«Вы стойте там, я буду вас любить на расстоянии»

НО не менее настойчиво повторяется у меня в голове и другой вопрос: почему Нина Берберова не захотела, даже не попробовала разобраться, какова была Мурина настоящая роль в «Свободной Франции»? Зачем ограничилась примитивной и к тому же довольно злобной отговоркой насчёт устроенного по блату на тёплое место «эксперта по русским вопросам», по совместительству стукача?

Понятно, правда, что сегодня на поставленные таким образом вопросы ответа уже не будет. Потому формулирую я их для себя несколько иначе: По какому критерию Нина Берберова отбирала персонажей для своего рассказа о Муре? То есть использую теперь уже более развёрнуто всё тот же приём, что уже пригодился, когда сопоставлял, что британские журналисты дружно цитировали, а что так же дружно не цитировали из рассекреченных документов МИ5 о Муре.

Получается примерно вот что.

В читательских отзывах на американское (на английском языке) издание «Железной женщины» с разной степенью осуждения звучит одна и та же мысль: в книге столько самых разных персонажей, что разобраться, кто есть кто, и тем более запомнить их — практически невозможно. Один американский рецензент суммировал это так:

Раздражало при чтении постоянное щеголяние именами.

Самая простая причина здесь, конечно, в том, что американские переводчики «Железной женщины» взяли за основу уже ранее сделанный во Франции перевод, в котором французские издатели текст по сравнению с русским оригиналом Берберовой сократили почти на треть, в основном за счёт удаления рассказов о событиях, «вне России уже давно известных». Получилась у них в результате биографическая повесть небольшого объёма — вся книга, включая справочный аппарат, уместилась на 360 страницах малого формата. Но даже после такого сокращения остался «Перечень имён» (Index of names) на пятидесяти страницах, и в нём — около шестисот персоналий. Образно выражаясь, и в сильно сокращённом виде каждая седьмая страница в книге — это по-прежнему просто перечень новых имён, прозвучавших на шести предыдущих страницах.

Всё тот же рецензент написал:

Такое впечатление, что Берберова упомянула вообще всех, с кем Мура когда-нибудь имела дело; независимо от того, присутствовали они в её жизни несколько дней или целое десятилетие.

Понятно, что даже если бы Берберова и захотела, упомянуть всех она всё равно не смогла бы: Мура в своей-то перенасыщенной жизни наверняка пересеклась не со многими сотнями, а со многими тысячами людей. Но логично предположить, что, коли рассказ у Берберовой действующими лицами укомплектован под завязку, значит, всех, кто прожил рядом с Мурой «целое десятилетие», она уж точно должна была упомянуть, а вот из остальных всё-таки по какому-то принципу отобрать только тех, кто ей в её повести был наиболее полезен и нужен.

Тем более удивляет, что Нина Берберова этот самоочевидный критерий не применяла. Наоборот, как хорошо видно на примере её рассказа о работе Муры в «Свободной Франции» — она каким-то непостижимым образом, зачем-то, последовательно одного за другим отсеивала не случайных и не второстепенных, а, наоборот, самых, казалось бы, нужных кандидатов на серьёзную роль в её повествовании.

Вот она неоднократно и с явной симпатией подчеркнула выдающуюся роль Андрэ Лабарта: журнал был — детище «группы Лабарта», издавала его все шесть военных лет — «редакция Лабарта», и т. д. А ведь на деле-то всё обстояло не совсем так, и, чтобы разобраться и восстановить реальный ход событий, от исследователя в Европе или в США в 1980 г. особого труда не требовалось (про общеизвестную роль Пьера Галлуа и Станисласа Шиманчика и про восторженную оценку, которую они получили во Франции, уже сказано выше).

Единственное, о чём в 1970-х гт. легкодоступной информации ещё не было — это что журнал был создан отнюдь не по инициативе генерала де Голля, а по желанию и при финансовой поддержке «английской разведки». Вот как об этом написал в своих мемуарах Пьер Галлуа:

Только лет через десять после Победы, уже когда Марта Лекутр издавала в Париже журнал «Созвездие», она как-то однажды призналась мне, что летом 1940 года британские спецслужбы вышли на Арона и Лабарта и предложили им организовать издание журнала, призванного высоко нести факел демократии, чтобы у генерала де Голля не складывалось впечатление, будто он единственный выступает от имени всей Франции… С этой целью (британская спецслужба. —А.Б.) готова была выделить несколько тысяч фунтов стерлингов… первый взнос составил, если мне память не изменяет, 6 000 фунтов стерлингов…

Об этих деньгах британских спецслужб Берберова в середине 1970-х гг. могла ещё и не узнать. Но вот то, что Андрэ Лабарт создавал журнал не сам, а вдвоём с Рэймоном Ароном — это уже никаким секретом никогда и ни для кого не являлось. Как и то, что Рэймон Арон лично участвовал в редактировании журнала гораздо дольше Лабарта (хотя и он, начиная с 1943 г., тоже постепенно отходил от дел, и его отлучки становились всё более продолжительными).

^{___________________}

Raymond Aron (1905–1983). Знаменитый французский журналист, публицист и философ, «вечный оппонент» Жана-Поля Сартра (они учились в одном ВУЗе, были однокурсниками). До войны и даже во время неё считалось, что Арон, как и Сартр, принадлежал к левым политическим силам. Но после войны, начиная с 1947 г. он тридцать лет бессменно проработал в главной газете французских правых сил «Фигаро», был её ведущим политическим обозревателем и в разные годы даже входил в состав её руководящих органов. С 1977 г. и до своей смерти в 1983 г. — председательствовал в руководящем совете общественно-политического еженедельника «Экспресс» (той же политической направленности и принадлежности, что и газета «Фигаро»). Вообще всю вторую половину своей жизни был хорошо известен своими последовательными и принципиальными про-атлантическими взглядами.

^{_____________________}

При том, что именно Рэймон Арон — а не Андрэ Лабарт — числился главным редактором журнала, очевидно, что именно с ним, а не с Лабартом Мура в первую очередь и сотрудничала в редакции; повседневно, на протяжении нескольких лет. Арон к тому же в 1960 г. непосредственно участвовал в издании самой известной книги Пьера Галлуа «Стратегия ядерной эпохи»: генерал Галлуа, служивший тогда в руководящих струкгурах НАТО, сам позднее признавался, что книгу написал по настоянию Арона, который потом и издал её, сопроводив собственной вступительной статьёй. В 1970-х гг. Рэймон Арон, как и Пьер Галлуа, по-прежнему пребывал в добром здравии, тоже никуда не «исчезал», был широко известен далеко за пределами Франции и тоже оставался вполне доступен для встреч и интервью. А Нина Берберова опять ничего этого не заметила, и с Рэймоном Ароном встретиться не захотела, и даже упомянуть его в своём рассказе не удосужилась.

НО всё-таки труднее всего понять, почему Нина Берберова решила ни слова не молвить о Марте Лекутр. Не просто потому, что Мура и Марта, делая общее дело фактически прожили бок о бок шесть долгих военных лет, а потому ещё, что поразительно, невероятно схожи их судьбы. Схожи настолько, что с точки зрения заинтересованного читателя добросовестный биограф уже просто не имеет права оставлять такое уникальное совпадение без внимания.

В дневнике заместителя Генерального директора МИ5 Гая Лидделла 13 августа 1940 г. сделана среди прочего вот такая запись:

Обозначилось заслуживающее внимания дело. У нас несколько лет назад были зарегистрированы сведения, что некто Станислас Сеймоничик (Stanislas Seymoniczyk), также известный под целым рядом других фамилий, являлся сотрудником либо ОПТУ, либо 4-го Управления. После поражения Франции (летом 1940 г. — А.Б.) он сумел в общем потоке беженцев перебраться сюда к нам. С ним вместе прибыла женщина по имени Алта Лекутр (Alta Lecoutre). Сейчас они оба нашли прибежище у де Голля, женщина служит секретарём у Лабарта который, вроде бы, отвечает за техническое обеспечение. На Лабарта уже имелись ранее сведения, поскольку он был глубоко вовлечён со стороны Москвы в тайную торговлю оружием с Испанией. Похоже, наклёвывается нечто интересное.

Андрэ Лабарт, действительно, в 1936 г. вместе с Пьером Котом побывал в Испании и затем до 1938 г. возглавлял в его министерстве техническую службу вооружений. С конца июня и по начало сентября 1940 г. в гражданской администрации де Голля в изгнании (в Лондоне) Лабарт, действительно, занимался вопросами материально-технического обеспечения. По поводу сведений, которые ранее уже имелись у британской контрразведки на Лабарта, возможная подсказка есть в книге Павла Судоплатова, который пишет:

Группа Серебрянского блестяще проявила себя в тайных поставках новейших самолетов из Франции в республиканскую Испанию в 1937 г.

^{___________________}

Группа Серебрянского — или официально «Специальная группа особого назначения» (СГОН) — это (выделение шрифтом моё):

«Особая группа при наркоме внутренних дел, непосредственно находящаяся в его подчинении и глубоко законспирированная. В ее задачу входило создание резервной сети нелегалов для проведения диверсионных операций в тылах противника в Западной Европе, на Ближнем Востоке, Китае и США в случае войны.»

То есть и структурно, и функционально эта группа в системе советских разведслужб являлась довольно близким аналогом Организации Z Клода Дэнси.

^{___________________}

За время войны к уже имевшимся компрометирующим сведениям добавились, видимо, и ещё какие-то косвенные улики. Потому историки спецслужб до сих пор так и не могут решить окончательно, были Андрэ Лабарт и Марта Лекутр «советскими агентами» или не были.

Тем временем, как раз тогда, когда руководитель британский контрразведки Гай Лидделл письменно оформлял у себя в дневнике свои первые подозрения в отношении Марты Лекутр, кто-то из британской разведки уже договаривался с её покровителем Лабартом о выделении им крупной суммы денег для создания по сути оппозиционного де Голлю издания.

^{___________________}

При этом как минимум один автор указывает — правда, не сообщая источника — что эти деньги французам передала непосредственно баронесса Будберг. Можно было бы и не обращать внимания на его «голые» слова, но ведь в деле, которое вели на Муру в ведомстве Гая Лидделла, значилось дословно, что она «устраивала заговор с целью отстранить генерала де Голля от руководства Движением Свободная Франция». Так что ничего как следует не понятно, и остаётся только взять зависший вопрос на заметку в надежде, что ещё будет у Муры когда-нибудь настоящий биограф, и что он-то до всего честь по чести докопается и всё расскажет.

^{____________________}

Такое одинаково противоположное суждение двух разных британских спецслужб о двух разных женщинах из одной и той же журнальной редакции уже само по себе достаточно увлекательно и оправдывает самое пристальное к себе внимание. Но и на нём сходство судеб Марты и Муры ещё не заканчивается.

Вот что рассказал о Марте хорошо знавший её Пьер Галлуа.

В 1920-х гг., на очередной праздничной демонстрации в Москве Алта Кац (имя Марта и фамилию Лекутр она взяла позднее) возглавляла колонну польской коммунистической молодёжи. На неё обратил внимание Сталин (по воспоминаниям, Марта вдобавок ко многим другим своим качествам была ещё и просто красивой женщиной), и она получила приглашение в Кремль. Впоследствии ей довелось «общаться со многими творцами Истории, а для некоторых она даже послужила источником вдохновения…».

И ещё:

Марта занималась журналистикой, переводом, разведкой, издательской деятельностью, попеременно и вперемешку… безудержно влекомая превратностями неутолимой политической страсти из Вены в Берлин, оттуда в Москву, потом в Копенгаген, в Париж, в Нью-Йорк, в Лондон… без устали меняя одну личность на другую, а за счёт фиктивных браков — и национальность тоже…

Где тут кончается Марта и начинается Мура — и наоборот? Где проходит и есть ли вообще грань между этими двумя железными женщинами? Кто именно были влюблённые теперь ещё и в Марту «творцы Истории»?

Как могла Нина Берберова не ухватиться накрепко за такой-то уникальный биографический диптих?

ПОВТОРЮ: просто в неведение Берберовой — в данном случае о присутствии в Жизни Муры так удивительно на неё похожей Марты Лекутр — верится с трудом. И потому единственный разумный ответ мне видится только тот же, что и в случае с труднообъяснимым спонтанным единодушием британских журналистов. А именно: Нина Берберова строго следовала какому-то правилу, ей известному, а рядовому читателю — нет; то есть такому, какое принято называть неписаным. Нарушение которого Берберова, по-моему, как раз и квалифицировала — правда, крайне неточно — как «беззаконие».

По поводу этого слова, начитавшись её более поздних текстов и привыкнув таким образом к особенностям языка Нины Берберовой, уже прожившей к моменту написания «Железной женщины» тридцать лет в США, я почти уверен, что на самом деле она в уме, подсознательно пыталась — безуспешно — найти русский аналог английскому слову arbitrariness. Ведь оно, действительно, в своём самом распространённом смысле означает по-русски беззаконие, то есть «пренебрежение общепринятыми законами и нормами». Но одновременно у него специально для данного контекста есть и другое, гораздо более точное значение, которое по-русски «беззаконием» уже не называют. Это — описательно — «мнение, которое его выразитель почему-либо отказывается подтверждать объективными доказательствами». Так что вариант, гораздо более точный, чем использованный у Берберовой в тексте, был бы — «голословное утверждение». Но он очевидно и предательски красноречив и слишком уж прозрачен:

«Я бы, может, и рассказала бы больше, да не хочу никого ни в чём голословно обвинять…»

(Возможно, потому Берберова и отказалась от этого варианта.)

Короче говоря, когда Берберова в «Предисловии» подчеркнула, что из всего, ей о Муре известного, она не включила в свой рассказ только то, о чём говорить вслух — это уже «беззаконие», она, скорее всего, не имела в виду лишь какие-то юридически оформленные запреты, которые нам всем надлежит соблюдать. Она, если судить по тому, какие конкретно факты в её рассказе отсутствуют, оговорила, что по какой-то внеюридической причине не хочет и не станет какие-то ей известные вещи прилюдно объяснять и обосновывать: не с руки ей даже просто упоминать о них.

Скажем, сегодня ни один британский закон никому не запрещает порассуждать при желании — что дома на кухне, что прилюдно — о том, почему по мнению британских спецслужб на рубеже 1920-х гг. Герберт Уэллс уже самой своей персоной представлял какую-то конкретную опасность для британской империи. Тем не менее, через сто лет, уже в XXI веке все британские журналисты всего-то совсем чуть-чуть, но зато дружно и одинаково всё по-прежнему редактируют фразу архивариусов как раз так, чтобы любой даже намёк на подобное рассуждение исключить. И, значит, реально существует — не в стране или в мире вообще, а в их ремесле — какое-то правило, которое именно им именно такие «разговорчики в строю» о настоящей роли Уэллса запрещает.

Точно так же и у Берберовой. Когда она на своём чудном эзоповом языке старательно не называет пока ещё официально засекреченную спецслужбу — она, действительно, пытается избежать именно беззакония. Но когда она решает не вспоминать и не упоминать о европейских знаменитостях и просто широко известных деятелях, очевидно важных для её повествования — чего она боится, коли запрещающего закона нет? Объяснение остаётся одно: в её ремесле бытует неписаное правило, и по этому правилу в кругу людей, к которому Нина Берберова себя причисляет, о чём-то, что с указанными деятелями и знаменитостями связано и что имело самое прямое отношение к судьбе Муры, говорить вслух, то есть при посторонних, не принято, а то и вовсе нельзя.

Соответственно это «что-то» и есть «анонимные» события, которым на самом деле посвящён берберовский roman ? clef.

МАРТА Лекутр, тогда ещё Кац, в конце Первой мировой войны, как и Мура, оказалась в борьбе за выживание одна против всего мира. И ей тоже, как и Муре, повезло: очутившись вне родной Польши (в Вене), она счастливо сошлась с талантливым соотечественником (Старо), тогда уже посвятившим своё журналистское и публицистическое перо делу мировой революции. Вместе они перебрались в Берлин, где им опять повезло: их сразу взяла под свою опеку Роза Люксембург. Старо принялся писать для её газеты «Красное знамя» (Rote Fahne), а Марта стала сотрудницей постпредства Советской России.

После прихода к власти нацистов Марта и Старо уехали во Францию, где приняли активное участие в деятельности поддержанного коммунистами в основном франко-английского Всемирного объединения за мир. Французским сопредседателем Объединения был тогдашний министр авиции Пьер Кот, в ведомстве которого Андрэ Лабарт тогда же организовывал тайные поставки оружия испанским республиканцам. В 1940 г., после поражения Франции, они все вместе перебрались в Лондон и взялись за работу, предложенную им британской разведкой — издание журнала «Свободная Франция».

Почему Нине Берберовой во всей честной компании «приглянулся» один Андрэ Лабарт, которого она неоднократно и с явной симпатией помянула? Чем он выгодно отличался от гораздо более близких Муре и тем не менее в повести намеренно забытых Марты Лекутр и Станисласа Шиманчика?

Ответ (по-моему): Лабарт не был связан со Всемирным объединением за мир и вообще до начала войны пропагандистской деятельностью не занимался.

Тут важно понять специфику Всемирного объединения и работы Марты и Старо в 1920-1930-х гг. Само Объединение — Rassemblement universel pour la paix (RUP) или по-английски The International Peace Campaign — это международная, формально внепартийная ассоциация, организационно оформившаяся в 1936 г. дабы способствовать достижению целей Лиги наций и просуществовавшая вплоть до начала Второй мировой войны (полностью ликвидирована в 1941 г.). Сопредседателем с британской стороны являлся Роберт Сесил (Lord Cecil of Chelwood), лауреат Нобелевской премии (1937 г.), сын всесильного британского премьер-министра Роберта Солсбери и двоюродный брат тоже премьер-министра Артура Балфура, соратник лорда Милнера, Герберта Уэллса и Хэлфорда Макиндера по фабианскому клубу Coefficients: то есть самый что ни на есть центральный столп английского истэблишмента и международного социал-империализма. Тем не менее, Мало того, что со-председателем у него был откровенно про-советский политический деятель Пьер Кот, так ещё и должность их бессменного Международного секретаря занимал профессиональный пропагандист Луи Доливе[142], обеспечивавший негласную постоянную связь и сотрудничество их Объединения с западноевропейским  пропагандистским   аппаратом   Коминтерна   под   руководством  Вилли   Мюнценберга   На   Доливе   и   Мюнценберга   и   работали   тогда   Марта  и  Старо.

Лабарт же подобных связей с Коммунистическим интернационалом и его пропагандистским аппаратом 1920-1930-х гг. не имел. А именно любая причастность к Коминтерну и составляла, по-моему, критерий, по которому Нина Берберова выбраковывала из своего рассказа персонажей, или по крайней мере какую-то важную часть их биографий.

Мура на протяжении как минимум пятнадцати лет — сначала работая в 1920-х гг. с Горьким и затем в 1930-х гг. с Уэллсом в его ПЕН-Клубе — постоянно лично участвовала на самом высоком уровне в организации и проведении различных коминтерновских пропагандистских мероприятий, в том числе долгосрочных проектов. А у Нины Берберовой каким-то непонятным образом нет даже мало-мальски подробного разговора о «Коминтерне» или «Коммунистическом интернационале»; у неё вообще сами эти слова в повести отсутствуют.

^{___________________}

Чтобы было понятно, почему я думаю, что дело не просто в личных антипатиях или разнящихся политических взглядах, а именно в соблюдении неписаных правил, приведу конкретный пример.

Саломе Андроникова, как и Александр Гальперн, и их подруга Мура, до конца жизни славилась в Лондонском «свете» своими левыми, даже просоветскими взглядами. Как не забывали подчеркнуть с прозрачным намёком некоторые современники Гальпернов: «Их дом был единственный, который КГБ разрешало посещать приезжавшим из Москвы в Лондон советским писателям.» Так что, казалось бы, можно понять, почему Берберова предпочла с Андрониковой дела не иметь — пусть даже в ущерб затеянному изысканию; но по-моему — нет, нельзя.

Оксфордский профессор с мировым именем Исайя Берлин знаменит своими консервативными, отнюдь не про-советскими взглядами. Однако же вот как он начал некролог, посвящённый княгине Андрониковой[143]:

Александр Яковлевич Гальперн и его супруга Саломея Николаевна были одни из самых интересных людей, каких я когда-либо знал. Постепенно у нас установились тесные дружеские отношения, хотя я никогда не разделял их взглядов — ни его, ни её, ни в политике, ни в литературе — то бишь не разделял их суждений о книгах, лицах и ситуациях, а уж особенно о политических режимах. Но это нисколько не мешало мне регулярно бывать у них и всякий раз, неизменно наслаждаться их обществом — сначала их обоих, а после смерти Александра одной овдовевшей Саломеи Николаевны.

Так что всё возможно между достойными людьми, не обременёнными никакими иными правилами, кроме правил чести.