Непродуманные случайности

ВОТ казус совсем простой, по-детски прозрачный и потому даже в чём-то милый и смешной. Нашёл я его в мемуарах, которые уже в эмиграции написал Георгий Александрович Соломон-Исецкий, друг со студенческих лет и близкий соратник Леонида Красина. (В истории СССР Г. Соломон-Исецкий известен, как «первый невозвращенец»: он бежал с советской службы в Лондоне и поселился в Бельгии в 1923 г.)

После октября 1917 года Соломон и Красин, не будучи сами ни преданными членами Партии, ни тем более ленинцами, первые несколько недель как бы выжидали и присматривались. И потом — решились. Соломон так и начинает свою книгу воспоминаний с объяснения, почему они «вместе с моим покойным другом Красиным, решили пойти на советскую службу при всем нашем критическом отношении к ней…» А дальше уже следует привлекший моё внимание рассказ.

Поздняя осень 1917 года. Соломон в раздумьях и сомнениях сидит без дела в Стокгольме. (Теперь цитирую; курсив мой):

Слухи из России приходили путанные и тёмные, почему я в начале декабря решил лично повидать всё, что там творится и, взяв у Воровского визу, поехал в Петербург. Случайно с тем же поездом в Петербург же ехал директор стокгольмского банка Ашберг[67].

Этот случайный попутчик коротал с Соломоном время в пути следующим образом (курсив мой):

…стремясь ковать железо, пока горячо, (Ашберг) вёз с собой целый проект организации кооперативного банка в России. Он познакомил меня доро?гой с этим проектом. Идея казалась мне весьма целесообразной для данного момента, о котором я мог судить лишь по газетным сведениям.

БОГ с ним, с этим забавным шведским банкиром, который ночью в поезде подробно излагает случайному попутчику, с обстановкой знакомому только по газетам, свой конкретный план создания банка на паях с российскими пролетарскими революционерами. Важно учесть другое.

Все ведущие державы официально отказывались признавать большевистское правительство России и иметь с ним дело до тех пор, пока оно не пересмотрит свой отказ платить по дореволюционным долгам и займам. Держатели царских долгов от своих правительств этого требовали очень жёстко (например, так называемый «Русский займ» во Франции а это львиная доля царского долга — держал чуть ли не весь французский средний класс). Тем не менее в высших финансовых и предпринимательских кругах вести дела с большевиками все хотели. Но большевики не просто отказались платить по царским обязательствам, а ещё и установили правительственную монополию на всю российскую внешнюю торговлю, и получалось, что торговать в богатой ресурсами России можно было только с правительством, признавать которое избиратели строжайше запрещали.

^{____________________}

Техника тогдашних международных правительственных займов, в том числе «Русского», была такова, что крупные банки всего лишь обеспечивали выпуск и продажу облигаций «инвесторам» и получали за это хорошую комиссию. Выкупали же облигации (которые во Франции, например, назывались rentes или «рентами») и таким образом реально отдавали свои живые деньги в долг России отнюдь не банкиры, а вот эти самые прославленные Лениным «рантье», они же — средний класс, они же — наиболее активные избиратели, основа тогдашнего электората. Отсюда и полярность позиций по отношению к большевистскому дефолту: из-за него многие десятки и сотни тысяч безликих избирателей-рантье — «народ» или «толпа» — теряли всё, а несколько дюжин самых крупных и влиятельных в правительстве банкиров — «элита» — ничего.

^{____________________}

Вот, чтобы обойти этот временно непреодолимый электоральный запрет на межправительственные связи, и шёл в заинтересованных кругах разговор о том, как бы создать в России параллельно официальным госучреждениям кооперативную — вроде бы частную — структуру специально для ведения внешней торговли. Леонид Красин был в этом деле не только главный закопёрщик, но ещё и самый упорный сторонник и проводник идеи, что над создаваемым «кооперативом» следовало сохранять строго засекреченный тотальный государственный контроль: Ленин с Красиным не спорил и в целом его поддерживал (а вот Сталин, как ни сгранно, тогда выступал против госмонополии и даже пытался Красину с Лениным оппонировать). В результате первые официальные советские внешнеторговые контракты заключил в Европе Центросоюз — вновь созданная кооперативная, но всё равно с монопольным в советском государстве положением организация.

Примерно на таких же началах и с той же целью Улоф Ашберг и намеревался учредить на паях с большевиками якобы кооперативный, а на деле монопольный квази-государственный внешнеторговый банк. Тем смешнее слушать, будто он этот свой строго секретный и к тому же с технической точки зрения достаточно сложный план взялся излагать в деталях случайному попутчику, просто так от нечего делать, коротая время в пути.

НО… Обсудили, значит, два случайно повстречавшихся джентльмена ночью в поезде под стук колёс, как ещё раз надуть уже обманутых французских и прочих рантье и учредить всё-таки тайком с русскими большевиками на вид обычный, ничуть не большевистский кооперативный банк, а на деле заведение с мнопольным правом на все прибыли от внешней торговли Советской России. Проговорили ночь напролёт, и поутру прибыли на станцию назначения.

Однако на вокзальном перроне не распрощались и не разъехались, как обычно в таких ситуациях бывает, навсегда и каждый в свою сторону, по своим заранее намеченным делам. Наоборот. Ещё два дня после приезда в Питер всё никак не могли расстаться (курсив в цитате мой):

(После первой встречи с Красиным и затем с Лениным) я повидался со старыми товарищами — Луначарским, Елизаровым, Шлихтером, Коллонтай, Бонч-Бруевичем и др…все они… прочно стали на платформу «социалистической России», как базы и средства для создания «мировой социалистической революции». (…) Один только мой старый друг, Марк Тимофеевич Елизаров[68], стоял особняком.

(…)

Я говорил с ним о проекте Ашберга, изложив ему сущность его в общих чертах.

— Конечно, — сказал он, — сама по себе идея очень хороша, слов нет. Но разве наши поймут это!… Впрочем, я попытаюсь поговорить с Володей…

…В тот же день… Выйдя из кабинета Ленина, он сказал мне, безнадежно махнув рукой:

— Ну, конечно, как я и предвидел, Володя и прочие ничего не поняли… Пытался я урезонить Володю. Но он только посмеялся над вашим проектом… «Знаю, говорит, знаю, конечно, Соломон не может не лелеять разные буржуазные проекты, как и его друг Никитич[69], падкий до спекуляций… Пошли их обоих к чорту — они два сапога пара»…

(…)

Тут же я встретился и с Менжинским, моим старым и близким товарищем, который был заместителем народного комиссара финансов… Мы сговорились с ним, что на завтра в час дня он примет нас с Ашбергом и даст ответ.

«На завтра в час дня» Менжинский уведомил Соломона и Ашберга об окончательном отказе большевистского правительства от их проекта.[70]

Вроде бы крайне наивно Соломон в приведённом отрывке пытался сделать вид, будто поехал в Питер наудачу, сам по себе, а не в свите шведского банкира, одного из деловых партнёров Леонида Красина. Будто сложились все их хлопоты в Петрограде по поводу их двусмысленного проекта случаем, дорожным происшествием, а не по предварительному уговору с Красиным, с прицелом на то, чтобы при удачном раскладе Соломон занял место управляющего головной питерской конторой их шведско-российского «кооперативного» банка-монополиста. (Для самого Красина, одного из ключевых деятелей пореволюционной эпохи, уровень был низковат, а вот для его верного подручного Соломона — в самый раз.)

НО, видимо, тогда, сто лет назад, такая форма подачи материала наивной не считалась. Потому что вот следующий точно такой же пример, и уже не из воспоминаний обиженного на весь мир, давно канувшего в лету «первого невозвращенца», а из гораздо более знаменитой книги, всемирно маститый автор которой подарил нам с её помощью бессмертный образ «кремлёвского мечтателя».

Герберт Уэллс, приехав в 1920 г. в Москву, поселился в правительственном гостевом особняке на Софийской набережной и там, как и Соломон, тоже случайно  встретился с другим постояльцем — «г. Вандерлипом». Дальше, как бы ожидая, пока ему организуют обещанную аудиенцию у В.И. Ленина, Уэллс беспечно рассказывает (все цитаты из документальной повести «Россия во мгле» в переводе И. Виккера и В. Пастоева):

Г. Вандерлип… не обсуждал со мной свои дела и лишь раза два осторожно заметил, что они носят строго финансовый, экономический и отнюдь не политический характер. Мне говорили, что он привез рекомендательное письмо к Ленину от сенатора Хардинга, но я не любопытен по природе и не пытался ни проверить это, ни соваться в дела г. Вандерлипа.

Далее Уэллс переходит к рассказу о своей беседе с Лениным. Присутствовали, помимо собеседников, американский фотограф, который много и старательно их фотографировал (и фотографии эти кто-то сразу же растиражировал на весь мир и на многие года), а также некий г. Ротштейн, по поводу которого Уэллс говорит:

…я отправился в Кремль в сопровождении г. Ротштейна, в прошлом видного работника коммунистической партии в Лондоне…[71] (…)…  г. Ротштейн следил за нашей беседой, вставляя замечания и пояснения, и это показалось мне весьма характерным для теперешнего положения вещей в России.

Ближе к концу беседы в ней случился довольно неожиданный поворот:

…в ответ на мои слова, что войны порождаются националистическим империализмом, а не капиталистической формой организации общества, он (Ленин) внезапно спросил:

— А что вы скажете об этом новом республиканском империализме, идущем к нам из Америки?

Здесь в разговор вмешался г. Ротштейн, сказал что-то по-русски, чему Ленин не придал значения. Невзирая на напоминания г. Ротштейна о необходимости большей дипломатической сдержанности, Ленин стал рассказывать мне о проекте, которым один американец собирался поразить Москву. Проект предусматривал оказание экономической помощи России и признание большевистского правительства, заключение оборонительного союза против японской агрессии в Сибири, создание американской военно-морской базы на Дальнем Востоке и концессию сроком на пятьдесят — шестьдесят лет на разработку естественных богатств Камчатки и, возможно, других обширных районов Азии. Поможет это укрепить мир? А не явится ли это началом новой всемирной драки? Понравится ли такой проект английским империалистам?

(…)

— Но какая-нибудь промышленная страна должна прийти на помощь России, — сказал я. — Она не может сейчас начать восстановительную работу без такой помощи…

Мы тепло распрощались с Лениным…

— Изумительный человек, — сказал г. Ротштейн. — Но было неосторожно с его стороны…

У меня не было настроения разговаривать… Но г. Ротштейн не умолкал.

Он все уговаривал меня не упоминать г. Вандерлипу об этом проекте русско-американского сближения, хотя я с самого начала заверил его, что достаточно уважаю сдержанность г. Вандерлипа, чтобы нарушить ее каким-нибудь неосторожным словом.

Уэллс в последствии утверждал, что данное г. Ротштейну слово сдержал и с г. Вандерлипом ничего обсуждать не стал.

Но зато сразу по возвращении домой в Лондон сначала в газетном сериале, а потом уже в вышедшей отдельно своей книге в «Заключении» написал, изложив предварительно «свои основные соображения о положении в России» (из них вот те два, что имеют отношение к моему примеру):

— Крушение цивилизации в России и замена ее крестьянским варварством на долгие годы отрежет Европу от богатых недр России… Страны Запада вряд ли могут обойтись без этих товаров… Единственное правительство, которое может сейчас предотвратить такой окончательный крах России, — это теперешнее большевистское правительство, при условии, что Америка и западные державы окажут ему помощь.

и

— …частным лицам и фирмам нечего и думать о торговле с Россией…существует только один путь — создать какой-нибудь национальный, а еще лучше международный трест. Такой трест, который представлял бы одно или несколько государств и даже был бы номинально связан с Лигой Наций, мог бы иметь дело с большевистским правительством на равных началах… По своей общей структуре он должен походить на один из тех крупных закупочнораспределительных трестов, которые сыграли такую важную роль в жизни европейских государств во время мировой войны. Этот трест имел бы дело с отдельными промышленниками (на Западе. — А.Б.), а большевистское правительство, со своей стороны, имело бы дело с населением России… Только по такому пути может развиваться торговля капиталистического государства с коммунистическим.

После этого предпоследним абзацем — заключительным аккордом — итогом всей книги — следует (курсив мой):

Соединенные Штаты Америки — единственная держава, которая может взять на себя роль такого спасителя… Вот почему дело, которое замыслил  предприимчивый  и  не  лишенный воображения г. Вандерлип, представляется мне  весьма знаменательным.

Значит, дело, «которое замыслил предприимчивый и не лишенный воображения г. Вандерлип», Уэллсу всё-таки хорошо знакомо? И зачем же он сам себя и свою утайку так бесхитростно разоблачил? Непонятно. Но зато ясно, что свои якобы путевые заметки он написал вовсе не под впечатлением от России во мгле и не поддавшись чарам кремлёвского мечтателя, а в поддержку и для рекламы «дела г. Вандерлипа».

Причём сам Герберт Уэллс в первые годы XX века числился одним из лидеров фабианских социалистов, а в конце жизни даже демонстративно, не скрываясь, поддержал, в том числе финансово, английских коммунистов. И, значит, стремился иметь (и имел) среди современников «левую», социалистическую репутацию. А памфлет, тем не менее, написал в поддержку «дела г. Вандерлипа», в котором за основу взята идея монопольного капиталистического торгово-закупочного треста мирового масштаба классического империалистического предприятия.[72]

Сам же Уэллс подтвердил правомерность такого «социал-империалистического» подозрения в его адрес. Как рассказал другой автор по другому поводу, Уэллс, став председателем международного ПЕН-клуба, приезжал в 1934 г. в Москву и даже встречался со Сталиным, пытаясь заручиться его поддержкой и разрешением привлечь в ПЕН-клуб советских писателей. Но из этой затеи ничего не вышло. Сталин идею воспринял с большим недоверием. И точно так же к ней отнеслись сами советские писатели, собравшиеся чествовать Уэллса на даче у Горького (переводчика слов Уэллса, использованных в форме цитаты, автор — Нина Берберова — не указала; курсив мой):

…собрались писатели, молодые и старые, и приехал даже старый его друг Литвинов с женой… Все единодушно ответили Уэллсу, что русская литература должна находиться под политическим контролем, что иначе невозможно, и Уэллс почувствовал, что и хозяин, и гости ищут за его словами какую-то империалистическую интригу: «Я был тем капиталистическим пауком, который плетет свою сеть.».

ПОТОМУ-ТО, может быть, не удивительно, что выдающийся и почти легендарный старый большевик-ленинец Максим Максимович Литвинов, как утверждает его биограф Зиновий Шейнис, в отличие от своего старого друга Уэллса даже после выхода на пенсию всё по-прежнему категорически отказывался что бы то ни было мемуарного типа сочинять. Иногда говорил, что «не привык писать». Иногда — что «не время писать воспоминания». Но вот какому-то неназванному очень близкому другу вроде бы признался гораздо более откровенно: «Утром пишу, вечером рву».

Вполне вероятно, что именно так у него дело и обстояло. Возможно, он всё искал способ, да к сожалению так и не придумал, как рассказать о своей жизни, не привирая по-детски наивно (как Соломон), и не вывернув наизнанку, не погубив (как Уэллс) свою историческую репутацию настоящего «социал-демократа» и «коммуниста». А то, что любой рассказ о прошлом Максима Литвинова, начиная с его самых простых и самых, вроде бы, невинных деталей, чреват самыми серьёзными «заблуждениями», видно даже на примере только что упомянутой его биографии, которую — уж казалось бы — её советский автор (З.С. Шейнис) должен был писать с предельной осмотрительностью.

Вот Шейнис повествует, как 20 января 1918 г. в лондонской газете «Уикли диспетч»[73] появилась статья журналистки Марион Райян «Литвиновы у себя дома». На тот момент Литвинов только-только стал чем-то вроде полпреда тогда ещё загадочной Советской республики, британскому обывателю не терпелось, конечно же, узнать подробности, а супруга Литвинова — Айви — была к тому же англичанка, так что интервью с ней для английской светской хроники получалось самое подходящее.

И поэтому беседовали за чашкой чая у Литвинова дома две лондонские дамы. И Айви про гостиную, в которой они расположились, пожаловалась: мол, как только муж стал «послом», дом их в одночасье превратился в публичное место (дальше цитирую текст газетной статьи, приведённый в книге 3. Шейниса):

Эта маленькая комнатка всегда была для него прибежищем, где он мог укрыться, но сейчас это уже не так, ибо, хотя у него и есть служебное помещение в Сити, люди все же упорно приезжают сюда…

По этому же поводу в книге Шейниса есть — в другом месте — ещё один рассказ, записанный теперь уже со слов самого Литвинова (курсив в цитате мой):

В марте 1918 г. (т. е. через два месяца после упомянутого интервью. —А.Б.) прибыл первый дипкурьер из Москвы: «Почта… в одном отношении разрешила мои трудности: я получил около двухсот тысяч царскими кредитками, которые в то время еще принимались в Лондоне… Я снял для полпредства специальное помещение по адресу Виктория-стрит, 82, — до того полпредство находилось  в  моей  частной  квартире…»

Недоумение тут, естественно, вызывает литвиновское «служебное помещение в Сити», о котором ненароком обмолвилась его супруга. Ведь очевидно, что Литвинов не мог в январе (в момент интервью для Weekly Dispatch) оплачивать аренду офиса в Сити деньгами, полученными из России спустя пару месяцев, в марте. Да и потом словом City лондонцы и вообще англичане сокращённо называют один из центральных административных округов британской столицы — City of London, а Victoria street пролегает не в нём, а в соседнем округе — Вестминстере (Westminster City). Поэтому ни одна англичанка, тем более лондонский светский хроникёр про Вестминстер сокращённо — City не скажет. И, значит, помещение, которое Литвинов снял для полпредства на Виктория-стрит — это одно (и за советские деньги), а его «служебное помещение в Сити», упомянутое супругой — это что-то совсем другое (и непонятно, за чьи деньги).

^{___________________}

Айви Литвинова вряд ли оговорилась, и журналистка, скорее всего, ничего не перепутала. Пока они беседовали, появились две посетительницы, пришедшие по опубликованному в газетах адресу «русского посольства». (Выделение жирным шрифтом в цитате моё):

«…г-же Литвиновой пришлось выразить свое сочувствие двум русским женщинам, которые проделали неблизкий путь от Хаммерсмита сюда, чтобы повидать народного представителя. Она была очень любезна и всячески старалась им помочь, сообщив им его адрес и номер телефона в Сити, после чего, утешенные, но сопровождая свой уход целым потоком слов, они вышли на залитую слякотью улицу.»

(Кто для книги Шейниса переводил это интервью с английского языка и писал про «залитую слякотью улицу» — не знаю: Шейнис не указал.)

^{___________________}

Одна из особенностей любого «служебного помещения в Сити» та, что их аренда даже по заоблачному лондонскому стандарту баснословно дорога. Другая — они такие дорогие потому, что офисы в Сити из соображений престижа и в силу непоколебимых английских традиций обязаны иметь все банки, страховые и финансовые компании и брокерские конторы, которые хотят, чтобы их на мировых финансовых рынках — попросту всё в том же Сити — воспринимали всерьёз. Поэтому кроме них и обслуживающих их магазинов, ресторанов, пабов и прочих заведений в Сити никого больше и нет; все его кварталы после рабочего дня и до утра полностью вымирают.

Спрашивается: на какие всё-таки деньги и для каких по сей день хранимых в тайне дел на «мировом финансовом рынке» безработный, полунищий (если верить Шейнису) и вообще на всю Европу ославленный русский полутеррорист и политэмигрант[74] М. М. Литвинов арендовал в Сити дорогущее служебное помещение, к тому же с телефоном?

Ответ на этот вопрос я не знаю. Единственное объяснение — а точнее всего лишь подсказку, в каком направлении его можно искать — нашёл в уже упоминавшихся книгах Георгия Соломона и Зиновия Шейниса. М. Литвинов (в рассказе у Шейниса) говорит (курсив мой):

Секретарем полпредства была моя жена, которая вела всю английскую переписку, кроме того, в полпредстве работали еще три-четыре человека из числа товарищей-эмигрантов и бывших  служащих   царской  военно-закупочной  миссии.

Эпохальный символ оружия, которое «царская военно-закупочная миссия» закупала тогда в Англии — пулемёт системы «Ма?ксим»: производил его принадлежавший большей частью Ротшильдам гигант британского ВПК — фирма «Виккерс» (помимо пулемётов она ещё выпускала, например, линкоры и подводные лодки). И вот у Г. Соломона там, где он рассказывает про работавшего с ним в начале 1920-х гг. в Лондоне в «Аркосе» Н.К. Клышко, сказано (курсив мой):

До революции (Клышко) находился в Англии на службе у фирмы 'Виккерс', где одновременно с ним служил и Литвинов….

Дальше, естественно, надо перепроверять содержание уже этой фразы, а для этого придётся лезть глубже в прошлое. Нужно будет выяснять, у кого именно в европейских странах Литвинов под общим руководством Леонида Красина закупал в 1900-х гг. крупными партиями оружие для нужд боевиков и террористов в России. Когда в 1908 г. Литвинова арестовали в Париже, кто именно в Лондоне и почему внимательно следил за его судьбой и событиями во Франции, слал по дипломатическим каналам запросы во французский МИД (они по сей день хранятся в архивах министерства), организовывал и координировал международную кампанию в прессе? Какая тут связь с теми, кто руководил упомянутыми у Герберта Уэллса «крупными закупочно-распределительными трестами», которые «сыграли такую важную роль в жизни европейских государств во время мировой войны» и с которыми рука об руку работали именно «служащие царских военно-закупочных миссий»?

Понятно, что перепроверка такого масштаба дело уже не переводческое, а профессиональных историков. Я же могу только с некоторой долей уверенности предположить, что нечто подобное и должно было мешать Литвинову писать мемуары: о чём ни скажи правду, за какой пустяк ни уцепись — да вот хоть лондонской светской репортёрше пожалуйся на проходной двор, в который твою гостиную превратили — как тут того и гляди потянется ниточка совсем не гуда, куда следует. И вот эта вездесущая непредсказуемость событий в его собственной биографии и должна была, как мне кажется, угнетать Максима Максимовича и заставлять его по вечерам рвать всё, что написал с утра.

ДУМАЮ, трёх приведённых примеров достаточно, чтобы увидеть, как на практике отнюдь не из-за происков советской или какой-то ещё «тоталитарной» пропаганды, а просто из-за наслаивающихся друг на друга искажений и пробелов в биографиях конкретных деятелей кукожится и дробится на всё менее понятные и потому всё более несвязные куски настоящая биография исторического события, в котором эти деятели играли значимые роли.

Дальше, понятное дело, свято место пусто не бывает; и когда настоящие биографии из нашего поля зрения исчезают, заполнять эту разрастающуюся пустоту начинает миф. Много мифов; и об отдельных исторических фигурах, и о самих исторических событиях.

Из уже упомянутых особо показательна в этом смысле судьба Марии Игнатьевны Будберг. Ведь к созданию мифов о ней тоталитарная пропаганда не причастна вообще: все без исключения сказания о Муре рождены в мире свободном и демократическом; и тем не менее, мало о ком ещё из наших недавних исторических персонажей представление в наших умах укоренилось бы в столь размалёванном виде.