«Последний человек в Европе»

НЕТ нужды доказывать, что избиение еретиков-готов, как вообще любой геноцид, — событие страшное. Очевидно и то, что оно наверняка страшнее, чем аналогичный фламандский геноцид (это когда Фернандо Альварес де Толедо, III герцог Альба отправился исполнять вердикт Церкви: голландцы, как и готы задолго до них, виновны в выборе христианства иного толка — то есть в ереси — и потому подлежат наказанию смертью все поголовно). Трагедия готов страшнее, чем геноцид армянский, и даже чем тот ужас, который пережила еврейская нация во время Второй мировой войны.

Потому что готский геноцид, в отличие от всех упомянутых, удался: был осуществлён в полном объёме, виновные в нём не были наказаны ни при жизни, ни посмертно, и их деяние даже не отложилось в нашем историческом сознании, как попрание человечности — всего лишь, как мало кому известный в деталях очередной локальный конфликт под названием «Готские войны императора Юстиниана».

Именно из-за систематической работы по искоренению памяти о готах из исторического сознания русского народа оказались вычеркнуты из официальной истории или выведены в ней в практически анонимном виде прямые потомки готов на территории будущей России — печенеги и особенно половцы.[41] И хотя предложенные мной выше рассуждение и основанная на нём версия главного события в русской истории того периода суть именно что всего лишь одна из нескольких возможных версий, на её примере хорошо видно, насколько на самом деле искажены до неузнаваемости в нашем национальном (и лично каждого) представлении место и роль этих наших предков в ключевых, эпохальных событиях средневековья.

Ясно и то, что подобная ущербность нашего восприятия собственной истории могла быть достигнута в таких глобальных масштабах только за счёт процесса не менее всеохватного, с крайне неприятным для нас названием: промывание мозгов. Понять же, что кто-то веками и весьма умело хозяйничал в головах наших предков, и что зараза, посеянная теми умельцами, так и осталась нераспознанной и даже передалась нам — спору нет, страшно.

А вот страшно ли действительно, то есть не просто печально при праздном созерцании Истории, а по-настоящему, в действительности, сегодня страшно — это, согласен, не настолько очевидно. Поэтому мой следующий, теперь уже орвеллианский пример будет посвящён всё той же проблеме мироустройства — промывавнию мозгов с целью сокрытия преступления против человечности — но теперь уже в современном нам мире.

В ПЕРЕВОДЧЕСКОМ цехе с некоторых пор бытует классический образец не нечаянного, а вполне сознательного и потому злостного заблуждения в переводе. Это цитата, использованная в предисловии к американскому изданию (1956 г.) сатирической сказки Дж. Оруэлла «Скотный двор»[42], взятая из другого орвелловского текста (его статьи «Почему я пишу»):

Каждая всерьез написанная мною с 1936 года строка прямо или косвенно была против тоталитаризма.

Злонамеренность, проявленная в данном «переводе на понятный язык», заключается в следующем.

Во-первых, эта цитата вышла из под пера одного из наиболее уважаемых и знаменитых историков-публицистов своего времени англичанина Монти Вудхауза (предисловие к данному изданию «Скотного двора» написал он). Не в последнюю очередь именно благодаря его бесспорному учёному авторитету среди современников[43] — ему верили! — цитата быстро разошлась миллионными тиражами не только в США, но и во всём мире.

Во-вторых, стремительное распространение в читающем мире орвелловской сказки с предваряющей «разъяснительной» цитатой не было спонтанным: его тщательно, целеустремлённо координировали и последовательно финансировали спецслужбы Великобритании и США, занимавшиеся политической разведкой и пропагандой.

^{___________________}

Сегодня из рассекреченных документов известно, что во время Второй мировой войны Монтегю «Монти» Вудхауз также служил в диверсионно-пропагандистском (партизанском) Управлении британской разведки (Special Operations Executive, SOE), а после войны, в 1952 г. — непосредственно участвовал в организации и осуществлении государственного переворота в Иране, в результате которого был свергнут назначенный демократическим путём премьер-министр Мохаммед Моссадек. Тогда же, в 1950-е гг. Вудхауз руководил специальным автономным подразделением в составе секретного управления британского МИДа, ведавшего тайной пропагандой — т. н. Информационно-исследовательского управления (Information Research Department, IRD; учреждено в 1948 г. как секретное подразделение Форин офиса, аналогичное по статусу SIS (МИ6)).

В США ту же задачу психологической войны против СССР и стран социалистического лагеря решало специальное подразделение ЦРУ — Psychological Warfare Workshop, Office of Policy Coordination, OPC.

В 1951 г. при непосредственном участии этих секретных служб и лично «Монти» Вудхауза были созданы журнал Encounter и его издания-близнецы на французском и немецком языках. Благодаря энергичной и щедро профинансированной раскрутке они быстро стали наиболее популярным чтением в среде хоть и левой, но настроенной против СССР интеллигенции. Во главе этого международного проекта поставили созданный тогда же Конгресс за свободу культуры (Congress for Cultural Freedom; его руководителем — генеральным секретарём — назначили брата Владимира Набокова, Николаса Набокова, отставного офицера спецслужб США).

Эти подставные структуры американских и британских пропагандистских спецслужб активно способствовали стремительному росту международной популярности двух произведений Дж. Оруэлла — сказки «Скотный двор» и романа-антиутопии «1984» — которые быстро обрели статус классики западной антисоветской мысли.

Однако в 1967 г. разразился большой международный скандал, поскольку в Европе стало известно, что вот уже пятнадцать лет и Конгресс, и все его столь популярные среди интеллигенции журналы и публикации находились под контролем и финансировались за счёт средств ЦРУ (через подставные благотворительные организации) и, отчасти, из бюджета британского IRD. Возможно, наиболее негативно прозвучали в Европе опубликованные в прессе высказывания офицеров ЦРУ, руководивших этой операцией: они подчёркивали, что нисколько не сожалеют о проделанной подрывной работе и испорченной репутации европейской интеллигенции.

^{___________________}

Реально оценить злонамеренность, проявленную Монти Вудхаузом со товарищи при цитировании Оруэлла, сегодня совсем не сложно: достаточно посмотреть, что в результате получилось.

Вот, например, всего через пятьдесят лет (в 2009 г.) талантливый и весьма популярный в России публицист в юбилейной статье «Перечитывая Оруэлла. К шестидесятилетию романа» (имеется в виду «1984») без тени сомнения написал:

Ужас будущего тоталитарного мира описан у него так предметно, что становится страшно по-настоящему… Смешно: он писал главный антикоммунистический текст столетия, а за ним следили английские спецслужбы, считая его тайным адептом коммунизма! По старой памяти — имели основания, но эту школу, с начальных классов «испанского» романтизма и до последнего звонка послевоенной сталинщины, Оруэлл к тому времени — закончил. И в поколении, ослепленном левой идеей аттестат интеллектуальной зрелости заслужил одним из первых.

Это — в очередной раз озвученное стандартное представление о Джордже Оруэлле в том виде, в каком оно сложилось на сегодняшний день в массовом сознании; то есть — вполне оформившийся современный мировоззренческий стереотип, по смыслу полностью соответствующий цитате, которую ввёл в оборот Монти Вудхауз. Из-за чего стереотип и получился таким же ложным — или (не)простым — как и рассмотренный выше макиавеллизм.

^{___________________}

Отмечу сразу первый настораживающий сигнал в юбилейной статье — элементарный сочинительский и из-за этого явно ангажированный перебор у автора: Дж. Оруэлл умер в первые дни 1950 г., когда «до последнего звонка послевоенной сталинщины» оставалось ещё больше трёх лет.

МОНТИ Вудхауз, как когда-то кардинал Поул, в буквальном смысле слова оскопил выбранную для цитаты фразу: там, где он в ней поставил точку, у автора в оригинале стоит союз «и». Кроме того, Вудхауз проделал этот категорически запрещённый между честными людьми трюк не с какой-то проходной, второстепенной мыслью автора, а с одним из его самых принципиальных высказываний; напомню: статья, из которой взята цитата, называлась «Почему я пишу». В нетронутом же виде фраза Оруэлла звучит так (курсив в цитате сохранён авторский)[44];

Каждая всерьез написанная мною с 1936 года строка прямо или косвенно была против тоталитаризма и за демократический социализм, как я его понимаю.

Оруэлл написал эти, как всегда у него, предельно ясные, чеканные формулировки через десять лет после окончания «начальных классов ‘испанского’ романтизма», через год после выхода в свет «Скотного двора» и уже имея на руках полновесные черновики романа «1984».

Более того, по собственному признанию Джорджа Оруэлла именно благодаря познанному в «начальных классах ‘испанского’ романтизма» он уже никогда больше не отступал от сформировавшейся у него тогда идеи демократического социализма. А демократический социализм — это центральное, самое главное течение мировой левой идеи. Памфлет «Лев и единорог: социализм и английский гений», воспевший грядущую английскую социалистическую революцию, написал в 1941 г. не кто-нибудь, а всё тот же Дж. Оруэлл. И он никогда от этого авторства не отказывался и его не стыдился.

^{___________________}

Почему автор юбилейной статьи прежде, чем во всеуслышание заявить свой «перевод» политического кредо Оруэлла, не удосужился послушать его самого — вопрос, естественно, не ко мне.

^{___________________}

Смотрим на результат, получившийся из-за злонамеренного цитирования, дальше. Публицист пишет:

...Репертуар тоталитаризма (и авторитаризма как его застенчивой разновидности) слишком убог, чтобы что-то могло не повториться…

Г-н Медведев, вам привет от г-на Оруэлла!

Привет — Уго Чавесу, Ким Чен Иру, Махмуду Ахмадинежаду, братьям Кастро, братской Джамахирии, Мьянме, мать её… Всем по периметру…

Жаль, конечно, что у автора случился такой полный сбой в ясном и понятном изложении мысли, и что не получится у читателя узнать, кого ещё он имел в виду, обратившись ко «всем по периметру»: только ли стандартный нынче у международных пропагандистов набор «злодеев», или всё-таки кого-то ещё?

^{____________________}

Вот мой любимый il Machia — это дружеское прозвище дали Никколо Макиавелли его приятели — себе подобных бестолковых намёков не позволял; был при изложении своих мыслей безупречно честен по отношению к читателю. И потому я тоже думаю: хочешь помочь читателю точно и без ошибок понять, что такое тоталитаризм, приводишь для этого пример — так приводи его внятно и законченно. Не хочешь, не можешь почему-либо такой цельный пример привести — не приводи. Воля твоя. Но, будь ласков, не путай ты своего читателя, нехорошо это.

^{___________________}

Впрочем, пусть; не важно. Потому что, по мысли автора юбилейной статьи, в романе у Оруэлла «коммунизм — только частный случай» тоталитаризма. На самом-то деле, говорит автор, «речь в романе — не о левых и не о правых, речь о человеке и (о) его свободе. Всё остальное — подробности…», и спорить с тем, что на всём протяжении романа «1984» ведётся страстный разговор о человеке и о его свободе, никто не станет.

Но вот зато с тем, что речь в романе «не о левых и не о правых» согласиться можно уже только наполовину.

С тем же, что «коммунизм» в романе Оруэлла — только частный случай тоталитаризма, да к тому же ещё и «всего лишь подробности», согласиться нельзя уже вовсе. Из чего с неумолимой логичностью вытекает, что зато полностью правильны слова автора:

(Оруэлл) писал главный антикоммунистический текст столетия.

Вывод из чтения юбилейной статьи: следуя дурному примеру, поданному Монти Вудхаузом, очередной недобросовестный переводчик повёл своих доверчивых слушателей прямиком в серьёзное заблуждение.

ПИШУ об этом столь самоуверенно, потому что знаю: примерно так же отреагировал бы на посвящённую его роману юбилейную статью сам Оруэлл.

Вот, например, ещё одна не менее значимая цитата из его статьи «Почему я пишу» (тоже в переводе М.Ф. Мисюченко, но курсив теперь мой):

«Скотный Двор» был первой книгой, в которой я попытался с полным сознанием того, что делаю, сплавить воедино политическую и художественную        цели. Вот уже семь лет, как я не написал ни одною романа, но надеюсь, довольно скоро напишу…я достаточно ясно представляю себе, что за книгу хочу написать.

И вот теперь два конкретных примера — художественный и политический — того настоящего материала, из которого у Оруэлла получался его уникальный сплав. Начну с художественного.

Прототипом Джулии — «девицы из литературного отдела» в романе «1984» — послужила вторая жена Оруэлла Соня Броунелл, сотрудница редакции престижного лондонского литературного журнала Horizon (его издавал однокашник и друг Оруэлла Сирилл Коннелли). Сначала у красавицы-Сони с Оруэллом был недолгий роман, после которого они вплоть до 1949 г. оставались довольно близкими друзьями, а в 1949 г., за несколько месяцев до смерти Оруэлла Соня приняла его предложение и вышла за него замуж.

Летом 1946 г. Коннелли опубликовал в своём журнале написанную Соней большую рецензию на книгу французского автора Роже Пейрефитга «Особенная дружба». И поскольку действие этого романа происходило в мужской католической школе-интернате, Соня — сама получившая образование в таком же интернате для девочек — смогла тонко почувствовать и сопережить драму героев. Вот как об этом недавно рассказала в своей книге воспоминаний её близкая подруга Хилари Сперлинг:

(Летом 1946 г. Оруэлл уединился на Гебридских островах, чтобы воссоздать Соню в образе Джулии, и…)…судорожные интеллектуальные метания Уинстона (главного героя «1984». —А.Б) развеялись под яростным, почти что звериным и слепым напором ненависти, которую Джулия испытывала по отношению к тоталитарной системе и присущему ей подавлению индивидуальности и свободы.

(…)

(О том же говорила в своей рецензии и сама Соня.) Чуть ли не половина её статьи — это рассуждение с плохо скрываемой яростью о боли и унижениях, которые ей довелось пережить в детстве. Роман Пейрефитта посвящён дружбе двух мальчиков, чьи отношения в закрытой католической школе (как и отношения Уинстона и Джулии в романе Оруэлла) являются по своей сути подрывом системы воспитания, принятой в католических интернатах. Неудивительно, что этот роман вконец разбередил в Соне старые раны, и без того уже потревоженные расспросами Оруэлла о её школьных годах. И поэтому так страстны, почти бессвязны слова Сони о тех, кто когда-то имел над ней власть и требовал беспрекословного повиновения, «не столько заботясь о девственности подопечных, сколько стремясь искоренить ту угрозу их системе воспитания, что несёт в себе потаённое чувство, горящее в юных сердцах. Полюбившие друг друга дети создают себе свой мир, недоступный их воспитателям. И эта недоступность и делает его неприемлемым для тех, чья единственная цель — целиком и полностью властвовать над каждым вздохом и каждым помыслом… Но все эти церковные воспитатели, как и вообще все тоталитаристы, забывают, что их методы могут быть обращены и против них самих…»

…Оруэлл в своём романе говорил (в этом контексте. — А.Б.) о «двоемыслии» (doublethink); Соня в своей рецензии поместила в центр католической системы, управляемой церковным эквивалентом орвеллианской полиции мысли, «двоевзгляд» (double vision): «каждый ребёнок в отдельности должен быть управляем, все потаённые уголки детских душ надлежит найти и раскрыть; а для этого следует убивать в них в зародыше любую веру в то, что люди способны приходить на помощь друг другу».

(Неизвестно, читал ли Оруэлл тогда статью Сони)…но трудно поверить в столь невероятное совпадение: ведь именно тогда, когда он приступил к написанию романа, его бывшая любовница предельно точно обозначила в своей журнальной статье смысловой стержень его художественного замысла. Вымышленная Оруэллом Джулия говорит тем же голосом, что и его живая Соня, которая писала: «…стоит распознать их мир — и ты уже никогда не станешь их жертвой, потому что откроешь для себя единственное необоримое средство защиты от них — циничное осознание, что тебе больше нечего терять… Такова печать католического воспитания… Все, кто через эту школу прошёл, безошибочно распознают её друг в друге. Словно члены некого тайного братства, они обнимают друг друга, забывают на миг зло, что им причинили, и осторожно, робкой лаской пытаются хоть немного успокоить свою боль…»

ИСТОКИ главной политической составляющей «1984» и того очевиднее. Публикуя статью «Почему я пишу», Оруэлл, действительно, уже очень ясно представлял себе, что за книгу хотел написать: это хорошо видно из следующих цитат. Только предварительно требуется короткое пояснение.

В 1941 г. вышла очередная книга довольно знаменитого тогда и плодовитого американского политолога Джеймса Бернхема (был в 40-60-х гг. кем-то вроде нынешнего Збигнева Бжезинского; умер в 1987 г.). И называлась его книга — «Революция менеджеров. Что происходит в мире» (у нас в обиходе называется ещё тоже «Управленческая революция»), Бернхем в этой книге анализировал две главные идеи; одну из них — о том, что мир становится и скоро станет трёхполярным — сразу после войны обсуждали на Западе очень широко, во вполне практическом плане, так же, как в последнее время глобализацию.

В самый разгар этой широкой международной дискуссии поучаствовал в ней и Оруэлл, посвятив книге Бернхема пространное эссе. В котором в самом начале написал:

…основной тезис (книги Джэймса Бернхема. — А.Б.) я бы сформулировал так: Капитализм исчезает, но на смену ему приходит не Социализм. Вместо этого сейчас вырастает новый тип централизованного, планового общества, которое не будет ни капиталистическим, ни демократическим в любом из тех смыслов, в каком мы демократию понимаем. Управлять этим совершенно новым обществом будут люди, которые реально и на деле контролируют средства производства, а именно: хозяйственные руководители, техники, бюрократы и военные, которых Бернхем всех вместе именует «менеджерами». Эти люди устранят старый капиталистический класс, подавят рабочий класс и организуют общество таким образом, что вся власть и экономические привилегии останутся у них в руках. Право частной собственности будет уничтожено, но право общей собственности введено взамен не будет. Новые «менеджерские» общества будут состоять не из пёстрой толпы небольших независимых государств, а из огромных сверхгосударств, сформированных вокруг основных промышленных центров в Европе, Азии и Америке. Эти сверх-государства будут драться между собой за последние остатки ещё незахваченных земель, но, видимо, будут не в состоянии завоевать друг друга окончательно и полностью. Внутреннее устройство в каждом отдельном сверх-государстве будет иерархическим: высший слой будет состоять из новой аристократии, выбившейся туда за счёт исключительных способностей и таланта, а на дне будет основная масса полу-рабов.

Это — чистый «скелет» романа «1984», на который осталось нарастить «мясо» — события, персонажей, происходящие с ними перипетии. А так: главная декорация вот она на сцене, как на ладони.

И ещё легко увидеть, что в обсуждаемой системе, действительно, нет ни левых, ни правых и вот в этом-то смысле с заявлением автора юбилейной статьи можно согласиться. Но только наполовину, потому что дальше в своём эссе Оруэлл сформулировал и вот такую мысль:

Как я уже сказал, Бернхем, видимо, скорее верно, чем неверно, говорит о настоящем и недавнем прошлом. За последние примерно пятьдесят лет общее направление развития несомненно шло в сторону олигархии. Промышленная и финансовая власть всё больше и больше концентрируется; значение каждого самостоятельного капиталиста или держателя акций неизменно уменьшается, а новый «менеджерский» класс учёных, техников и бюрократов, наоборот, всё растёт; пролетариат в его противостоянии централизованному государству слабеет; маленькие страны становятся почти совсем бессильны против больших; представительные органы приходят в упадок, появляются однопартийные режимы, основывающиеся на полицейском терроре, плебисциты фальсифицируются, и т. д. Всё это ясно указывает, в каком направлении идёт развитие.

^{___________________}

Хочу, пока этот штрих не забылся, особо обратить внимание читателя вот на что. У Оруэлла в «1984», как известно, есть «книга внутри книги», которую по ходу романа читает его главный герой и в которой излагается истинная природа тоталитаризма в Океании. В той книге только что приведённые цитаты из публицистики самого Оруэлла — фигурируют в тексте все, практически дословно. То есть Оруэлл в своём полемическом эссе, по сути, проговаривал политическую цель своего романа. И говорит он при этом: «значение каждого самостоятельного капиталиста или держателя акций неизменно уменьшается». Но ведь «при коммунизме», в СССР — не было и быть не могло ни капиталистов, ни держателей акций. А тогда о развитии каких реальных и явно некоммунистических стран Оруэлл-публицист (а следом за ним и романист) говорил, что оно в его время «несомненно шло в сторону олигархии»? В 1946 году?

^{___________________}

Продолжаю цитату (курсив мой):

Если тоталитаристские силы восторжествуют и мечты геополитиков осуществятся, Британия, как мировая держава, перестанет существовать, и вообще всю Западную Европу целиком поглотит какое-то одно из великих государств. Англичанину рассматривать такую перспективу бесстрастно трудно… Перед американцем такой (как у англичанина — А.Б.) выбор не стоит. Что бы ни случилось, Соединённые Штаты, как великая держава, выживут, да и с американской точки зрения не так уж и важно, будет над Европой доминировать Россия или Германия. Из тех американцев, кто вообще над этим задумывается, большинство предпочли бы, чтобы мир поделили между собой два-три государства-монстра, которые бы договорились о своих окончательных границах и потом могли бы торговаться между собой по экономическим вопросам, не обременяя себя более идеологическими спорами… Так что не удивительно, что видение мира у Бернхема часто весьма очевидно близко к взглядам американских империалистов… Это — «жёсткий» или «реалистический» взгляд на мир…

Таков ясный и без обиняков ответ самого Оруэлла на вопрос, о чём и о ком именно его рассуждение, о чём он шлёт своё предупреждение в романе «1984»: об обществе, которое, среди прочего, как того и хотят американские империалисты, не будет более обременено идеологическими спорами. То есть в котором больше не будет споров между «левыми» и «правыми». И, значит, не будет и их самих, левых и правых трибунов, идеологов, политиков, журналистов. Потому что будут они все под одну гребёнку, приглаживающую аккуратно тоталитарную власть империалистов. И страшный результат именно такого развития событий Оруэлл и описал в «1984».

А я в связи с этим думаю в некотором недоумении: понимал автор юбилейной статьи или нет, чью сторону он принял и взялся столь энергично отстаивать, когда написал: «…речь в романе — не о левых и не о правых… (это не главное, это) подробности…»?

Ведь сам-то Оруэлл важным и таким грозным в своём предупреждении считал: вот что сделают с человеком, с тобой, мой читатель, если и когда волею заполучивших монопольную власть империалистов общество перестанет понимать, что оно делится на левых и правых…

^{___________________}

Эта странная позиция, занятая автором юбилейной статьи, у меня, лично, при чтении его текста сразу вызвала вот такую ассоциацию: великий борец за освобождение человеческой мысли и одновременно философ ярко выраженного левого толка Жан-Поль Сартр вместе с группой единомышленников основал в 1970-х гг. своё издание, которое они весьма символично назвали «Освобождение» (Lib?ration); сегодня эта газета, по-прежнему заявляющая себя, как «левая», принадлежит по сути Эдуарду де Ротшильду (он владеет, насколько известно, 37 % акций).

РАЗЪЯСНЕНИЕ Оруэлла ничуть не удивительно, если помнить: он, конечно же, выступал против советского, сталинского режима; но отнюдь не только против него; потому что понимал тоталитаризм вот так (цитата из того же эссе):

…мысль о том, что индустриализм неизбежно ведёт к формированию монополии, и что монополия в свою очередь неизбежно приведёт к установлению тирании, не добавляет неожиданного или нового к видению этого вопроса.

Индустриализм на стадии его предельной монополизации экономисты — современники Оруэлла понимали и толковали, как империализм. И, значит, Оруэлл считал, что не ограниченный никакими антимонопольными факторами империализм неизбежно ведёт к тоталитаризму.

Для взглядов Оруэлла — а не его «переводчиков» — это, конечно же, естественно, потому что всю жизнь (а не только в беспечной и разудалой молодости) он был последовательным и принципиальным сторонником идеи, которую сам же определял словами «демократический социализм». Причём считается, что слово «демократический» он добавлял исключительно с целью подчеркнуть, что советский, сталинский режим — это не социализм, потому что он не демократический, и что он поэтому не имеет ничего общего с тем, во что верил Оруэлл. В остальном же Оруэлл верил — в социализм, и в его время это означало, что он был — убеждённый антиимпериалист.

Вот ещё из статьи «Почему я пишу»:

Сначала пять лет я занимался неподходящим делом (служил в индийской имперской полиции в Бирме), а потом пережил бедность и ощущение полного провала. Это разожгло свойственную мне ненависть к власти и заставило меня впервые осознать в полной мере существование трудящихся классов, а работа в Бирме дала мне случай разобраться в природе империализма.

И ещё в эссе про «революцию менеджеров»:

До недавнего времени понятие «социализм» предполагало в нашем представлении политическую демократию, социальное равенство и интернационализм. Сегодня ни малейших признаков того, что хоть что-то из перечисленного хотя бы где-то осуществляется, не видно нигде.

Политическую демократию во времена Оруэлла ещё понимали в классическом смысле, как свободное и открытое состязание правых, центристов и левых на политическом поле; по справедливым и всеми признанным правилам; при взаимном уважении к естественному праву друг друга отстаивать интересы именно и только «своих» — бедных, средних, богатых; при взаимном понимании, что только так и можно дать всем возможность голосом своей партии сформулировать и отстаивать свои личные интересы; именно всем: бедным за повышение зарплаты, средним за защиту их маленьких предприятий от монополистов, богатым за их право быть и оставаться богатыми; и, наконец, при общем понимании всеми и одинаково, что иначе не избежать тоталитаризма — победившей монополии одной партии: мобократии (власти огромной толпы бедных) или олигархии (власти малюсенькой кучки богатых).

Такое общее и одинаковое понимание всеми реальной и очень грозной опасности и привело ещё в Древней Греции к созданию республики — для равной защиты равных прав всех от монополии одной партии. Искренний и убеждённый борец против такой именно монополии — бесконечно мною за то любимый In Machia — вполне логично и стал возродителем античной республиканской идеи и более чем заслуженно остался на века в глазах всех еретиков одним из символов Возрождения — своего рода социализма этой ещё не такой давней эпохи.

Вот в такой-то настоящий социализм и верил Оруэлл. И не видел при этом никаких признаков его становления — нигде. Видел, наоборот, «общее направление развития несомненно… в сторону олигархии». И именно из-за этого, а не просто из-за достижений коммунизма в одной отдельно взятой стране, он и написал то, что написал.

ЧТОБЫ правильно понимать, кого и что Оруэлл имел в виду в своей книге, стоит обратить внимание ещё вот на что.

Бернхем утверждал, что «революция менеджеров» уже победила в России и в Германии, и что она уже набирает силу в США. Россия (СССР) и Германия тогда были, действительно, вполне орвеллианскими государствами-монстрами, уже поглотившими многих других и уверенно вставшими на путь в мир, в котором не будет «пёстрой толпы небольших независимых государств»; Соединённые Штаты (т. е. «соединённые государства») всё ещё были в процессе присоединения к себе новых «штатов» (государств) и одновременно силой устанавливали свой контроль над другими странами в разных уголках планеты: в 1940 г. события, случившиеся ранее, например, в мексиканских Техасе и Калифорнии, или на Кубе и Филиппинах, имели политическую актуальность примерно такую же, какую для нас сегодняшних имеет, скажем, начало нашей перестройки. (Недаром Оруэлл обозначил временную перспективу: «за последние, примерно, пятьдесят лет…». То есть и в его представлении, и в представлении его современников «Штаты» ещё вполне могли взять да и свернуть окончательно и бесповоротно на путь превращения в «государство-монстр», надгосударство.)

Оруэлл в своём эссе с оценкой, данной Бернхемом в 1940-м году, в целом согласился (с той оговоркой, что в Штатах процесс был ещё не столь очевиден и потому не необратим).

Но писал Оруэлл эссе не в 1940-м году, а в 1946-м. А тогда в Европе уже полным ходом пошёл процесс, результат которого нам всем сегодня известен под названием «Европейский союз»; и Оруэлл — политический публицист— конечно же о нём хорошо знал. И вот что во всё том же эссе о «менеджерах» написал:

Трудно было ожидать, что кто-либо сумеет точно предсказать последствия Версальского договора, но то, что они будут плохими, могли предположить — и предполагали — миллионы людей. Так же и с урегулированием, которое нынче навязывают Европе: не миллионы, конечно, но всё равно очень многие думающие люди видят, что последствия его тоже будут плачевными.

А ведь урегулирование Европе навязывали как раз люди с «жёстким» или «реалистическим» взглядом на мир, близким к «взглядам американских империалистов»; урегулирование трёхполярное, в которое советский «коммунизм» вполне гармонично вписывался составной частью предполагавшегося нового «мира победивших менеджеров».

Пишу об этом, а мысль моя, упрямица, напоминает:

— самый последовательный и упорный противник «американских империалистов» в Европе, настоящий патриот свободной и независимой Франции генерал Шарль де Голль только чудом остался жив после, как минимум, семи покушений на него (в те же годы, когда погибли Джон и Роберт Кеннеди, Даг Хаммаршельд, Эрнесто Че Гевара) и ушёл с мировой политической арены под огромным давлением всего тогдашнего западного мэйнстрима, за пару лет превратившего его в представлении общества в тирана, только немного не дотягивающего до масштаба Сталина (а вместо него президентом стал Жорж Помпиду — бывший топ-менеджер одного из банков Ротшильдов);

— шестьдесят лет структуру Европейского союза строили т. н. «методом Монне» (Жан Монне — современник Оруэлла, тесно сотрудничавший во время и после войны с британской и американской правящими элитами; один из признанных отцов-основателей и первых главных строителей Европейского союза), а сегодня сами европейские властные элиты вынуждены признать, что метод этот был, действительно, недемократичным и применять его далее уже невозможно;

— и, наконец, результат шестидесятилетнего применения метода Монне — проект Конституции ЕС — был недавно похоронен, как абсолютно не демократический и отражающий исключительно интересы европейских бюрократов (типичных бернхемовских менеджеров), и крупного капитала, причём похоронен он был в первую очередь по результатам референдума, проведённого как раз во Франции, то есть на родине и современной демократии, и генерала де Голля.

Забавно в этой связи: сменившая хозяина, но, вроде бы, не свою социалистическую ориентацию газета «Освобождение», как и весь мэйнстрим во Франции, сначала активно агитировала за этот проект Конституции ЕС, а когда проект был отклонён, много и достаточно негодующе писала о «неудаче», о «провале» референдума (?chec du r?f?rendum).

Забавно это потому, что в данной оценке — «референдум потерпел неудачу» — произошла эдакая оговорка по Фрейду. Ведь подобную неудачу могут потерпеть только правительство, власть, желающие заручиться одобрением народа по поводу какой-нибудь предлагаемой ими политики и opганизующие с этой целью плебисцит.

Референдум же потерпеть неудачу может только в одном случае — если он почему-либо не состоится. Потому что референдум — в свободном демократическом обществе, во всяком случае — это когда не власть, а как бы вся нация спрашивает сама себя: что я по этому поводу думаю? И сама же себе отвечает: а вот что. И только если нация на свой вопрос себе почему-либо не ответит, референдум и получится неудавшимся.

Ну а коли нация сама себе вопрос о проекте Конституции ЕС задала и сама себе на него ответила, то референдум-то, значит, вполне удался и состоялся. А потерпели неудачу, провалились начинание Монне и те его сторонники, про которых нация сама себе — и им в том числе — сказала: нет, в таком виде нам это всё не нравится. Вот потому и забавно иногда читать в данном случае французское, вроде как социалистическое, т. е. вроде как народное и про-демократическое издание.

Потому же забавно (грустно на самом деле) думать о причинах, по которым издатели «1984» настояли на смене названия, которое Оруэлл предлагал для своего романа. А ведь у него рабочее название вплоть до сдачи рукописи издателю было гораздо более личным, конкретным и адресным: «Последний человек в Европе». И вот оно-то — если уж браться перечитывать роман, но только с не затуманенными стереотипной слепотой глазами — оно, действительно, поразительный по своей краткости, конкретности и точности сплав политического и художественного в тексте.

Слова самого Оруэлла:

Англичанину рассматривать такую перспективу бесстрастно трудно…

И ещё (тоже в статье, написанной до выхода «1984» в свет):

…атомное и любое другое возможное оружие будущего вселит во всех такой страх, что никто уже не осмелится им воспользоваться. И такой вариант развития событий мне представляется наихудшим из всех возможных. Потому что мир в таком случае поделят между собой два или три огромных сверхгосударства, и уже ничто не сможет их поколебать: возобладать друг над другом они будут не в состоянии, а подорвать их изнутри в результате народного восстания будет тоже невозможно. Их внутреннее устройство будет, скорее всего, иерархическим: в основе его будет очевидное рабство, а на вершине — полу-божественная каста; при этом подавление свободы в них превзойдёт всё, что только можем мы сегодняшние себе представить. Необходимый психологический настрой внутри каждого из этих государств будет поддерживаться за счёт полной изоляции от внешнего мира и якобы ведения бесконечной войны против остальных государств-соперников. А такими средствами созданная цивилизация может сохраняться в неизменном виде тысячи лет.

В «1984» — как раз три таких надгосударственных монстра (причём только что приведённая публицистическая цитата в тексте романа тоже воспроизведена практически дословно). Это монстры не капиталистические и не социалистические. Менеджерские. Появившиеся в результате образования чрезмерно больших монополий. Продукт мечтаний и последовательных усилий нацистов и коммунистов, тоталитаристов и геополитиков, всех, кто имеет жёсткий или реалистический   взгляд на мир. Взгляд, близкий взглядам «американских империалистов». В соответствие с которым самостоятельные демократические государства в большом числе и разнообразии не нужны.

Нужна зато иерархия в обществе. Наверху — менеджеры с выдающимися способностями. Внизу — полурабы с промытыми мозгами; люди, у которых власти предержащие взяли под контроль даже не сознание, а подсознание, или, иначе, создали и внедрили в него определённую систему (не)простых стереотипов своей Партии.

Два надгосударства-монстра из этих трёх — титаны, которых родят Германия, или Россия (СССР), или кто-то ещё… Не ясно — кто именно; ясно, что те, чьи менеджеры окажутся в конце концов более сильными и прилежными последователями идей американских империалистов.

Третий монстр — это США; или точнее: орвелловское представление о том, какой могла бы быть эволюция «Штатов», если бы она совпала с мечтаниями американских империалистов.

ТАКОВ орвеллианский мир в том неискажённом виде, в каком его представил сам Оруэлл.

И согласен, повторяю, что нет речи — в самом романе — ни о левых, ни о правых. Но согласен только наполовину, потому что роман в целом, сам по себе, на другую половину — как единый сплав двух разных, художественной и политической, целей — не что иное, как бесшабашное «иду на вы» классического левого. Искренний социалист, гуманист и защитник простого трудящегося человека Оруэлл публично, с поднятым забралом выступил против таких же классических правых — империалистов и близких им по взглядам менеджеров — во всём необъятном мире всевозможных монополистических «измов» и просто монополий. И бросил им в лицо: вот как и вот во что все вы, с вашим подходом и вашими методами, неизбежно станете превращать людей; и когда наступит момент, и вы доберётесь до «Последнего человека в Европе», вот как это будет выглядеть.