Примечание переводчика

Грядёт уже совсем скоро в названии одной из следующих главок английское слово, имеющее принципиально важное значение в моём повествовании. Но внятно его перевести применительно к нуждам этой повести я так и не сумел. И потому решил заранее воспользоваться профессиональным правом вставить своё «прим. переводчика».

Слово, о котором речь, развёрнуто и вполне определённо объяснил один из старейших британских публицистов, специализирующихся на разведывательной тематике — Филип Найтли (Phillip Knightley):

С момента создания в 1909 г. у нас в Британии секретной разведслужбы среди её офицеров всегда было полно гомосексуалистов… В разгар Холодной войны в Службу проникло столько агентов-геев, работавших на Коминтерн что они даже стали между собой свою шпионскую агентурную сеть называть «Гоминтерном»[136]

Слово это, судя по приведённому определению, являлось поначалу классическим продуктом окказионального словотворчества и одновременно как бы профессиональным арготизмом. А такие шутливые словечки, когда они созданы и образованы удачно — смешно, выразительно и понятно для широкой публики — со временем становятся респектабельными и нормативными и остаются в общеупотребительной лексике надолго или даже навсегда.

Поэтому, если какое-то такое слово и полвека спустя всё по-прежнему используется в живом литературном языке, то это значит, что во время, когда оно создавалось, его смысловое наполнение было образовано за счёт реально совместимых элементов, всем действительно хорошо знакомых и понятных.

Ну вот в 1995 г. самый серьёзный по всеобщему признанию биограф Яна Флеминга Эндрю Лисетт (Andrew Lycett), рассказывая об одной из первых пародий на романы об агенте 007, написал:

Сюжет (пародии) выстроен на предпосылке, что шпионы чуть не все до единого гомосексуалисты, и потому, чтобы проникнуть, не привлекая к себе внимания, в среду Гоминтерна и найти там главного предателя… Бонду пришлось попробовать себя в роли травести.

В 2007 г., в американском журнале CounterPunch в названии одной из статей фигурировал вопрос: «…а не правит ли в США тайный Гоминтерн?»

Наконец, уже совсем недавно, в 2009 г., в бесспорно респектабельной The Time да к тому же ещё и в её литературном приложении опубликована статья, посвящённая знаменитому среди лондонских интеллектуалов декану одного из оксфордских колледжей. В статье говорилось:

По воспоминаниям его друзей в Оксфорде и Кембридже Maurice Bowre был центральной фигурой знаменитой и выдающейся гомосексуальной Мафии 1920-1930-х годов… Впоследствии многие члены «Гоминтерна» успешно переженились…

Так что можно смело утверждать, что в момент словотворчества, на рубеже то ли 1940-х, то ли 1950-х гг. компоненты, из которых получилось слово Гоминтерн — гомосексуалисты / тайные агенты / Коминтерна (III Коммунистического интернационала) — в восприятии современников сочетались между собой по смыслу бесспорно и безупречно.

Поэтому и напрашивается сам собой простой и очевидный вариант перевода — гоминтерн.[137] Но меня он тем не менее именно в этой моей повести никак не устраивает. Потому что без такого развёрнутого примечания переводчика, само по себе слово гоминтерн у подавляющего большинства сегодняшних читателей, особенно у поколений, что помоложе, никакой ассоциации с «агентами Коминтерна» не вызовет.

Или точнее: невнятная ассоциация с какой-нибудь абстрактной интернациональной «агентурой» может быть ещё и появится; а вот ассоциация с реальными историческими агентами именно Коминтерна, с середины 1930-х гг. и чуть не до конца войны вдруг буквально заполонившими сердце английского истэблишмента — Оксбридж[138] и британские спецслужбы — такая ассоциация не возникнет точно. Значит — заложенный в оригинал смысловой ряд и, главное для моей повести, его правильный исторический контекст читатель без подсказки, просто из слова гоминтерн уловить не сможет.

Есть ли какое-то другое русское слово, которое ясно обозначило бы в восприятии современного читателя этот предвоенный «фактор Коминтерна» в жизни Оксбриджа и британских спецслужб? Не уверен; мне, во всяком случае, ни найти его, ни придумать взамен своё так и не удалось.

                                     * * *

ЕСЛИ не считать работу Муры в Международном ПЕН-Клубе, то самый продолжительный и значимый период в её профессиональной жизни — это годы, проведённые ею в редакции литературно-публицистического журнала La France libre («Свободная Франция»). Его с 1940 по 1945 г. издавала в Лондоне т. н. группа Лабарта, и в нём печатался весь тогдашний цвет французской и европейской творческой интеллигенции.

^{___________________}

Andr? Labarthe (1902–1967). Во второй половине 1930-х гг. входил в команду левого политического деятеля Пьера Кота (Pierre Col; в 1936–1938 гг. министр авиации в составе правительства Народного фронта; после войны — член руководства Всемирного совета мира и в 1953 г. лауреат Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами»).

В 1940 г. они бежали из Франции в Англию. Пьера Кота генерал де Голль в свою администрацию не взял, видимо, из-за его слишком очевидных просоветских настроений, а Андрэ Лабарта взял. Но через несколько месяцев Лабарт из кабинета де Голля ушёл и в конце 1940 г. при поддержке британских властей уже выпустил первый номер «Свободной Франции», руководителем которой числился потом вплоть до закрытия журнала в 1946 г.

Правда, уже в 1943 г. Лабарт перебрался в США, где основал ещё один журнал — Tricolor (его первый номер вышел в июле 1943 г.). В США Лабарт и остался, уже до конца войны. Во всех биографических справках о нём подчёркивается, что он тогда в США всячески и настойчиво пытался дискредитировать генерала де Голля. Этим, видимо, объясняется особая благосклонность к нему администрации президента Рузвельта: Андрэ Лабарт — единственный французский журналист, которого пригласили на первое испытание атомной бомбы.

После войны, в 1948 г. на паях с коллегами по редакции La France libre Мартой Лекутр и Станиславом Шиманчиком Лабарт основал в Париже журнал Constellation («Созвездие»), который теперь уже французские власти рассматривали, как тоже важный пропагандистский национальный проект: «Созвездие» прямо конкурировало с журналом S?lection (франкоязычное издание американского Reader's Digest), обеспечивало таким образом некоторую нейтрализацию резко возросшего после войны американского идеологического влияния, имело поэтому серьёзную финансовую и техническую поддержку властей и было на рубеже 1960-х гг. чуть ли не самым преуспевающим и популярным массовым изданием во Франции.

^{____________________}

О долгом сотрудничестве Муры с такой выдающейся журналистской командой Нина Берберова поведала на удивление кратко (процитированные несколько фраз и составляют почти весь рассказ Берберовой об этом важнейшем периоде Муриной жизни):

Мура отдала шесть лет работы группе Лабарта, куда попала «экспертом по русским делам» на полусекретную службу по рекомендации Локкарта…

Она получила это назначение (быть «оком Форин Оффиса» в «Свободной Франции») в конце 1940 года…

Она в эти военные годы осуществляла связь между кабинетом Локкарта и редакцией Лабарта…

Мура, кроме этой службы, работала также во французской секции Би-Би-Си, в которой директором состоял Гарольд Никольсон…

Не все шло гладко между Лабартом и генералом де Голлем. Среди англичан де Голль не пользовался ни симпатиями, ни популярностью….

Французы в изгнании были разделены на две части: одна — правая, считала генерала де Голля символом Франции и мирилась с его тяжелым характером, другая — левая — считала его полуфашистом и, возможно, будущим диктатором… Локкарт старался не высказывать своих чувств к генералу, ему важно было знать, что происходит в обеих группах — де Голля и Лабарта, и он был хорошо осведомлен…

Кроме того, вот такую деталь сообщила Берберова по поводу трёх статей, которые для «Свободной Франции» ещё успел сочинить перед смертью Герберт Уэллс:

(Уэллс) писал по-французски плохо, а Мура, хоть и говорила по-французски хорошо, не могла ни сама писать, ни править ему его неуклюжий, иногда малопонятный стиль.

То есть, вкратце, Брюс Локкарт от имени своего министерства рекомендовал Андре Лабарту, как и до того Александру Корде, взять Муру в свою редакцию в качестве «эксперта по русским делам», но на самом-то деле поручил ей следить за французами и «полусекретно» доносить обо всём в какой-то его «кабинет» в Форин Офисе. Что именно Мура, не умея ни редактировать, ни даже просто писать как следует по-французски, должна была все эти годы делать и делала в редакции рафинированного французского журнала, Берберова так и не рассказала. Кого из авторов, когда и как именно Мура «консультировала по русским вопросам» — тоже осталось неизвестным. Что конкретно она доносила «кабинету Локкарта» — Берберова раскрывать не стала. Она вообще по ходу книги больше о работе Муры в «Свободной Франции» не обмолвилась ни словом.

Так что? — опять «А и Б»? Опять одни многозначительные намёки и вопросительные знаки без вразумительных ответов?

Нет, похоже что на сей раз было задумано иначе.

ВНЕ какой-либо связи с этим эпизодом, ещё раньше Берберова в своём рассказе гораздо более подробно объяснила, в каком всё-таки качестве в 1939–1945 гг. выступал Брюс Локкарт, и что же такое был его «кабинет» в Форин офисе.

Начала она так:

(Осенью 1938 г. Рекс Липер призвал Брюса Локкарта) вступить в должность в специальный отдел министерства иностранных дел на все время войны и взять на себя дела, связанные с Россией в департаменте политической информации… Гарольд Никольсон был тогда же приглашен на такое же место по Восточной Европе…

Это — очередная скрытая и в данном случае заметно искажённая цитата из «Дневников» Локкарта, у которого в записи за 27 сентября 1938 г. сказано:

В Форин Офисе создают — или воссоздают — существовавшее в Первую мировую войну Управление политической информации (Political Intelligence Department) и хотят, чтобы я взял на себя работу по России. Гарольда Никольсона поставят отвечать за Центральную и Юго-восточную Европу. Должность предлагают на всё время войны!

^{___________________}

В 1939 г. УПИ было создано, но Брюс Локкарт вскоре возглавил отделившееся от него, полностью автономное и вдобавок межведомственное УПРИ, обогнав таким образом Липера по службе.

^{___________________}

Далее у Берберовой:

(Брюс Локкарт) на этой должности к 1944 году дошел до положения главною начальника оперативного отдела британского министерства иностранных дел (находившегося под непосредственным руководством Черчилля).

Тут у нее получилось довольно неуклюже и даже как-то по-беспомощному неграмотно. Как можно, начав и оставаясь в некой должности, «дойти до положения» где-то на вершине бюрократической иерархии? Что такое «главный начальник»? В какой британской табели о рангах есть и такой ранг? И что такое оперативный    отдел под его началом в Форин офисе (в котором такого боевого отдела и не было никогда), да ещё вдобавок каким-то невероятным образом подчинённый не своему министру, а непосредствено премьер-министру — что по общепринятым правилам госслужбы и даже просто бюрократического этикета невозможно? Особенно в уникальной британской системе, где министр иностранных дел, как и премьер-министр, подчиняется непосредственно королю и потому от премьера практически не зависит…

Но и здесь, по идее, надо бы Берберову простить: она ведь просто пыталась назвать неназываемое и описать неописуемое. Всё, что касалось Управления политической разведки и пропаганды (УПРИ), которое с момента его учреждения в августе 1941 г. возглавлял Брюс Локкарт, даже уже после войны — и ещё очень долго — оставалось в Англии официально засекреченным. Во всех британских документах полностью автономное и межведомственное УПРИ всегда в целях конспирации называлось именно Департаментом политической информации Форин офиса, и точные сведения о нём в Великобритании окончательно рассекретили только уже в XXI веке. Так что если по совести, то надо бы делать допущение, что Берберова хоть и явно «слышала звон», но, скорее всего, не знала, откуда он.

Однако сие джентльменское допущение даже при всём уважении к даме не получается, потому что сразу возникает заковыка. Ведь на самом-то деле Нина Берберова природу Локкартовского «департамента» и его место в иерархии именно спецслужб представляла себе очень точно. Вот что она написала о времени, когда Брюс Локкарт уже руководил УПРП (сказанное ею подтверждают сегодня правительственные документы, рассекреченные в Англии несколько лет назад):

Здесь он сблизился с тем, кто в американской разведывательной службе занимал аналогичное ему место, Робертом Шервудом, позже — директором Европейских разведывательных операций при военно-информационном бюро США… «Мы с ним делились всеми нашими секретами…», — писал Локкарт впоследствии. «Как наша секретная служба, так и американская вели войну не только на фронте, но и в стране, войну психологическую, стратегическую, разведочную и контрразведочную». В этой войне ближайшее участие принимал подружившийся на деловой почве с Локкартом Уильям Донован…[139]

Теперь выделяю предложенные Берберовой ориентиры. Военно-информационное бюро (Office of War Information, OWI) было создано в структуре Генштаба ВС США в 1942 г. по настойчивой рекомендации британского верховного командования. За образец было взято именно британское УПРП, которое создатели Бюро факгически скопировали. (Поскольку Шервуд руководил не всем Бюро, а только его европейским отделением, то если бы Берберова писала исторически скрупулёзно и точно, у неё получилось бы, что Шервуд занимал место, аналогичное месту Брюса Локкарта, но на ранг ниже.)

На официальном английском канцелярите «департамент» Брюса Локкарта назывался Political Warfare Executive (дословно — управление «политической войны», а по сути и по содержанию точнее и грамотнее — «политической разведки и пропаганды»). Но этот конкретный тип разведдеятельности специалисты часто называют ещё и так же, как прозвучало в тексте у Берберовой — «психологической войной» (psychological warfare), поскольку считают этот термин хоть и не официальным, но тоже правильным, а их вместе — взаимозаменяемыми.

Наконец, Вильям Донован, с которым у Локкарга состоялась дружба «на деловой почве» — то есть в контексте их военного времени по службе — это организатор и первый руководитель OSS, самостоятельного разведывательного учреждения, созданного в США в июне 1942 г; тоже при непосредственном участии британских спецслужб, BSC и лично Вильяма Стефенсона. С 1947 г. преемником OSS является ЦРУ; в послевоенном СССР её ближайишм аналогом являлось ПТУ КГБ, на базе которого сформировалась нынешняя СВР (во всех упомянутых ведомствах львиная доля оперативной работы посвящена именно политической разведке). Вот такая-то организация и «принимала ближайшее участие» в делах «департамента Локкарга». Так что всё Берберова знала и понимала.

ЕСЛИ подытожить снова, теперь уже с учётом всего, что в разных местах своей книги рассказала Берберова, то получится несколько иная и вполне реалистичная картина. Брюс Локкарт вместе с коллегами создал и затем возглавил в системе британской разведки самостоятельную службу (УПРП), использовавшую Форин офис, как прикрытие, а на деле ведавшую «психологической войной». Как руководитель этого направления в системе британских спецслужб Брюс Локкарт и откомандировал Муру в редакцию «Свободной Франции», поскольку хотя журнал его Управлению напрямую не подчинялся и вообще считался вроде бы не английским, а французским предприятием, на деле он являлся типичным британским военно-психологическим и военно-пропагандистским проектом. А поскольку Мура к тому же ещё работала во французской редакции иновещания Би-Би-Си, и редакция эта уже совсем официально соподчинялась УПРП и Брюсу Локкарту, отдельно и независимо от «Свободной Франции», то можно достаточно смело утверждать, что как минимум в период с 1940 по 1945 г. Мура в УПРП служила — официально, скорее всего, в качестве вольнонаёмного резервиста-добровольца (в таком же качестве, например, в разведке британских ВМС всю войну прослужил Ян Флеминг[140]; «чин» резервиста-добровольца никак не мешал занимать даже очень высокие должности).

^{___________________}

Очень близким аналогом УПРП и по административному статусу, и с точки зрения возложенных задач и исполняемых функций, являлось т. н. «Дезинформбюро» — созданное при ГПУ постановлением Политбюро ЦК РКП(б) от 11 января 1923 г. межведомственное Особое бюро по дезинформации в составе представителей от ГПУ, ЦК РКП(б), НКИД, РВС, РУ Штаба РККА. Его задачи были сформулированы так:

— учет поступающих в ГПУ и Разведупр и другие учреждения сведений о степени осведомленности иностранных разведок о России;

— учет и характеристика сведений, интересующих противника;

— выявление степени осведомленности противника о нас;

— составление и техническое изготовление целого ряда ложных сведений и документов, дающих неправильное представление противнику;

— снабжение противника вышеуказанными материалами и документами производить через соответствующие органы ГПУ и Разведупра.

«Снабжение противника» на практике осуществляется по т. н. каналам передачи информации. Соответственно одна из ключевых оперативных задач британского УПРП, как и российского Дизинформбюро. заключалась в том, чтобы иметь в своём распоряжении по всему миру максимальное количество самых разных таких каналов передачи информации (способов «снабжения противника» дезой).

Спектр сообщений, передача которых требовалась УПРП для достижения его целей, охватывал всё: от неприкрытого пропагандистского вещания на широкие народные массы дома и за границей (чем занималось в том числе по указаниям УПРП, Би-Би-Си), до строго конфиденциальных бесед полушёпотом и с глазу на глаз между государственными деятелями и их доверенными лицами, причём тоже и у себя в Королевстве, и в любых других странах, включая Германию, Россию и США. Так что «каналом» для УПРП могло служить что угодно, где угодно, независимо от национальной принадлежности: радиопередача, газета, кинозвезда, книга, документальный фильм, репортёр, его любовница, писатель, подпольная типография, международный банкир, его секретарь, литературная мистификация, политический анекдот, зек-фальшивомонетчик и даже выброшенный на берег нейтральной страны труп морского офицера с затонувшей подлодки.

До тех пор, пока никто не догадывался, что тот или иной используемый канал находится под контролем спецслужбы, УПРП могло пропускать по нему любой нужный материал и таким образом доводить свою «заслуживающую доверия информацию» до сведения ничего не подозревавшего адресата — народа целой страны или, наоборот, только его президента или фюрера.

В рамках своих самых крупных операций УПРП месяцами вело строго скоординированные кампании поэтапного распространения тщательно спланированной и изготовленной дезинформации самых разных типов и видов по самым разным каналам самым разным адресатам. В таких операциях, как правило, требовалось, чтобы в конце концов, проанализировав самые разные сведения, собранные вроде бы независимо друг от друга и поступившие из вроде бы никак между собой не связанных источников противная сторона сформировала себе какое-то определённое, нужное УПРП мнение или приняла какое-то просчитанное им заранее решение.

Самой знаменитой такой операцией стало прикрытие высадки союзников в Нормандии: немцы ждали её в другой час и в другом месте, даже ещё несколько дней спустя после начала массированного десантирования — настолько они поверили всему, что долгие месяцы им кропотливо по всем своим каналам скармливали подчинённые Брюса Локкарта. Благодаря этому с каким-то мало-мальски серьёзным сопротивлением немцев союзники столкнулись только на одном из шести «пляжей», на которых высаживались (Omaha Beach), но даже и там их потери составит всего 3 000 убитыми и ранеными (примерно 6,5 % личного состава, высаженного в первый день). На остальных пяти «тяжах» потери союзников исчислялись сотнями, а всего в день высадки в Нормандии они потеряли меньше 10 000 убитыми, ранеными, пропавшими без вести и взятыми противником в плен, то есть значительно меньше 10 % личного состава. Для сравнения: осенью 1943 г., когда уже не только немцы умели воевать как следует, советские войска, форсируя Днепр, потеряли около 10 % личного состава убитыми и более 50% раненными и выбывшими из строя (т. н. санитарные потери). Наверняка что-то похожее постигло бы и союзников в Нормандии, если бы немцы их ждали там, где надо, и тогда, когда надо.

Понятно, что в разведоперациях подобных масштабов слаженность прохождения всех запланированных материалов строго по графику по всем задействованным каналам, а также строжайшая засекреченность операции от всего остального мира, в том числе от своих, приобретали совсем особое, капитальное значение.

Журнал «Свободная Франция» и был одним из таких каналов передачи информации. Потому Мура в редакции должна была, судя по всему, обеспечивать, чтобы тогда, когда это было нужно УПРП, в журнале появлялись какие-то конкретные публикации с каким-то конкретным содержанием, и чтобы не то что читатели журнала, а даже в самой редакции никто, кроме Муры, и не подозревал, что какой-то якобы рутинно подобранный ею материал должен быть опубликован беспрекословно и именно в таком-то номере, потому что это кому-то и тем более по секрету нужно. Понятно, что в любой редакции, где у каждого всегда своё вот такущее эго и ещё большее мнение по любому поводу, решать раз за разом подобную задачу, не навлекая на себя никаких подозрений, очень непросто. О том, как и за счёт чего Мура с ней справлялась, ещё будет разговор чуть позже.

^{___________________}

Вывод из всего сказанного получается такой: единственное, что не указала Берберова — это официальное, точное название британской спецслужбы, в которой во время войны служила Мура, и ещё то, что Брюс Локкарт был не просто сотрудником, а начальником этой службы. Всё остальное у Берберовой в тексте названо и даже довольно тщательно «разжёвано». С той лишь особенностью, что сначала она действительно всё разложила по полочкам, но потом, дойдя до рассказа о службе Муры в «Свободной Франции», свои же разъяснения словно напрочь позабыла и опять вместо них навесила на своих героев какие-то нелепые в своей вопиющей безграмотности ярлыки. Из-за чего у неё и получился эдакий anecdote про кичевого «главного начальника» с его «оком Форин офиса», состоявшим на «полусекретной службе» в «кабинете Локкарта».

Естественным образом опять напрашивается всё тот же вопрос: Зачем Берберова это сделала?

Возможный, даже вполне очевидный ответ: безграмотные ярлыки (милый дамский лепет) служили эффективным прикрытием, благодаря которому никто Нину Берберову ни в каком «беззаконии» обвинить не мог. Ведь в её годы в Великобритании нельзя было открытым текстом заявлять, что Мура являлась сотрудника Political Warfare Executive? Нельзя. В те годы в Великобритании такой спецслужбы времён Второй мировой войны официально ещё не существовало. Вот Берберова и написала, пусть предельно абстрактно и несколько феерично, но зато вполне законопослушно, что Мура «полусекретно служила 'оком'».

Но всё-таки вряд ли только этим всё объясняется.

НИНА Берберова ещё в 1980 г. написала, что, к великому сожалению, уже не осталось людей, знавших Муру и её деятельность в 1930-1940-х гг. не понаслышке и не по Муриным же фантазийным рассказам, а по собственному опыту («люди, ее современники… постепенно исчезали один за другим»), Берберова таким образом как бы заранее настроила своего читателя на мысль, что именно по этой причине рассказ о Муре возможен, как вот и у неё самой получилось, лишь очень схематичный, а главная его линия местами только намечается редким пунктиром — расспросить-то о подробностях, вроде бы, уже некого.

Потому и настораживает, что, в полном несогласии с нарисованной у Берберовой грустной картиной, сегодня из воспоминаний ветеранов стало хорошо известно много такого, что, по версии Берберовой, ещё в 1970-х гт. должно было навсегда «исчезнуть» вместе со свидетелями.

Вот пример.

Мнение, высказанное Ниной Берберовой о работе Муры в «Свободной Франции»:

Мура, хоть и говорила по-французски хорошо, не могла ни сама писать, ни править…

Ещё мнение по тому же поводу, высказанное тоже в мемуарной повести, но написанной через двадцать лет после «Железной женщины»:

(Мура)…по-французски говорила плохо, но зато обладала завидным чутьём на хороший письменный язык, и уж журналистский-то стиль она прекрасно чувствовала, а потому очень умело правила тексты. Мои, например, статьи баронесса безжалостно кромсала вдоль и поперёк, вносила в них уйму правки, и они всегда от этого только выигрывали…

Два прямо противоположных мнения Причём положительную оценку Муриных профессиональных качеств дал коренной француз, к тому же вполне компетентный именно в обсуждаемой области (он со временем стал знаменитым автором нескольких популярных во Франции книг). А главное — он, как того и хотелось бы Нине Берберовой, живой свидетель, поскольку на протяжении трёх последних лет войны был с сотрудниками редакции «Свободной Франции» лично и хорошо знаком, дружил с ними. Речь — о генерале Пьере Галлуа (Pierre Marie Gallois; 1911–2010), знаменитом военном теоретике и соавторе французской ядерной доктрины, одном из тех немногих писателей-полемистов, кого французы причисляют к «плеяде великих стратегических мыслителей Франции второй половины XX века». Начиная с 1943 г., Пьер Галлуа, тогда ещё в чине капитана, служил штурманом в одном из двух французских эскадронов дальних бомбардировщиков в составе ВВС Великобритании. Его часть базировалась на севере Англии, в Элвингтоне, возле Йорка, и он нередко написанные в перерывах между боевыми вылетами статьи прямо оттуда и надиктовывал Муре по телефону В 1999 г. вышла его книга воспоминаний Le sablier du siecle: temoignages («Песочные часы века. Свидетельства»), в которой он «Свободной Франции» и сотрудникам её лондонской редакции посвятил большую отдельную главу.

Кроме того, в 1970-х гг. ни один специалист и тем более летописец европейской высокой политики и её новейшей истории генерала Пьера Галлуа не знать просто не мог. Он и сам-то по себе был уже давно известен благодаря своим книгам (писать он начал и стал популярным сразу после войны), да ещё к тому же являлся близким соратником Мари-Франс Гаро и Пьера Жюйе, двух самых влиятельных деятелей в мире французской реальной политики 1970-х гг.[141] То есть в те годы (и даже гораздо позже, вплоть до 2000-х) один из столь ценных свидетелей, друг и близкий соратник Муры в «Свободной Франции» Пьер Галлуа, вопреки утверждениям Нины Берберовой, никуда не «исчез»; наоборот, пребывал в добром здравии и был вовсю активен и всем хорошо известен на французском общественном и литературном поприще. Был к тому же с готовностью доступен для бесед о былом со всеми интересовавшимися летописцами, о чём наглядно свидетельствуют многочисленные и подробные интервью, которые он год за годом и практически до самой смерти охотно давал журналистам и историкам.

В таком случае неизбежно и сразу возникает теперь уже совсем неудобный для Нины Берберовой вопрос: на основании чего она составила своё, судя по всему, явно ошибочное мнение? Следующий, даже ещё более неудобный вопрос: как могла Нина Берберова, если судить по её же словам, не знать, что во Франции жив-здоров ставший после войны весьма знаменитым близкий соратник Муры, один из постоянных авторов «Свободной Франции», подпись которого к тому же в последний год войны даже стояла под редакционными статьями? Должна же она была раздобыть и хотя бы пролистать подшивку журнала, над изданием которого героиня её романа трудилась целых шесть лет? Должна была поинтересоваться, с кем именно Мура все эти годы работала и, наверное, дружила (как оно обычно в редакциях бывает)?

Отвечать на эти вопросы сложно. Тем более, что о личных мотивациях Нины Берберовой мы, естественно, уже больше никогда ничего нового наверняка не узнаем.

НИНА Берберова в ту пору написала (курсив мой):

(Начиная с середины 1960-х гг.), 10 лет я ждала — не будет ли что-нибудь сказано о ней (о Муре. — А.Б.)…

Это при том, что именно тогда, в середине 1960-х гг. отставной генерал Пьер Галлуа жил в пригороде Парижа Нёйи не просто в одном доме, а в соседних квартирах с Андре Лабартом и его семьёй, а неподалёку от них в том же квартале жили и ещё два его соратника, бывшие ведущие сотрудники редакции «Свободной Франции» — штатный военный обозреватель журнала Станислас Шиманчик по прозвищу «Старо» и его спутница в Лондоне, «женщина его жизни» и одновременно корреспондент и редактор журнала Марта Лекутр.

^{____________________}

Stanislas Szymanczyk, «Stacho», и Martha Lecoutre. Станислас Шиманчик умер в 1967 г.; Марта Лекутр пережила его на несколько лет. Оба похоронены рядом на кладбище Нёйи.

Французские военные историки считают С. Шиманчика — поляка, не умевшего даже как следует писать по-французски — одним из своих лучших аналитиков времён Второй мировой войны и объясняют выдающийся успех журнала «Свободная Франция» в значительной степени именно ее подробными ежемесячными обзорами текущего положения на фронтах.

Свои статьи С. Шиманчик писал на немецком, поскольку владел им намного лучше, чем французским или английским. Потом их переводили на французский его секретарь, молодая немецкая адвокатесса Е. Gomperzt (со временем принявшая британское подданство и сменившая фамилию и имя на Evi Underhill), свободно владевший немецким Рэйме(?) Арон, а ближе к концу войны Пьер Галлуа и ещё иногда Мура с Mapтой общими усилиями.

^{___________________}

В 1967 г. и Лабарт, и Марта, и Старо были ещё живы и поддерживали с Пьером Галлуа добрые приятельские отношения. Так что если бы Берберова тогда обратилась к любому из них с просьбой о встрече — можно не сомневаться, что она получила бы возможность пообщаться с ними со всеми сразу и смогла бы многое узнать о Муре из первых рук. Как она умудрилась упустить такой уникальный, удивительный шанс одним махом поймать сразу аж четырёх «зайцев» (живых свидетелей) — понять невозможно.

Но она его, тем не менее, упустила. Из-за чего явно пострадал ею же заявленный главный принцип её работы: «быть точной и держаться фактической стороны темы;…быть объективной, каким, вероятно, должен быть биограф».

Потому что, так и не дождавшись ничьих свидетельств, она, например, не указывая свой источник, написала (курсив мой):

Мура отдала шесть лет работы группе Лабарта (с 1940 по 1945 г. — А.Б.). Она в эти военные годы осуществляла связь между кабинетом Локкарта и редакцией Лабарта…

А ведь если бы и правда объективно держалась фактической стороны, то должна была бы написать так же, как позднее, исподволь поправляя её в своих мемуарах написал Пьер Галлуа (непосредственный участник событий):

…роль главного редактора исполнял Рэймон Арон… (но в 1943 г.) в редакции он появлялся всё реже и реже. А Лабарт к тому времени уже уехал в Соединённые Штаты и там основал другой свой журнал (Tricolor). В результате так получилось, что фактически редактировали «Свободную Францию» на пару Старо и Будберг (т. е. Мура — А.Б.), и ещё к ним периодически присоединялась Марта Лекутр… Эта команда и решала, какие темы выбрать для очередного номера, каким авторам предложить написать статьи, и таким образом обеспечивала «производство» журнала.

Стоит, по-моему, добавить и ещё одно воспоминание генерала Галлуа (в копилку дня будущей, уже не только на словах объективной биографии Марии Игнатьевны Будберг):

На вид (Мура) своей репутации никак не соответствовала, трудно было понять, из-за чего кипели страсти и рождались привязанности, о которых тогда столько судачили… Припухшее лицо, обильная седина, немалый животик и тонкие ножки… Но зато какой у неё был взгляд, какой глубокий грудной голос с неподдельно тёплым звучанием, какая выразительная речь. На французском она говорила не очень хорошо, но зато тексты правила отменно. Схватывала всё на лету и тут же высказывала своё суждение… В редакции она переходила из одного кабинета в другой, организуя слаженную работу своей команды…

И ещё вот в копилку мнение тоже живого свидетеля, лучшего военного теоретика и аналитика Франции в военные годы, шесть лет проработавшего в Муриной «команде» (курсив мой):

…как с восторгом говорил Старо, она умела читать, думать и формулировать осмысленное….

В связи с чем опять сразу в памяти всплывают Морис Бэринг и Максим Горький, Робин Брюс Локкарт и Леонид Красин, Герберт Уэллс и Дафф Купер, и снова в ход мысли вмешивается неудовлетворённое любопытство: за что же всё-таки, в действительности, все эти выдающиеся, каждый по-своему уникальные мужчины так ценили Муру — неизменно на протяжении всей её жизни?