II. Сложная история сексуальных практик

Теперь, основываясь на системах представлений, которые мы постарались в общих чертах восстановить и которые остаются довольно стабильными вплоть до 1860?х годов, попытаемся набросать картину сексуальных практик. Повторим, однако, что эта затея почти безнадежна. Дело в том, что те скудные источники, которыми мы располагаем, носят документальный характер — это личные дневники, переписка, автобиографии, но авторов, оставивших после себя хотя бы какое–то описание своей интимной жизни, крайне мало. К используемым источникам можно добавить судебные архивы, самую серьезную и плодотворную работу с которыми провела Анн–Мари Сон[387]. К сожалению, информация в них излагается в рамках дознания: нежелание признаваться в содеянном и боязнь наказания затрудняют рассказ о сексуальных практиках. Тем более что эти практики представляют собой не ординарные, а исключительные случаи, ведь речь идет о преступлении.

Обширная медицинская литература, посвященная половому созреванию девушек (по крайней мере представительниц высших сословий), его механизмам, рискам, вынужденным мерам предосторожности (достаточно вспомнить крупный трактат профессора Рациборского[388]), и часто затрагивающие эту тему натуралистические романы (например, «Страница любви» или «Радость жизни» Золя) предоставляют нам информацию, схожую с той, что можно встретить в некоторых личных дневниках. Она убеждает нас в том, что девушки все внимательнее относятся к развитию своего тела. К тому же в то время широко распространяются зеркала, позволяющие видеть себя в полный рост, что, как справедливо отмечает Жан–Клод Карон, сказывалось на поведении молодых девушек[389]. Работы Терезы Моро, посвященные женской крови, склоняют нас к тем же выводам[390].

Невозможно понять женскую сексуальность того времени, если не принимать в расчет ценность, придаваемую как в религиозном, так и в матримониальном отношении сохраненной невинности. Сберечь «капитал чести» было так же важно, как капитал биологический, состоящий из крепкого здоровья, и капитал денежный, включающий приданое и «ожидаемое наследство». Более или менее оформившееся девичье тело ценилось ровно настолько, насколько оно оставалось нетронутым, незапятнанным, защищенным от рисков проникновения, загрязнения и, главным образом, познания удовольствия. Открыть девушке это чувство должен был муж, сделав из нее тем самым полноценную женщину (см. с. 129).

В последние десятилетия XIX века, как утверждает Фабьенна Каста–Розас, постепенно развивается искусство флирта[391]. Откуда взялось это явление? Возможно, причиной послужила взаимная мастурбация (по образу народной традиции[392] в департаменте Вандея[393]); возможно также, что свою роль сыграли легкодоступные молодые американки — пассажирки трансатлантических рейсов, любительницы мимолетных интрижек. Не исключено, что флирт вырос из поездок на лечебные курорты, где отдыхающим нечем было себя занять. Наконец, его появлению могли поспособствовать развитие женского спорта, в первую очередь тенниса, а также спорта велосипедного и конного, и связанная с ним легкость в одежде. Как бы то ни было, факт остается фактом: женские дневники, а также свидетельства сексолога Огюста Фореля[394] демонстрируют, что такое явление, как «полудевственницы», о котором впервые писал Марсель Прево, — это не только художественный вымысел. Настойчивые взгляды, близость тел во время вальса, поцелуи, ласки и легкие касания, в частности задевающие половые органы, вызывают в девушке, а иногда и замужней женщине, дрожь и могут довести ее до оргазма даже и без коитуса. Здесь мы видим совсем иное воспитание чувств и чувственности у молодой девушки и будущей супруги. Кроме того, психологические романы вроде произведений Поля Бурже советуют супругам добавить пикантности в свою сексуальную жизнь, поэтому молодожены все чаще проводят медовый месяц в Венеции, Алжире, на норвежских фьордах.

Однако главное состоит не в этом. В XIX веке почти все мужчины покупали проституток[395]. А значит, они познавали женское тело и научались получать от него удовольствие не где–нибудь, а в публичных домах, в комнате с зарегистрированной или подпольной жрицей любви. Чтобы удовлетворять самым разнообразным фантазиям, женщины в борделе были тщательно отсортированы по цвету волос, формам, темпераменту, национальной принадлежности. Все это уже меньше напоминало «семенной сток», о котором писал Паран–Дюшатле. Бордель теперь служил не для того, чтобы мужчина быстро разрядился и вернулся как ни в чем не бывало в семью или к жене. Все свидетельства второй половины XIX века в этом вопросе сходятся: все больше девушек легкого поведения были готовы на сексуальные изощрения. Это касается даже публичных домов католического запада страны, изучением которых занимался Жак Термо[396]. В Шато–Гонтье[397], пишет в 1872 году[398] доктор Омо, молодые люди — клиенты публичных домов, познав наслаждение от фелляции, принуждали к ней своих жен. О раскрепощении супружеских интимных отношений под влиянием разврата без конца пишут врачи, публицисты и сами посетители домов терпимости. Считается, что именно девушки легкого поведения передавали знания о техниках безопасного секса: от взаимной мастурбации до содомии, иными словами, обо всем том, что моралисты называли «мерзкими услугами». Благодаря им началось распространение презервативов (во Франции, впрочем, не очень широкое), за использование которых выступали неомальтузианцы[399], а также обучение интимной гигиене. Все это — примеры богатейшей истории любовных ласк на Западе, которую, увы, еще только предстоит написать.

Во всех подобных вопросах, правда, стоит быть осторожными: поскольку сексуальные практики стали выходить на поверхность, мы рискуем преувеличивать быстроту развития и широту распространения новшеств. Ослабление языковых запретов, менее строгое отношение к границам целомудрия, свобода и секуляризация такого явления, как признание, вероятно, искажают оценку произошедших изменений. Как бы то ни было, повторим, что вся предшествующая информация касается норм и образа жизни привилегированных сословий. Работы Анн–Мари Сон[400], рассказывающие о народных практиках, проливают иной свет на вопросы сексуальности в последней трети века. Действительно, маловероятно, что сфера влияния медицинской литературы, так тщательно изученная историками, выходила за пределы круга пациентов врачей–практиков. Судебные архивы (но опять же следует учитывать законы этого жанра!) свидетельствуют о более простых сексуальных практиках, которые просвещенному наблюдателю казались недостойными и грубыми.

В работах этнологов можно много прочесть о том, что деревенские юноши не давали девушек в обиду и невинно ухаживали за ними, но оказывается, в сельской местности женское тело было более доступным, чем в городе. Здесь юноше абсолютно спокойно позволялось получать удовольствие от «верхней части тела», а именно от ласк девичьей груди. Прикосновения к влагалищу и клитору считались менее неприличными, чем глубокий поцелуй, что должно изумлять читателя XXI века. Юноши свободно выставляли напоказ половые члены, желая получить оральные ласки. Места, где занимались сексом или обменивались тайными ласками, были самые разнообразные: поле, сарай, конюшня, стог сена, лестница. Судебные архивы представляют нам также целый перечень поз: внебрачные и тайные контакты, информацию о которых раздобыла Анн–Мари Сон, происходили на стуле, на столе… Часто любовники просто опирались на какой–нибудь предмет мебели. Одному предпринимателю из города Мулен–ля–Марш (департамент Орн) особенно нравилось овладевать своей супругой на хлебном ларе, а также… в погребе.

Скотоложство также не было редким явлением. Находятся свидетельства о крестьянках, жаловавшихся на то, что их мужья «портят» кур. Еще в 1916 году Жан–Пьер Белак–Шуле, пастух из французской долины Кампан, описывает свои похождения в дневнике. Вот запись от 9 сентября: «Сегодня все покрыто дымкой. С утра я направляюсь к стаду овец в Кат де ля Гутерр, вижу, стоит одна овца. Я ей надавал и захотел прикончить, чтобы посмотреть на ее матку»[401].

Собранная Анн–Мари Сон информация позволяет сделать основательные выводы: в противоположность предположениям Мишеля Фуко, большинство врачей в XIX веке — по крайней мере в провинции — весьма осторожны, когда на консультациях дело доходит до сексуальных вопросов. Многие не осмеливаются обследовать интимные зоны своих пациенток и к девственности относятся с бесконечной деликатностью.

Очень немногие женщины в то время позволяли себе раздеться и предстать полностью обнаженными перед своими мужьями или любовниками: это слишком бы напоминало сцену из публичного дома. Анн–Мари Сон приходит к выводу, что яркий свет и полная нагота были несовместимы с сексуальными отношениями. Если женщинам случалось заниматься любовью при свете дня, они не снимали одежды.

Вплоть до 1914 года сохранялся запрет на близость во время менструации, почти повсеместно порицались групповые сексуальные контакты, женщины отчаянно сопротивлялись и содомии. Последнюю практику Анн–Мари Сон отмечает разве что в среде некоторых рабочих в крупных городах. Предварительные ласки, заключавшиеся главным образом в прикосновениях к груди, бедрам, разрешались при условии соблюдения ролей между полами: мужчины предлагают, женщины располагают. Разумеется, удовольствие сдерживалось боязнью забеременеть. В судебных архивах — в первую очередь сельских — гомосексуальные контакты появляются только в виде педерастии: преследуемые «безобразные отношения», «омерзительные связи» касались прежде всего школьных учителей и священнослужителей.

Половые органы и соответствующие сексуальные акты было принято называть своими именами: по всей видимости, женщины и девушки слышали их и употребляли без особого стеснения. Использовались такие слова, как «член» (verge), «вагина» (vagin) и разнообразные региональные названия. Слово «секс» (sexe) стало употребляться очень поздно, а термин «соитие» (co?t) сохранялось за представителями привилегированных сословий. До 1940 года в народной среде не говорили «оргазм», а слово «задница» (cul) считалось грубоватым, но цензурным. Обращаясь к судье, было принято говорить, что мужчина «вошел» (habiter) в женщину, «возобладал» (poss?der) ею. Выражение «спать с кем–то» все более распространяется в последней четверти века, а глагол «обладать», «заниматься любовью» (baiser) становится очень употребительным начиная с 1900?х годов, так же как и словосочетание «иметь женщину» (jouir d’une femme). В то же время мужчины, знакомые с жаргоном публичных домов, употребляют выражения «наполнить» (emplir) партнершу, «выстрелить» (tirer un coup), «разрядиться» (d?charger). Женщины часто признаются в том, что «уступили мужчине» (succomber), «отдались ему» (s’abandonner) или «предоставили свои услуги» (accorder ses faveurs). Языковой диморфизм находится здесь в полном соответствии с половым.

Знание об этой стороне половой жизни вносит подробные дополнения в картину региональных практик, которую мы получили от этнологов. Речь идет об уже упоминавшейся традиции в Вандее; о свободных добрачных связях за закрытыми створками «исповедальни» на севере страны[402]; супружеской жизни «с испытательным сроком» в Ландах и на Корсике; ночных встречах молодых людей в Стране Басков; любовных утехах жителей Пиреней[403], которым они предаются с наступлением сумерек на горных тропинках или ночью после долгих посиделок; вольном поведении женихов и невест Уэссана; конкурсов на самую стойкую эрекцию, в которых охотно участвуют юноши Пуату… Не стоит забывать и о грубости и бестактности деревенских парней. Чтобы выразить свою страсть понравившейся девушке, они могут шлепать ее и щипать, выворачивать руки, бросать в нее камни и даже побить[404]. Все эти практики, конечно же, варьировали в зависимости от социального положения участников. К «наследницам» владений (ostals) из графства Жеводан (ныне департамент Лозер) подобраться было сложнее, чем к прислуге. Хуже всего приходилось служанке, приставленной к лишенному наследства младшему сыну семейства, который мог насильно склонить ее к близости[405]. А среди детоубийц преобладали работницы ферм, не посмевшие сопротивляться своим хозяевам[406]. На севере Франции домашняя прислуга, похоже, также внесла свой разрушительный вклад в жизнь семей шахтеров. Перечислять виды сексуальных практик в разных регионах среди представителей разных слоев населения можно было бы еще очень долго.