«Я вас ненавижу. Ненавижу!»

ВОТ Берберова рассказала, как Горький на рубеже 1930-х гг. активно сотрудничал на европейском общественном антивоенном поприще с Роменом Ролланом, Гербертом Уэллсом, Анри Барбюссом, Альбертом Эйнштейном и прочими тогдашними левыми интеллектуалами с легендарными мировыми именами, и как Мура вела всю его связанную с этим деловую переписку и рабочие контакты. Но ведь это Берберова в данном контексте просто перечислила традиционных «свадебных генералов» всемирного движения борцов за мир. О тех же, с кем Мура не один год взаимодействовала уже на своём практическом, исполнительском уровне, она, наоборот, не сказала ни слова; не захотела даже ни одного из них хотя бы просто назвать по имени.

А ведь это, например, редактор и составитель подготовленного ими всеми сообща в 1929 г. сборника Volksbuch 1930[144], один из ближайших соратников Вилли Мюнценберга Отто Кац[145] — личность сегодня, конечно, подзабытая, но в своё-то время весьма знаменитая. Он, среди прочего, как и представлявшая Горького Мура, участвовал в 1932 г. в подготовке съезда борцов за мир в Амстердаме. Он же являлся ведущим редактором самого знаменитого проекта В. Мюнценберга — вышедшей в сентябре 1933 г. «Коричневой книги о поджоге Рейхстага и гитлеровском терроре» (её сразу перевели на пару десятков языков и издали по всему миру чуть ли не полумиллионным тиражом). Тогда же, одновременно с выходом книги Отто Кац и его покровители в Лондоне организовали независимое международное расследование обстоятельств поджога (точный прообраз того показательного псевдопроцесса, что организовали через четыре года в США и Койоакане для рассмотрения «московских» обвинений против Троцкого). Активное участие в проведении этого расследования принимали в Лондоне самые разные политические и общественные деятели, в том числе Герберт Уэллс; причём как раз тогда, когда Мура окончательно перебралась от Горького к Уэллсу и стала теперь уже его незаменимой помощницей, ответственной за всю его «деловую текучку».

Или вот Берберова оказала Александру Корде редкую в её повествовании честь и написала его подробный — по её мёркам — развёрнутый портрет. Но всё равно ни словом не обмолвилась о том, что у себя дома в Венгрии, во время революции в 1919 г. Корда входил в состав революционного советского правительства и под началом народного комиссара культуры Дьёрдя Лукача (Georg или Gyorgy Lukacs) руководил национализацией венгерской киноиндустрии. Причём Дьёрдь Лукач, тогдашний руководитель и наставник Александра Корды — это один из учредителей коминтерновского Института социальных исследований, знаменитого своими выдающимися и до сих пор актуальными наработками в области психологии пропаганды.[146]

В 1920 г., после прихода к власти диктатора Миклоша Хорти Александр Корда, естественно, попал в тюрьму. Позднее (в 1952 г.) он сам рассказал в одном из интервью, что его освободили и отпустили за границу после того, как в дело активно вмешался некий «британский агент». После чего коминтерновец Александр Корда и очутился в конце концов в Лондоне, на службе в частной разведке британского истэблишмента.

Естественно, сразу вспоминается как две капли воды похожее освобождение из парижской тюрьмы и чуть ли не триумфальное прибытие в Лондон Максима Литвинова в 1908 г.

Причём сегодня даже можно отчасти представить себе, по каким соображениям в реальной жизни такие труднообъяснимые с точки зрения обывателя события могли приключаться, поскольку недавно (в 2001 г.) в Великобритании рассекретили вот такой факт. Мурин директор на фирме у Александра Корды, доверенное лицо для особых поручений у лидеров делового мира США, соратник сэра Уинстона Черчилля и барона Ванситгарта, создатель пресловутой «частной разведки британской элиты» — Организации Z — Клод Дэнси в апреле 1917 г был членом первой британской правительственной делегации на высшем уровне, посетившей США (в делегацию входили министр иностранных дел Артур Балфур и командующие родов войск, а Клод Дэнси представлял разведслужбы Королевства).

Делегация отбыла из Шотландии в Нью-Йорк на борту корабля Olympic 11 апреля 1917 г. 20 апреля Olympic зашёл в канадский порт Галифакс. А перед этим, незадолго до его отплытия ещё из Шотландии, 22 марта ведомство Клода Дэнси получило следующее донесение от своего агента в Нью-Йорке (курсив мой):

Здесь отмечена повышенная активность социалистов, намеревающихся вернуть Социал-революционеров в Россию… Их цель там будет заключаться в том, чтобы учредить Республику и дать начало движению за заключение мира, а также способствовать началу Социалистических революций в других странах, в том числе в Соединённых Штатах.

Агент при этом указал, что основной лидер отъезжавших из Штатов в Россию — Троцкий.

Ещё через несколько дней тот же агент тоже телеграммой в Лондон уведомил, что Троцкий отплыл, «имея с собой 10 000 долл. США, собранных социалистами и немцами»…

По указанию агента канадские (т. е. британские имперские) власти судно с будущими коминтерновцами по его прибытии в порт Галифакс задержали, а Троцкого и ещё пятерых его соратников взяли под арест.

В связи с чем Клод Дэнси воспользовался стоянкой Olympic в Галифаксе, чтобы самому прямо на месте разобраться в деле. Позднее в официальном отчёте он свои действия изложил следующим образом:

Я заявил капитану Малкинсу, наблюдающему офицеру разведки ВМС (в Галифаксе. — А.Б.), что на мой взгляд новое российское (т. е. Временное. — А.Б.) правительство немедленно затребует освобождения Троцкого, и что оснований его дальше задерживать у нас нет. Если только мы не уверены полностью в источниках информации, уличающей его, лучше будет его отпустить…

Развязка этой истории изложена следующим образом:

Резидент… в Нью-Йорке Вильям Вайзман уведомил Дэнси, что информация, изобличающая Троцкого, получена от «заслуживающего полностью доверия» русского агента.

Дэнси в ответ в своём отчёте написал (курсив мой):

Я задал несколько вопросов об этом русском, и у меня сложилось впечатление, что он вполне мог быть провокатором на службе у царской Охранки. Я дал Вайзману знать, что ему лучше от этого агента немедленно избавиться, и он ответил, что так и поступит без промедления.

В результате всего через четыре недели после ареста Троцкий и его попутчики-революционеры были освобождены и уехали в Россию строить Коммунистический Интернационал, как их на то и подвигали «американские социалисты» и «немцы» (если использовать тогдашнюю терминологию британских спецслужб).

Судя по использованным в его отчёте формулировкам, с точки зрения Клода Дэнси и тех, кому был адресован его отчёт, «царская Охранка» (контрразведка Российской империи, точный аналог британской МИ5) была организацией по крайней мере недружественной, а то и вовсе враждебной; но вот зато строительство Коммунистического интернационала неким странным образом было делом вполне безобидным. Это при том, что Клод Дэнси в МИ5 занимал должность заместителя Генерального директора, отчёт его был адресован правительству Великобритании, а она, как известно, к моменту событий ещё числилась, по крайней мере на бумаге, союзницей русского царя и непримиримым врагом любого социализма.

ВОЗВРАЩАЮСЬ к «Свободной Франции», к ещё одному связанному с ней совпадению и пересечению судеб.

В 1930-х гг. Коминтерн сначала открыто, а затем в основном через подставные организации осуществил несколько крупных, по сути однотипных международных пропагандистских проектов. В них главной целью декларировалась борьба за мир, а средством достижения цели в той или иной форме служили призывы к борьбе с фашизмом (тоталитаризмом) вообще и с нацистами в Германии в частности. Уже упомянутое выше Всемирное объединение за мир было одним из таких проектов более позднего типа; в них для обеспечения вне- или межпартийного и потому более массового характера сам Коминтерн напрямую, открыто уже не участвовал.

Более ранним и потому ещё открыто коминтерновским проектом, на базе которого и сформировалось через несколько лет Всемирное объединение, явился т. н. Всемирный комитет но борьбе с войной. Этот Комитет был учреждён в 1932 г. по результатам очередного съезда «борцов за мир» в Амстердаме, созванного по инициативе многих тогдашних видных деятелей, которые и вошли в состав Комитета: Альберта Эйнштейна, Бертрана Расселла и многих других, в том числе — А.М. Горького.

Переписку и прочие дела Горького, включая деловые встречи и переговоры в разных столицах Европы, тогда ещё вела Мура. Соответственно, повседневные и практические вопросы взаимоотношений Горького с Комитетом решала именно она, взаимодействуя, видимо, в первую очередь с ответственным секретарём Комитета (для исполнения как раз этой функции ответственные секретари и существуют).

Ответственным секретарём Комитета являлся ещё один ближайший соратник Вилли Мюнценберга — видный немецкий коминтерновец Альфред Курелла. А он в начале 1920-х гг. не только входил в состав ИККИ (Исполнительного комитета III Коминтерна), но и работал в редакции «Красного знамени» (Rote Fahne), то есть — вместе со Станисласом Шиманчиком. который вскоре после создания Всемирного комитета по борьбе с войной приехал с Мартой к Курелле в Париж, и там они оба активно включились в работу.

Другими словами, Мура должна была быть хорошо знакома не только с Вилли Мюнценбергом и Отто Кацем, но и со Старо, и с Мартой, как минимум с начала 1930-х гг. И работа этой дружной польской пары в Коминтерне, в самом сердце его пропагандистского аппарата никаким секретом для Муры не являлась. А поскольку в таком случае не должно это было быть секретом и для Брюса Локкарта и всех остальных Муриных «контактов» в Лондоне, то как раз их общим знакомством и посвящённостью в старые коминтерновские секреты вполне может объясняться, почему предложение британских спецслужб издавать «Свободную Францию» было сделано именно им — как доверенным и проверенным людям — и именно через Муру.

Совпадение же в данном случае вот какое.

Пьер Галлуа в своих мемуарах неоднократно подчёркивал, что С. Шиманчик был персонаж «несколько таинственный», «загадочный», но при этом «удивительно много знающий» и «владеющий колоссальной по объёму информацией» о европейских военно-политических реалиях, благодаря чему и писал свои «безошибочные», «прозорливые» и «точные» обзоры и — реже — прогнозы. Причём в «Свободной Франции» их печатали либо анонимно, как коллективный редакционный материал, либо под чужим именем (Пьер Галлуа конкретно назвал даже материалы, подписанные именем самого Андрэ Лабарта). Всё потому только, что Старо был со странностями и, в частности, категорически не желал подписывать свои статьи каким бы то ни было псевдонимом.

Но был у Муры в жизни и ещё один точно такой же «несколько таинственный» и «загадочный» соратник, который тоже в начале 1920-х гг. в Берлине работал в «Красном знамени», тогда же познакомился и тоже начал тесно сотрудничать с Альфредом Куреллой и Вилли Мюнценбергом, в начале 1930-х гг. тоже бежал от нацистов из Германии (в Лондон), во время лондонского расследования обстоятельств поджога Рейхстага тоже сотрудничал с Отто Кацем, вскоре тоже прославился точно тем же, чем и Старо — удивительной полнотой знания ситуации и поразительным владением военно-политической информацией — и, наконец, тексты, им написанные тоже на чужом для него языке, тоже, вроде бы, редактировала и правила Мура. Единственное, в чём он на Старо оказался непохож — его не смущала необходимость пользоваться псевдонимом, который Мура для него и придумала, как показало время — очень удачно: Эрнст Генри.

Его-то прозорливые вещие книги, упомянутые в самом начале повести, тут же и дружно разрекламировали А. Эйнштейн, Б. Расселл и проч. И туг же их, точь в точь как и «Коричневую книгу» Отто Каца, перевели в Уэллсовском международном ПЕН-Клубе на сколько-то иностранных языков и мигом распространили по всему миру. И получилось всё столь споро и быстро, вполне возможно, потому, что и эту сверхэффективную технологию продвижения пропагандистских книг в масштабах планеты, и общественные выступления за мир А. Эйниггейна и прочих его не менее знаменитых единомышленников в рамках Всемирного комитета по борьбе с войной как раз тогда координировали и курировали опытные старшие товарищи Эрнста Генри по Коминтерну, коллеги Отто Каца и Муры Альфред Курелла и Вилли Мюнценберг.

А ещё попутно повторю вопрос, на который, надеюсь, когда-нибудь какой-нибудь профессиональный биограф всё-таки даст ответ: не этих ли Муриных подопечных, Старо и Эрнста Генри (и сколько их таких коминтерновцев тогда вокруг неё ещё могло быть), имел в виду Брюс Локкарт в своей дневниковой записи про «никому неизвестных, но всегда умных иностранцев» из числа Муриных знакомых.

^{___________________}

Получить ответ на следующий логичный вопрос надежды уже нет. Так что просто обозначаю его.

Статьи и книги, которые с точки зрения их читателей будут отражать удивительную полноту знания ситуации и поразительное владение военно-политической информацией, пописывать в уединении просто из головы, пусть даже гениальной, ни у кого не получится. Либо автор должен сам всё время находится в самой гуще событий, либо ему всегда будет нужен входящий информационный поток от кого-то другого, кто в этой гуще находится и тайно, эксклюзивно держит автора в курсе событий. Причём именно в случае, когда такой строго конфиденциальный поток существует, его источник и будет в цепях собственной безопасности требовать, чтобы первый получатель и дальнейший распространитель (автор) не раскрывал свою личность и скрывался под псевдонимом, а ещё лучше печатался анонимно (как на том и настаивал, например, Старо). Так вот мой безнадёжный вопрос в пустоту и в вечность. Откуда шёл тот уникальный информационный поток, который в 1930-х гг. и во время войны, в Лондоне, с ведома британских спецслужб и в том числе под Муриным присмотром в ПЕН-Кпубе и «Свободной Франции» обрабатывали и публично, но анонимно или под псевдонимами озвучивали известные коминтерновские пропагандисты Станислас Шиманчик и Эрнст Генри (и, видимо, какие-то ещё их коллеги)?

^{___________________}

Стоит вспомнить и о других «печально знаменитых советских шпионах», с которыми Мура была не один год хорошо знакома и дружна, и о которых Нина Берберова, тем не менее, тоже не молвила ни слова.

Ведь, как уже было оговорено выше, внимания они заслуживают вовсе не потому, что вошли в историю знаменитыми гомосексуалистами, а потому, что накануне и во время войны были в точности, как Старо с Мартой: и британская контрразведка, которая за ними следила, и британская разведка, которая привлекла их к своей работе, прекрасно знали, что они агенты, но не советские, а — Коминтерна. Совпадает и то, что в современных рассказах о них если уж и упоминают о Коминтерне, то обязательно стараются его приравнять по смыслу к чему-то чисто «советскому».

Типичный и уже даже просто смешной пример (переводчика нижеследующих двух цитат издатели не указали):

…Морис Добб (преподаватель в Кембридже, знаменитый своими коммунистическими взглядами. — Л.Б.)…был настолько же наивен, насколько и активен. В своей кампании в поддержку тайной войны коммунистов и Коминтерна против международного фашизма (т. е. самое позднее по 21 июня 1941 года включительно. — А.Б.) он, видимо, не осознавал, что по существу занимается поиском талантливых кадров для КГБ.

Авторы приведённого текста — английский историк и английский же шпион[147] — явно не оговорились и не считают, что допустили какой-то совсем дилетантский анахронистический ляп; вот что они пишут про Эрнста Генри (которого тоже числят «советским агентом»):

…Генри никогда не соглашался публично говорить о подробностях своей карьеры разведчика. Однако в 1988 г. он в конце концов признался западному писателю, что вербовал талантливых агентов для КГБ в Кембридже в тридцатых годах…

Гос. учреждение под названием Комитет государственной безопасности (КГБ) впервые было образовано в СССР 13 марта 1954 г. (Эрнст Генри к тому времени уже почти десять лет пребывал далеко за пределами Великобритании). Сами «печально знаменитые советские шпионы»[148] (за исключением Кима Филби) всегда дружно и напрочь отрицали какой-либо «советский», т. е. в ущерб родине и в пользу СССР шпионаж (и ни один прокурор ни разу им в суде подобное нарушение закона не вменил), а свои связи с Коминтерном в тридцатых годах, наоборот, признавали и никогда даже не пытались особо скрывать. Многие из них служили в войну в британских спецслужбах и при поступлении фиксировали в личных анкетах годы, когда числились «агентами Коминтерна».[149] Из чего следует, что в 1930-1940-х гг. с их тогдашней точки зрения между «агентом Коминтерна» и «советским агентом» существовало очень серьёзное принципиальное различие.

Аналитики МИ5 времён Коминтерна могли, естественно, ошибаться в выводах, но никак не в подборе терминов; и выражались они тогда следующим образом:

…(Отто) Кац был на протяжении многих лет и остаётся по сей день ведущим членом парижского центра Коминтерна, руководящего Коммунистической деятельностью во всей Западной Европе. Он исполняет обязанности мобильного агента Коминтерна и недавно посетил Испанию и Соединённые Штаты с целью организовать там Коммунистические действия. Из этого следует, что его посещения Англии имеют серьёзную политическую подоплёку.

Естественно, что нет ни слова о КГБ, который ещё не существовал. Но ведь нет ни слова и о «печально знаменитом советском агенте», нет даже намёка на «руку Москвы».

Да вот и Мура тоже, как стало известно из архивов МИ5, говорила на своих «парти» в 1950-х гг. знакомым (британским) контрразведчикам, что Энтони Блант «тоже был Коммунистом». И это она — как бы ни хотелось сегодня британским журналистам[150] — ни в коем случае своего друга не «закладывала». Она-то ведь терминологические правила довоенных британских контрразведчиков отлично знала — в отличие от нас, с неписаными правилами незнакомых.

ВСЁ это неизбежно возвращает к мысли, что одно из главных анонимных действующих лиц в roman ? clef Нины Берберовой — это Коминтерн и есть. Эту же мысль косвенно подтверждает и нарочитая недоброжелательность, что так хорошо ощутима в книге Берберовой.

Ведь, действительно, очень странно: Берберова написала книгу с откровенной неприязнью к своей героине, а в нескольких местах — как вот, например, в уже упомянутом Вступлении — и вовсе переступила грань, за которой начинается откровенное злословие. Недаром один из современных рецензентов её романа в США написал:

Упомянуто столько людей, сделано столько длинных отступлений по поводу других персонажей, что представить себе как следует, какой же Мура была в жизни, уже невозможно.

Но зато складывается чёткое представление о том, какой Мура наверняка не была. Она не была образцовой матерью… не особо ценила дружбу, и ни о ком, кроме самой себя, по-настоящему не заботилась.

Для такой серьёзной нелюбви должно было существовать какое-то очень веское основание; расцвести просто так на пустом месте она никак не могла. А в самом тексте, в книге у Берберовой, тем не менее, нет никакой достаточно серьёзной реальной причины, которая оправдывала бы такую её желчь, местами даже похожую на откровенную месть за что-то. И в результате опять получается анонимность, опять отсутствие реального события, опять подозрение, что автор что-то в своей книге недоговаривает специально.

Начну с повода для мести. О чём могла идти речь, мне подсказали два эпизода из двух разных книг Берберовой.

В своём эссе, предваряющем первое российское издание «Железной женщины», Андрей Вознесенский рассказал, как он сопровождал Нину Берберову на встречу со студентами МАИ, и какая там случилась ситуация:

Не обошлось и без ложки дегтя. Группка дегтярных людей, видно, наслышанных о «Людях и ложах», стала выпытывать у Нины Николаевны признание в том, что Троцкий был… масон. Они знали это точно. «Он же перстень масонский носил», — кричали ей.

Ноздри Н. Н. брезгливо дрогнули. Возмущенно выпучив очи, она ответила: «Какой же он масон? Он же был…»

И понизив голос, как сообщают о самом чудовищном, выпалила: «…большевик!»

Этим вопиющим неопровержимым фактом припечатав и Троцкого и дегтярных неофитов.

В предисловии к другой книге — «Люди и ложи» — Берберова уже сама хорошо дала почувствовать всю страсть своих «припечатываний»:

…я хочу назвать дополнительную причину написания и издания этой книги: она касается зловещих и, по существу, лживых данных о масонстве, которые до сих пор распространяются об этом тайном обществе, и измышлений, которые могли возникнуть только в мозгу слабоумного кретина.[151]

В Биографическом словаре (перечне российских масонов революционной эпохи), который Берберова включила в «Люди и ложи», фигурируют трое Берберовых — Минас Иванович, его брат Рубен Иванович и сын последнего Леон Рубенович — то есть два родных дяди и двоюродный брат Нины Берберовой, а также и А.Ф. Керенский, которому она, судя по всему, была глубоко предана.

Так что страсть, с которой она «припечатывала», простить, конечно, трудно, но понять можно. И её откровенно неприязненное отношение к Муре было, по-моему, столь страстным именно по той причине, по которой она в Большом зале МАИ «возмущённо выпучивала очи».

Другое дело, что просто заявить о Муре, «как сообщают о самом чудовищном» — Она же большевичка! — было невозможно: Мура от Троцкого и его соратников всё-таки разительно отличалась. Чтобы такое обвинение рационально обосновать, Берберовой пришлось бы подробно объяснять — а значит и раскрыть — внутренние механизмы зарождения и функционирования Коминтерна, который единственный Муру с большевиками реально и доказуемо объединял. Но как раз такое правдивое разъяснение «неписаные правила», судя по всему, категорически запрещают.

И потому-то, думаю, только такой переполненный нереализованной местью человек, как Берберова, и согласился бы написать столь очевидно, голословно порочащий, мифотворческий «роман» и именно в единственно возможном в этом случае жанре roman ? clef. Который лишь посвящённым, читающим между строк, покажется и впрямь биографическим. А у всех остальных — у «народа» — из-за него останется в умах один недобрый миф.

ПРАВДА, к этому мнению я пришёл не только и не столько из-за прочитанного в «Железной женщине», а в первую очередь из-за совсем другого roman ? clef. И потому теперь временно откладываю книгу о Муре в сторону и перехожу к следующей главе.