальных — писал свой роман очень долго: правил, переписывал, откладывал, думал, приступал снова; и потом у него — как и у Булгакова — наступил момент, когда болезнь переступила последнюю черту, и надо было ставить точку.

Причём то, что долго писал Булгаков, вполне обьяснимо. А вот Оруэлл — почему? Ведь все длинные и сложные отрывки он в течение нескольких лет подробно проговорил — и не один раз — в своей публицистике; новояз в современном ему английском языке вообще был давнишним его коньком и мальчиком для битья во многих его статьях; а чисто художественная сторона романа у него — гораздо, несопоставимо, до примитивизма беднее и проще, чем у Булгакова.

Ответ я нашёл в символично в данном случае названной орвелловской статье «Литература и тоталитаризм»:

Современная европейская литература, под которой я понимаю всё написанное за последние четыреста лет, имеет в своей основе понятие интеллектуальной честности или, если хотите, шекспировскую максиму «Оставайся верен себе». От автора мы в первую очередь ожидаем того, что он не станет нам лгать, что он поделится с нами тем, что действительно думает и чувствует. И, наоборот, худшее, что только мы можем сказать о произведении искусства: оно неискренне… Современная литература по своей сути дело, целиком зависящее от каждого автора индивидуально: либо она выражает то, что автор действительно думает и чувствует, либо она ничто.

Если именно так понять отношение Оруэлла к его собственному роману, и если знать, что? за роман он в конце концов написал, то неизбежно появляется мысль, что настоящая причина у него и у Булгакова опять одна и та же, опять поразительно одинакова: они оба, может быть подсознательно, ждали смерти. Чтобы в последний момент, когда страх перед неизбежным после публикации их разоблачительных романов остракизмом и изгнанием из своего круга отступит перед Вечностью, — чтобы вот в этот самый последний момент наступившей полной свободы духа бросить всё в лицо этому «своему кругу», сказать им всем, наконец, всё до донышка, всю свою правду, все свои чувства — чтобы оставить после себя в памяти людей, навеки, литературу. А не ничто.

И потому думаю, что Оруэлл — как и Квигли — был членом этого полутайного сообщества англо-американских социал-империалистов; может быть, не во внутреннем круге, только во внешнем; но был. Знал всех их лично, и внутреннюю партию, и тех неназываемых самых властных, кого обозначил коллективно: Старший брат.

И думаю, что его политическая цель в романе «1984» — это в первую очередь сказать и оставить за собой на века последнее слово в его незаконченном споре с теми менеджерами. И потому в романе у него такие мгновенные, исчезающие, точечные намёки: во всём, что касалось их мирка, все посвящённые должны были искусством чтения между строк владеть в совершенстве. Для них вся остальная мишура и сознательно Оруэллом созданная путаница помехой для правильного понимания его мысли быть не могли.

Должны они были прочитать между строк, что Оруэлл, наконец-то, на один последний миг полностью свободный, бросил им глубоко честно и так же глубоко страстно, веря, что только так его голос и предупреждение и имеют шанс по-прежнему звучать даже тогда, когда его уже не будет — потому что только такие слова не ничто — что бросил он им, одно за другим самые страшные и самые грозные обвинения:

Вы говорите, что хотите мира и трудитесь только на его благо? Вздор! Самые страшные войны, самые тяжкие преступления, самые невыносимые страдания случились из-за вас и вам подобных.

Вы говорите, что ваша цель — благо свободного человека в свободном обществе? Вздор! Ваша цель — мировая империя и власть.

Вы говорите, что воспитаете человечество и приобщите его к высшей цивилизации? Вздор! Вы всех превратите в своих безмозглых рабов, не способных более мыслить самостоятельно, без подсказки и указки вашей пропаганды.

Вы говорите, что выступаете за английские ценности и цивилизацию? Вздор! Вы продали Англию «американским» империалистам и их геополитикам и тоталитаристам, потому что ваша родина не Англия, а английская мировая империя.

Вы говорите, что Евразия и якобы её коммунизм — злейший враг вашего свободного и демократического мира? Вздор! Вы сами создали коммунизм по своему тоталитарному образу и подобию себе же в помощь, а теперь, отказавшись от этой затеи и заменив её на другую, лжёте народам, будто Евразия и коммунизм всегда были ваши враги.

Вы думаете, что, изъяв из памяти народов вашего посвящённого, главного творца вашей коммунистической революции в России и в мире, вы сможете скрыть следы своего преступления? Вы думаете, что, коли вы, проиграв войну против Сталина, пошли на попятную и договорились, наконец-то, с ним, как поделите мир, и коли он теперь тоже будет молчать, вам это всё сойдёт с рук? Не выйдет! Пока живёт моё слово…

Я, ВО всяком случае, верю, что, пока живёт слово Оруэлла, будут люди, читающие его роман «1984» именно так.

А вот когда слово Оруэлла умрёт — тогда да, останутся только люди, которые будут думать: «Смешно: он писал главный антикоммунистический текст столетия, а за ним следили английские спецслужбы, считая его тайным адептом коммунизма!» — и они уже никогда не смогут понять, что такой смех абсурден и возможен только в очень основательно промытых мозгах: ведь английские спецслужбы следили за Оруэллом потому, что в их глазах любой оппонент Сталина потенциально являлся союзником коммунистов. Просто речь тогда ещё шла о совсем другом коммунизме; но о нём сегодня знают уже только те, кто упорно пытается не забыть старый язык. А на новоязе новых людей нового мира выражению и пониманию уже очень скоро будет поддаваться только одно определение:

«Коммунизм — это чисто русское преступление против человечности».

А цивилизации, создаваемые такими людьми, как сказал сам Оруэлл ещё своим, живым языком, «могут сохраняться в неизменном виде тысячи лет».

И он был прав. Ведь сохраняется же уже полторы тысячи лет наша, вроде бы, «цивилизация», которую когда-то чуть было не уничтожили «варвары».

Я человек Земли русской, сибирских корней, и потому повторение этой трагической перспективы сегодня, в моей повседневной действительности, опять за счёт доброго имени и исторической судьбы моих предков и соотечественников и кажется мне страшной. Как бы мне ни хотелось в цивилизацию. Ничего не могу с собой поделать. Зов предков.

А ВОТ всё остальное про коммунизм для меня, русского читателя орвелловского английского романа, уже, действительно, «подробности». В них пусть англичане с американцами разбираются, у них на то свои настоящие профессиональные переводчики должны же быть. Могли бы начать, например, с выяснения хотя бы такой вот детали: оговорка то была или нет, когда президент Рейган в 1983 г. вручал высшую гражданскую награду США — Президентскую медаль Свободы — Джеймсу Бернхему вместе с наградной грамотой, в которой было написано:

Как учёный, писатель и философ, Джеймс Бернхем оказал глубочайшее влияние на то, как Америка воспринимает окружающий мир и саму себя. Начиная с 1930-х годов, г-н Бернхем влиял на формирование взглядов мировых лидеров. Его наблюдения изменили общество, а написанные им труды послужили человечеству в его поиске истины путеводной звездой. В нынешнем веке немного было людей, которые боролись за торжество свободы, разума и достоинства так же упорно, как Джеймс Бернхем.

И если то была не оговорка, то тогда могли бы они там у себя задаться тут же простым вопросом: Начиная с 1930-х годов? Это тогда, когда «Диггинс полагал, что, даже более того, Бернхем превратился в главного представителя Троцкого и выступал от его имени в интеллектуальных кругах США…», выражая, значит, в том числе и взгляды и интересы «Коммунистической лиги Америки»?

СТРАШНО мне именно сегодня, а не при созерцании прошлого. Страшно именно тем последним, самым ужасным страхом, после которого ты перестаёшь быть Человеком: страхом перед «комнатой сто один», о котором рассказал в «1984» Оруэлл.

Правда, рассказ этот у него получился, как он сам первый и признал, неудачным, откровенно надуманным и вычурным. Но вины его в том нет, по простой причине: он никогда не жил в действительно тоталитарном государстве, и потому сам на себе никогда не испытал, что это такое, когда у тебя на самом деле, действительно нет надежды. По-настоящему; в глубоком подсознании, там, где наш разум уже ничем не распоряжается.

Именно в этом смысл последней самой страшной пытки в комнате сто один министерства Любви в Океании: заставить человека погасить свою Утреннюю звезду, заставить его отказаться, чтобы спастись, от того последнего и единственного, благодаря чему ещё теплится в нём вера в возможность иной, свободной жизни. У Оруэлла эта пытка, этот метод названы словами: заставить Уинстона предать Джулию.

В отличие от Оруэлла я родился и вырос в реальном тоталитарном государстве и потому знаю, о чём он пытался, но не знал как следует это сказать.

Оруэлл никогда не ощутил на себе, например, тот выбор, который стоял перед любым русским деревенским мужиком: либо в колхоз, либо в теплушку и куда-нибудь на север, в Сибирь, где высадят даже не на полустанке, а прямо посреди заваленной снегом тайги, дадут топор и пилу в руки и скажут; вот, стройся и живи на здоровье. А ведь именно о чём-то таком должен был так или иначе думать каждый нормальный мужик в каждой русской деревне, сидя ночью на лавке и глядя на своих спящих жену, детей, стариков. Вряд ли то, что он тогда должен был испытывать, он сам назвал бы страхом или тем более ужасом. Всё, наверное, было гораздо спокойнее и рациональнее. Но если хоть немного думаешь о счастье своих детей и хоть чуть-чуть любишь жену, всё гораздо страшнее, чем китайские крысы, вгоняющие английского интеллигента в ступор. Потому что речь не о твоей лично смерти — пусть даже под гипнотически ужасающей пыткой, но всё-таки мгновенной. Речь о медленном, мучительном вымирании всех твоих. По твоей вине.

Что получается в результате всего через пару поколений, я, в отличие от Оруэлла, знаю по себе.

Мне было 27 лет. Поздней осенью 1982 г. я улетал из Нью-Йорка обратно в Москву. Моя работа в ООН завершилась по моему собственному желанию, за два года до положенного срока, поскольку нужно было вступать в партию, а я про себя решил этого не делать; и написал заявление по собственному желанию. Дома меня ждало увольнение из МИДа, ярлык «невыездного» (для синхрониста-международника это была всё равно что справка о профнепригодности) и полная неизвестность: что со мной будет дальше?

Я улетал из Нью-Йорка рейсом французской авиакомпании, в Париже меня ждала пересадка на другой рейс, уже в Москву. Самолёт был 747-й Боинг, огромный и пустой: уже наступил мёртвый сезон. Летели мы ночью.

Я сидел совсем один, в полутьме среди пустых кресел в экономклассе, и меня обслуживали даже не одна, а целых две стюардессы — им всё равно было нечего делать.

Не знаю, какие у меня на лице появлялись выражения. Но часа через два эти симпатичные французские девушки-стюардессы пришли ко мне с целой большой бутылкой вина, сели рядом, и у нас завязался на всё оставшееся до Парижа время тихий, добрый разговор: они спрашивали, а я отвечал, рассказывал, и они слушали, только иногда отлучались принести ещё чего-нибудь поесть. Они меня действительно слушали.

А начался тот наш разговор с первой реплики одной из девушек:

«Вы такой грустный…».

Потом в Париже, рано-рано утром, я два часа ждал в аэропорту московского рейса, сидел опять совсем один на большой открытой терассе на самом верху здания аэропорта. Далеко на горизонте угадывались контуры крыш Парижа, а над ними, на прозрачно синем небе — зарево восходящего солнца. Мне так повезло тогда: в ноябре, и вдруг светлое, безоблачное утро.

Я любовался этой красотой и пил, не пьянея, из фляжки любимый венесуэльский ром, специально припасённый ещё в Нью-Йорке, накануне перед вылетом. В моей жизни так получилось, что почти пол-детства и половину школьных лет я провёл в Париже, Так что я пил и прощался — навсегда — с самым дорогим городом моего детства. Навсегда — потому что был уверен, что больше уже никогда его не увижу.

Мне было в те два часа и печально, и грустно, и тоскливо. Волнами накатывалась и отступала, потом возвращалась вновь обида на несправедливость этого мира, на границы, разделяющие людей, на многое, многое другое. Но не эти чувства всё-таки были главными, хотя ощущал и осознавал я только их. Главным во мне тогда был, как я сегодня понимаю, общий фон всех этих разных сожалений и обид. Потому что так же всеохватно, как может звучать только орган в соборе, но тем не менее так же неслышно, как не слышим мы порой дома такую привычную милую возню детишек вокруг себя, во мне звучал фатализм.

Кто был в 1982 г. уже взрослым — вспомните. Вспомните, каким вечным казалось нам тогда наше мироустройство. Вспомните свои тогдашние ощущения, покопайтесь в себе, и вы поймёте, о чём я говорю: о вере в незыблемость навсегда нашего тогдашнего мира, о вере не осознанной, а жившей где-то в нашем самом глубоком подсознании, там, куда мы уже не можем проникнуть, и где мы уже ничем не распоряжаемся. Вспомните: именно эта неосознаваемая вера в пожизненность заведённого порядка вещей и была тогда неуловимым общим фоном всех наших остальных чувств, помыслов и дел.

Это был наш общий, у всех, фатализм. Жизнь без ожидания перемен.

Оруэлл и пытался сказать: пока ты хоть как-то веришь в иную долю — ты ещё Человек, а комната сто один — это то единственное место, где только и могут тебя превратить в нечеловека, потому что только там умеют поселять в человеческие души этот неосознанный, непостижимый, фоновый для всего остального фатализм. И в этом и есть суть тоталитаризма.

Я вырос и жил при нём и знаю, о чём речь.

ПОТОМУ-ТО сегодня, после двадцати лет постепенного возвращения свободы в моё глубинное непознаваемое «я», так же издали и наверняка, как собака запахи, я различаю любые признаки той жизни, любые дуновения однопартийного духа и однопартийного мышления в «воздухе времени».

Я читаю в новостях:

В начале июля 2009 г. Парламентская ассамблея ОБСЕ приняла в Вильнюсе резолюцию «Объединение разделенной Европы: защита прав человека и гражданских свобод в 21 — м веке в регионе ОБСЕ», осуждающую преступления нацизма и сталинизма. Резолюция была принята в поддержку инициативы Европейского парламента объявить 23 августа, день подписания пакта Молотова-Риббентропа, Днем памяти жертв сталинизма и нацизма. В ней подчеркивается, что в 20-м веке страны Европы пережили два мощнейших тоталитарных режима — нацистский и сталинистский, во время которых имел место геноцид, нарушались права и свободы человека, совершались военные преступления и преступления против человечности.

И я смеюсь: а где же Билл Клинтон? Почему, узнав про несуразную инициативу, не полетел срочным чартерным рейсом в Вильнюс, не поднялся там на трибуну, не раскрыл главную книгу своего любимого профессора и не зачитал им, европейским парламентариям, несколько страниц, на которых всё про этот конкретно заговор и рассказано, закончив обязательно угрожающей цитатой из декабрьского номера журнала британского истэблишмента «Круглый стол» за 1938 г.:

Главнейшая задача (России) состоит теперь в том, чтобы предотвратить образование против неё коалиции Великих держав Западной Европы.

Почему не захотел вразумить молодёжь: господа и госпожи, как учил меня в Джорджтаунском университете знаменитый профессор Квигли, правильно говорить в данном случае, что Европа «пережила три мощнейших режима: нацистский, сталинский и англо-американского истэблишмента»; и, соответственно, всё, что «страны Европы пережили» в первой половине XX века — на совести этих трёх режимов. Так что внесите соответствующие поправки в ваш текст; экземпляр книги Квигли вам для справок оставляю.

Я, естественно, смеюсь; знаю: Билл Клинтон такого никогда не сделает и сделать не может, просто потому, что в Джорджтаунском университете был, судя по всему, самым смышлёным учеником и именно у профессора Квигли.

Но при этом меня нисколько не пугает, что есть эта международная Партия самых богатых, которая всеми правдами и неправдами рвёт зубами себе и своим всё, что можно, заметает следы и прикрывает своё пониже спины; это нормально, и так и должно быть. Меня пугает, что среди европейских парламентариев не оказалось никого из других таких же Партий — центристских, левых — которым тоже палец в рот не клади. Которые «читали» бы «на раз», как Палыч выражается, заявления этих правых и тут же брали бы ответное слово. И, с трудом сдерживая ироничную улыбку, вытаскивали бы на трибуне толстенный том трудов Квигли и зачитывали из него отрывки: громко и внятно. А, зачитав, спрашивали бы авторов проекта резолюции из Партии правых: Может, вам всё-таки лучше сначала разобраться, где и когда вы правду говорите? (и дальше должен бы следовать смех в зале и выбрасывание проекта резолюции в мусорную корзину).

Нет их таких — центристов, левых. Есть одна только Партия правых на всех.

ВОЗМОЖНО, я ошибаюсь; я и сам так иногда думаю. Но потом, через день, через неделю, через месяц попадается мне на глаза что-нибудь вроде вот такой записи, сделанной в книге отзывов «Музея заговора» (Conspiracy Museum), расположенного на Дили Плаза в Далласе, прямо в здании бывшего книжного склада:

Было бы здорово, если бы в музее были отражены и другие заговоры (iconspiracies), как, например, высадка на Луну, НЛО, осада «Маунт Кармел» (Waco), выборы во Флориде и другие подобные.

И мне становится очень тоскливо. Потому что от подобного чтения я ощущаю себя уже не на рубеже однопартийного абсурда, а там, далеко и глубоко в его густом эфире. И вот тут мне и становится действительно  страшно. Потому что я чувствую уже не в воздухе времени, а в самом себе неуловимый вздох так хорошо мне знакомого фатализма. И понимаю, что вот сейчас, в этот самый момент — я уже в комнате сто один. И нужно что-то делать. Не потому, что я или кто-то другой может в одиночку перевернуть мир. Просто чтобы не предать Джулию.