Тот неловкий момент, когда ты вдруг узнаёшь, что ты не русский

Мужик с утра в ванной комнате смотрит на себя в зеркало и думает: Кто-то из нас двоих точно стукач…

Старый советский анекдот

ТРУДНО сказать, сколько молодых людей, очутившись в той же ситуации, что и славный испанский школяр, захотят и смогут последовать его примеру. Потому что не в выдуманном, а в настоящем мире все они столкнутся с очень конкретной проблемой.

ВОТ, скажем, в нашем совсем недавнем прошлом жителям бывшего СССР, а особенно поколениям, родившимся в 1950-1960-х гг., выпал сразу всем уникальный шанс без особых усилий стать выдающимися историками. Потому что вслед за развалом Союза на всём огромном пост-советском пространстве, как на сцене любительского театра в провинциальном городке, начали разыгрываться хотя и исполненные посредственными актёрами, но вполне классические трагедии и драмы, в научном обиходе именуемые «историческими событиями». Произошёл «развал империи», и вслед за ним — «формирование новых государств», «борьба за власть», «создание правящих династий», «передел рынков», «подчинение и ограбление народов», «насаждение чужой иноземной веры», «агрессии», «вмешательства во внутренние дела», «обложение данью» и «преступное накопление стартовых капиталов». А также все остальные бунты, перевороты и революции, интриги, предательства и измены, провокации, коварства и бегства на чужбину. С участием живых, во плоти и крови, и к тому же своих и потому близких и понятных серых кардиналов, банкиров королей, нунциев папских престолов, баронов-грабителей, маршалов-бездарей, буйных царей-пьяниц, Робеспьеров и фуше, кромвелей и лютеров, Маратов и бонапартов и, конечно же, миледи и эллочек-людоедочек.

Всё это — ежедневно в реальной жизни каждого, тут рядом на соседней улице, а то и вовсе прямо во дворе под окнами. Всё это — тут же повторенное в прямом эфире по телевизору и растиражированное на всю страну, в каждый дом, в самую глухую сибирскую деревню.

В тот период «исторические события» ужались во времени, их тайные пружины обнаружились быстро и скоро — гораздо быстрее, чем в прошлые века, когда этот процесс шёл годами и десятилетиями, а то и веками, обрастая самыми невероятными слухами и легендами. В 1990-е гг. широкая публика узнавала обо всём моментально из репортажей всяческих «CNN»-ов с прямыми включениями, благодаря которым совсем уж фантастические мифы в наших умах не создались, и наши современные заблуждения как-то привязаны к реальности и хотя бы внешне вполне похожи на жизнь.

Другими словами, любой хоть немного заинтересованный пост-советский школяр мог, просто наблюдая окружающую повседневность, легко найти в ней и проследить реальный живой аналог практически любого древнего историческою события или поступка, изложенного в его учебнике истории высоким, а иногда и вовсе легендарным — то есть попросту скучным — стилем. Имея перед глазами живой и реалистичный аналог, он уже легко мог представить себе это давнее событие, или поступок, или человека — вполне живыми и настоящими, во всех житейских деталях, без героического или святого ореола, без идеологической, пропагандистской или просто конъюнктурной раскраски. И точно так же он мог с большой степенью вероятности предположить, в чём и как слукавил былой сочинитель шаманского мифа из учебника, официальный рассказчик истории или, того хуже — его учитель и педагог. И, соответственно, сформулировать свою версию, привязанную к реалиям жизни, а не к требованиям политического момента когда далёкого прошлого, когда сегодняшнего дня, а когда и того, и другого. Версию, которая поэтому наверняка окажется гораздо ближе к истине.

Отчасти именно так в России пока и получается. Кто следит за российскими социальными сетями и публицистикой, знает, сколько здравого смысла, замешанного именно на внимательных наблюдениях последних двадцати пяти лет, проявляют многие блогеры и публицисты при анализе текущих событий во всех уголках планеты.

Но в то же время есть два весьма специфических и знаковых обстоятельства, в силу которых наплыв знатных историков в России в обозримом будущем, видимо, всё-таки не состоится.

ОДНО касается того, что события 1990-х гг. большинство думающих русских наблюдателей восприняли именно как спектакль «на сцене любительского театра в провинциальном городке» в исполнении «бездарных актёров». Получилось так, скорее всего, по той причине, что на следующее же после Беловежского бдения утро вдруг в основе всего — всех мотивов, побуждений, резонов и чаяний — оказались деньги. Пошлые, презренные, недостойные деньги. Их отбирали, их конфисковывали, их крали, их меняли, их делали, их печатали, их не платили, их раздавали своим, за них убивали. Больше, собственно, ничего и не происходило.

Но в СССР-то, при всей поголовной грамотности, никто никого ничему подобному никогда не учил. Ни в семье, ни в школе. Точнее, учили, но на уроках «про мировой империализм» и как бы в теории. А на практике, для применения с пользой для себя в предстоящей жизни, никаких навыков не прививали, искренне полагая, что советскому человеку такие навыки не потребуются. Потому что «у нас» что-либо подобное казалось немыслимым. И это сущая правда: в СССР ничего даже отдалённо похожего произойти не могло никак и никогда.

Но стоило СССР развалиться, и тут же, моментально, с первым же вдохом свободного воздуха — произошло, причём, не отдалённо похожее, а самое оно. Так что никак не подготовленному и не обученному премудростям буржуазного мира вступившему в пост-советское пространство простому советскому человеку всё это только так и могло увидеться — пошлым провинциальным театром с не менее пошлыми, без души и без мечты актёрами.

^{__________________}

В СССР в 1991 году, как и за 200 лет до того во Франции, произошла классическая буржуазная революция. С той лишь разницей, что в СССР при этом самих революционных буржуа не было вообще, так же, как нет, например, толп голых купальщиков на солнечных пляжах в Антарктиде. Если это понимать, то становится очевидно не только то, что у нашей революции 1991 года просто по определению должна была быть главной какая-то иностранная составляющая, но и то, что проявлять исторический героизм и самоотверженно служить общему буржуазному делу на всём пространстве СССР, за очень редкими романтическими исключениями, было просто некому. А неизбежный в таком случае делёж без правил ничейного богатства ничем не лучше и ничуть не благороднее, чем откровенное разграбление чужого добра. И потому зрелище это могло быть исключительно, скажем так, малокультурным.

^{___________________}

Немногочисленные российские Робеспьеры и Мараты конца XX века вместо того, чтобы подставлять шею под нож гильотины или возмущённой аристократки, в одночасье стали миллионерами среди по-прежнему совсем небогатого народа. И с тех пор вполне мирно сосуществуют с российскими же фуше и наполеонами, которые в свою очередь с видимым удовольствием играют в государственных мужей и в народную власть. Именно что играют, потому что Робеспьеров с Маратами не трогают, да к тому же делают вид, будто не знают, что государство — это на русском языке значит «собственность государя», а не народа, или ещё, например, что «центральная власть» в стране «свободных граждан» — это нонсенс; с лингвистической точки зрения в том числе.

И что, разве не дешёвая всё это пародия на классику, да ещё и с мало симпатичными лицедеями? В том-то и дело, что — нет. Во всяком случае в реальном несоветском мире (то есть практически во всём мире за всю его историю) — нет. Макиавелли знал, о чём писал.

Хорошо это или плохо, поможет это укреплению исторического самосознания русских людей или помешает — не знаю; просто отмечаю то, что уже видно невооружённым глазом: российское общественное мнение, стремительно усвоив на практике и на собственной шкуре описанную «роль денег в Истории», в последние несколько лет начало столь же стремительно избавляться от своей уникальной «детской болезни наивности в постсоветизме».

То, что в 1990-е годы воспринимали, как доморощенный провинциальный театр, сегодня уже гораздо более реалистично и законно воспринимают, как нормальную столичную пьесу модного европейского автора. Иначе говоря, массово нарождается то мировоззренческое качество, бремя которого, как опять же писал Макиавелли, любой государь вынужден нести в силу его уникальной и только ему присущей  virtu, но которое в массовом народном варианте неизбежно оборачивается просто коллективным цинизмом. Который вряд ли вдохновит рядового обывателя на благородное отношение к своему месту и значению в Истории.

ТЕПЕРЬ второе обстоятельство; на мой взгляд гораздо более фундаментальное и глубинное.

Вот, например, со времени трагических событий, случившихся в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г., прошло всего пятнадцать лет. И тем не менее уже сегодня не в глубинке даже, а прямо в продвинутой Москве есть довольно много людей обоих полов в расцвете сил, с высшим образованием и с активной позицией в жизни — то есть людей с живым и пытливым умом — которые очень удивляются, когда узнают, что в тот день в Нью-Йорке обрушились не две башни-близняшки, в которые врезались самолёты, а три: эти самые протараненные башни плюс ещё одно стоявшее рядом с ними тоже высотное здание. В которое, однако, в отличие от башен-близнецов, никакой авиалайнер не врезался, и на которое даже пожар с протараненных башен не перекинулся. Оно просто вдруг взяло да и обрушилось сразу вслед за башнями: точно так же аккуратно, как они, никого из «соседей» не задев; само по себе; без какой-либо видимой причины.

Этот факт — однотипное аккуратное обрушение 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке не двух, а трёх зданий — CNN показало в прямом эфире всему миру (покорный слуга следил в тот день за событиями, не отрываясь от телеэкрана). Многочисленные видеозаписи, на которых во всех возможных ракурсах запечатлено беспричинное «самокрушение» третьей высотки, по сей день можно без труда найти в Интернете. А вот поди ж ты — даже среди вполне думающих современных людей, даже в главных городах Европы уже появились такие, в чьём представлении рухнувших зданий было всего два: пара башен, успевшая с тех пор превратиться во вполне культовый образ.

Казалось бы, должно настораживать, что никто не стремится этот образ привести в соответствие с исторической истиной, что, наоборот, всякий раз, когда на всех языках и во всех странах мира вспоминают о той трагедии, говорят именно и только о «двух башнях-близнецах». О третьей погибшей высотке — ни гу-гу.

Почему так?

Дело же совсем не в том, что, мол, никого случившееся с тем третьим непонятно почему обрушившимся зданием не заинтересовало; достаточно вспомнить, с какой настойчивостью в первые годы небезразличные люди всеми правдами и неправдами добивались от администрации США внятного ответа на простой вопрос: что случилось с третьим зданием? Как случившееся понимать в общем контексте всего события?

Дело в том, что ответом на все такие вопросы была — тишина.

Отрицать случившееся было бы невозможно при всём желании: все видели в прямом эфире, как эта высотка рухнула. Объяснить случившееся всё тем же налётом террористов тоже не получилось бы: пустую высотку никто не таранил, не поджигал и вообще не трогал. Всё это однозначно говорило о том, что настоящее объяснение всего случившегося в тот день в Нью-Йорке невозможно ограничить одним только рассказом о телегеничном террористическом злодеянии. Тем не менее, в самый разгар событий обрушение третьего здания было всё-таки — вопреки здравому смыслу — официально объявлено неотъемлемой частью именно учинённой террористами-авиапилотами трагедии. А это значит, что был в настоящей подоплёке событий того дня тайный ключевой элемент, который — окажись он обнародованным — тут же все эти рассказы про во всём виноватых террористов поставил бы под большой вопрос. Его могли попытаться как-то вразумительно объяснить прямо тогда, по горячим следам, чтобы сгладить очевидное, просто даже вопиющее противоречие. Однако, сделано это тогда не было (потому, наверное, что хоть как-то увязать эти две никак не стыкующиеся реалии просто в принципе невозможно). Вместо этого уже несколько поколений политиков во всём мире предпочитают о «глубокой» правде просто молчать, а вместо неё настойчиво и повсеместно пропагандировать версию «поверхностную» — про те самые две башни-близняшки. То есть весь мировой политический класс уже настолько глубоко завяз в этой бессмыслице, что по доброй воле правду о случившемся в тот день теперь если и расскажут, то только как вот папы римские — лет через семьсот.

Более того, не только политики или представители спецслужб — которым по должности положено знать правду о событиях — но и вообще все, кто имеет хоть насколько-то официальный или даже просто «громкий» голос — то есть все «посвящённые» мирового медийного мэйнстрима — как-то на удивление дружно о судьбе этого всем мешающего и потому незаслуженно забытого «третьего рухнувшего» молчат.

Потому и начинает появляться сегодня тут и там в массовом сознании новых поколений версия события «без третьей высотки» — версия по меньшей мере не совсем верная, и не исключено, что вовсе не верная, но зато не дающая повода вдруг опять вспомнить о неудобном «третьем лишнем». Более того, судя по примеру только что упомянутых молодых москвичей и по устойчивому поведению мэйнстрима, можно с большой долей вероятности предположить, что именно эта версия, а не какая-то другая, более правдивая, и войдёт в Историю.

Если же к тому же чуть отступить назад и посмотреть на происходящее с чуть более масштабной временной перспективой, то прямо тут у нас на глазах начинает развиваться в буквальном смысле слова геополитический процесс, так заметно присутствующий в рассказе о пытливом испанском школяре. В Историю в очередной раз входят, чтобы остаться в ней навсегда, некая настойчивая, раз за разом повторяемая и тиражируемая версия какого-то знакового события и одновременно с ней — неоспоримые и опровергающие её, но зато полностью «немые» и потому медленно исчезающие под пылью веков свидетельства о непонятно как и почему, загадочно «третьих рухнувших».

Можно представить себе, как молодые начинающие русские школяры осознают и усваивают эту полную беспринципного цинизма реалию современного бытия отнюдь не только в России, где всё, возможно, пока ещё очень спорно, но и во вроде бы бесспорном цивилизованом мире. И вот с учётом этого и появляются очень серьёзные сомнения в том, что наберётся хоть сколько-нибудь значимое количество смельчаков-Давидов, готовых сразиться с этим Голиафом — то есть желающих заниматься изучением Истории честно.

А чтобы была по достоинству оценена геополитическая масштабность этого обстоятельства, воспользуюсь в очередной раз «алгоритмом Макиавелли» и приведу теперь другой, из «античности» пример.

САМАЯ переводимая книга на свете — Библия. И Ветхий, и Новый Заветы переведены на 392 языка. Помимо этого врозь Заветы переведены на 1 012 других языков. А неполные переводы разных отдельных библейских текстов есть ещё на 883 языках. Итого: переводы сделаны на 2 287 языков и диалектов.

Но это на данный момент.

А в далёком IX веке н. э. Библия была переведена не то на девять, не то на десять языков. Старейший из тогдашних переводов — перевод Ветхого Завета с древнееврейского на греческий (называется «Септуагинта»), Второй самый знаменитый — перевод на латынь (правда, каноническим признан не старолатинский, а более поздний вариант, получивший название «Вульгата»). Не менее древние — коптский перевод (копты — это те, кто со времен древнего Египта вёл свою родословную от египтян, не перемешиваясь с эллинами и арабами), древнеэфиопский и семитские переводы: «таргум» (означает «перевод», «толкование» на арамейском языке, на котором ближе к началу нашей эры говорило большинство евреев; арамейский алфавит лёг в основу еврейского «квадратного письма», которым написан Ветхий завет) и «пешитта» (в переводе с сирийского означает «простой»). Кроме того в середине первого тысячелетия нашей эры были сделаны согдийский (в Средней Азии), армянский и грузинский переводы.[16]

Наконец, десятым переводом, уже существовавшим в IX веке, был перевод на готский язык, который в середине четвёртого века был сделан под руководством готского епископа Вулфилы. И выделен он здесь в отдельный абзац потому, что в одном историческом эпизоде, тянущемся уже вторую тысячу лет, как раз играет роль классического немого свидетельства, опровергающего официальную версию.

Имею в виду вот что.

В «Житии святых равноапостольных Кирилла и Мефодия» сказано примерно так:

Вскоре (византийский) император вызвал обоих святых братьев из монастыря и отправил их к хазарам для евангельской проповеди. На пути они остановились на некоторое время в городе Корсуни, готовясь к проповеди… Здесь же проживал один самарянин,[17] который ходил к Константину (Кириллу. — А.Б.) и беседовал с ним о вере. Однажды он принес самарянские книги (то есть книги на еврейском языке. — А.Б.) и показал их Константину. Константин выпросил их у самарянина и, затворившись в своей комнате, стал усердно молить Бога, чтобы Он помог ему изучить их. С помощью Божией Константин скоро и хорошо изучил эти книги… Там же в Корсуни святой Константин нашел Евангелие и Псалтирь, написанные «русскими буквами», и человека, говорящего по-русски, и стал учиться у этого человека читать и говорить на его языке. После этого святые братья отправились к хазарам…

Говоря более конкретно и просто, Византия предприняла попытку склонить хазарский каганат к официальному принятию православной веры и направила с этой целью в Хазарию специальную миссию, которой предстояло принять участие в дискуссии о выборе веры.

В Хазарии, как известно, сосуществовали несколько религий. В нашем обычном представлении это в первую очередь языческие верования, иудаизм и ислам. Однако была в Хазарии — ещё задолго до миссии Кирилла — и христианская община. И можно смело предположить, что проживали её члены в основном в западной части Хазарии, которая вскоре, как гласят наши летописи, стараниями великих князей Святослава и Владимира превратилась в центральную и юго-восточную части Киевской Руси. (Существование прямо в тех краях в Киеве, и даже дальше на север в Новгороде точно такой же «никому не известной» христианской общины и ещё до т.н. «крещения Руси»,[18] то есть очевидно общины, унаследованной от хазар, упомянуто мимоходом в более поздних русских летописях.)

И, значит, Кирилл в Крыму в 860-м году, готовясь к переговорам с духовными и светскими лидерами Хазарии, взялся изучать: еврейский язык, самаритянское (т. е. тоже еврейское) письмо и ещё вот то, что в его «Житии» никак прямо и конкретно не названо, а только обозначено косвенно; пишут на «этом» русскими («русьски-ми») буквами и говорят на «этом» по-русьски.

Самое расхожее объяснение, которое сегодня дают этому интригующему всех современных носителей русского языка факту, приводит, естественно, Википедия, солидно ссылаясь при этом на мнение сразу двух учёных (академика Б.Н. Флори и славяноведа А. Гиппиуса):

.. в житии описка и вместо «русьские» письмена следует читать «сурьские», то есть сирийские — арамейские; во всяком случае это не древнерусский язык, который в те времена не выделяли из общеславянского.

^{___________________}

«Общеславянский» является устаревающим синонимом для термина «праславянский». То есть это язык, лежащий в основе всех славянских языков, на котором говорили до того, как славянские народы начали делиться и оформляться каждый самостоятельно. Поэтому процитированная фраза означает, что, по мнению её автора, «древнерусский» язык сформировался исключительно методом эволюции от праславянского, и эволюция эта началась не ранее X века; это, в свою очередь, подразумевает, что в X веке славянские народы ещё не начали формироваться как самостоятельные и должны были все говорить на каком-то общем праславянском языке: и те славяне, кто как раз тогда на севере призывали к себе на правление Рюрика, и те на юге, кто наводили страх на все Балканы, включая саму Византийскую империю, своим мощнейшим в ту эпоху Первым Болгарским Царством, как раз в конце IX века достигшим при царе Симеоне I своего расцвета.

Кроме того, были отдельно сирийский и отдельно арамейский переводы Библии, и потому знак равенства между ними не получается никак. Причём, сирийским переводом в Хазарии никто, кроме, наверное, нескольких азиатских экспатов, не пользовался. А на арамейский язык перевод был сделан для евреев уже нашей эры, которым этот язык был более понятен, чем древнееврейский, и который поэтому был практически родственным современному в IX веке еврейскому языку — языку в том числе и крымского «самарянина». Соответственно, согласно мнению учёных мужей получается, что Кирилл выучил в Корсуни сначала еврейский язык, а потом не то зачем-то сирийский, не то ещё опять еврейский.

^{___________________}

Вдаваться в обсуждение вопроса об основаниях, на которых учёные мужи определяют такого рода «описки» в текстах про факты 1200-летней давности, я, естественно, не могу. Но и без этого понятно, что учёная оговорка вызвана стремлением не бередить зря знания русскоговорящих о том, что их язык это язык русских, а русские — это славяне, а Евангелие и Псалтирь в 860-м году на языке славян ещё не существовали. Мы — славяне, и потому на нашем языке никаких книг в IX веке существовать не могло. У нас ещё письменности не было. Мы же ещё не были ни русскими, ни даже древнерусскими. Это же очевидно.

Такова «официальная, настойчиво раз за разом повторяемая версия».

Дальше перехожу к «немым свидетельствам», которые у всех на виду, очевидны и неоспоримы, но не принимаемы в расчёт при выстраивании официальной версии. И, как и в случае с «третьим обрушившимся небоскрёбом», предлагаю просто посмотреть «видеозаписи из Интернета» — то есть свидетельства об одном и том же, но в разных ракурсах (во всех пунктах курсив мой):

— В IX веке город Корсунь (другое название: Херсонес Таврический; сегодня его руины — это заповедник на территории города Севастополя в Крыму) был одним из главных городов т. н. «крымских готов». Готы заселили весь юг Крыма ещё в III веке, на этой территории у них была «страна Дори», она же «Крымская Готия», она же «княжество Феодоро», просуществовавшее до 1475 года (в тот год османы взяли штурмом крепость Феодоро, и крымские готы перешли под их власть). До тех же пор на протяжении примерно 1200 лет языком основного населения этой территории и в том числе города Корсунь оставался готский язык. Ареалом расселения славян этот край при готах не был (с ними вместе в Крымской Готии жили аланы и греки).

— В Крыму с середины VIII века — за сто лет до приезда Кирилла — существовала Готская епархия Византийской Церкви. Её кафедра находилась в столице Крымской Готии городе Дорос (он же Феодоро). В том же VIII-м веке Дорос захватили хазары и переименовали его в Мангуп (сейчас это место — Мангупское плато недалеко от Севастополя — является природным заповедником, но развалины города на плато сохранились). Византия отвоевала Мангуп у хазар в начале X века. Но в момент приезда Кирилла в Корсунь Готская епархия функционировала в составе Хазарии.

— М.И. Артамонов. «История хазар»:

…персидский историк Фахр ад-Дин сообщает: «У хазар тоже есть письмо, которое происходит от русского… Они пишут слева направо, буквы не соединяются между собой. Всего букв 21….»[19]

— Там же:

Христиане в Хазарии получили единую церковную организацию, распространявшуюся на всю страну. Епископская кафедра в Доросе (в Крыму) была преобразована в митрополию, руководившую семью епархиями… Хоцирской, Астильской, Хвалской, Оногурской, Ретегской, Гуннской и Таматархской.

— «Повесть временных лет»:

И сказали себе словене: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к  руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а ещё иные готландцы, — вот так и эти.

— «Слово о полку Игореве»:

На реке на Каяле тьма свет покрыла: по Русской земле разбрелись половцы, как пардусов выводок. Уже насела хула на хвалу; уже перемогло насилие волю; уже кинулся Див на землю. Вот готские красные девы запели на берегу синего моря, звеня русским золотом; поют они время Бусово, лелеют месть за Шарокана.

(В оригинале это звучит так: «Се бо готския красныя девы воспеша на брезе синему морю, звоня рускым златом…»)

— Князь Игорь и подавляющее большинство князей и их дружинников на Руси той поры — это сыновья-внуки-правнуки варягов, пришедших в эти земли из края, где все их потомки вплоть до нынешних говорят на языках — немецком, датском, шведском и норвежском — для которых общим праязыком является — готский. Из чего следует, что князья Киевской Руси, их дружинники и вся их родня, с одной стороны, и крымские готы, с другой, говорили если не на одном и том же языке, то на языках не просто одного корня, а очень близких.

Согласно римским и византийским историкам готы в III веке пришли на юг из точно тех же северных географических областей, из которых через шестьсот лет после них теми же путями, туда же на юг и в Западную Европу пришли варяги и викинги.

— Преамбула первого русско-византийского договора 911 года:

Мы от рода рускаго — Карлы, Инегелдъ, Фарлофъ, Веремудъ, Рулавъ, Гуды, Руалдъ, Карнъ, Фрелавъ, Рюаръ, Актеву, Труанъ, Лидуль, Фостъ, Стемиръ, иже послани от Олга, великаго князя   рускаго…

— Библия была переведена на готский язык во второй половине IV века, вскоре после того, как христианство начало распространяться среди готов, расселявшихся вдоль северо-восточной границы Римской империи — то есть на территории нынешних Молдавии и юго-запада и центральной части Украины, а также на юге Крыма. Значит, в Корсуни Кирилл мог найти текст Евангелия либо вообще на родном языке «великаго князя рускаго», либо на языке, которым «рускай» князь и все его «рускаи» люди наверняка свободно владели — то есть на готском — который поэтому вполне мог в северном Причерноморье по той или иной причине в быту или, наоборот, официально именоваться «русским» (об этом ещё чуть позже) и которым к тому же пользовались если не все хазарские христиане, то во всяком случае все готы — и христиане, и язычники — находившиеся тогда под хазарской рукой. Их присутствие и наличие их христианской общины в Хазарии вполне логично могут объяснять, почему Кирилл мог счесть необходимым освоить не только еврейский, но и их язык.

ИЗ приведённых «немых доказательств» логично вытекает серия взаимосвязанных вопросов:

— Было ли в то время два разных языка: славянский и русский («рускай», «русьский»)?

— Если да, то был ли этот «русский» язык:

а) родственным готскому языку?

б) языком «аристократии» тогдашней Руси? — одним из языков, широко использовавшихся в Хазарии (и если да, то кем)?

— Почему историки, даже не задаваясь этими очевидными вопросами, не рассматривая хотя бы даже и с отрицательным выводом — как они обычно это делают — вполне здравую версию, к которой подталкивают некоторые исторические сведения, вместо этого сходу предпочитают писать, невзирая ни на какие, даже самые смешные и недостойные академиков натяжки, о тупиковых с точки зрения дальнейших исследований «описках» — и точка?

Ответов у меня на все эти вопросы, естественно, нет. И пока в академическом мире только что приведённую логику одной из возможных гипотез будут просто не замечать или в лучшем случае мигом и без корректных аргументов отфутболивать, как наиглупейшую, окончательных ответов и не будет; ни у кого. Поскольку все «немые» свидетельства обладают тем неприятным свойством, что для окончательности ответа на них — как и для законности объявления преступника преступником, даже если его поймали с поличным — обязательно нужен официальный приговор уполномоченной инстанции. А пока его нет, все остальные рассуждения будут, как сегодня выражаются, «конспирологией»; хоть ты «по факту» до самого донышка правды докопайся.

И вот тут-то и оказывается любой рядовой человек перед очень неприятным и трудным выбором. Потому что ведь попадать в постыдный разряд «конспирологов» никому не хочется — даже наедине с самим собой, даже в тиши своего кабинета, даже в никому постороннему никогда и никак не доступном уединении с глазу на глаз с самим собой.