V КАНДИДАТ

«Щедро расточая свои деньги и покупая, казалось, ценой величайших трат краткую и непрочную славу, в действительности же стяжая величайшие блага за дешевую цену, он [Цезарь], как говорят, прежде чем получить первую должность, имел долгов на 1300 талантов... Но и народ со своей стороны стал настолько расположен к нему, что каждый выискивал новые должности и почести, которыми можно было вознаградить Цезаря».

Плутарх, начало I в. н. э. [1]

В 70 г. до н. э. Цезарю исполнилось тридцать лет. Он имел превосходное образование даже по меркам римской аристократии, был талантливым оратором и доказал свое мужество в бою. Его семейная жизнь тоже шла хорошо. Они с Корнелией были женаты около пятнадцати лет. Более трети этого времени супруги провели в разлуке, когда Цезарь отправлялся за границу для образования и военной службы, но их брак несомненно мог считаться успешным и вполне мог быть счастливым. Корнелия родила дочь, которую, разумеется, назвали Юлией. Она была единственным законным ребенком Цезаря, но, несмотря на важность этого события, дата ее рождения неизвестна. Оценки варьируют от 83 до 76 г. до н. э., и последняя дата выглядит более вероятной. Юлия вышла замуж в 59 г. до н. э. в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет. Из-за длительных отлучек Цезаря его дочь скорее всего была зачата между 78 г. до н. э. после его возвращения с Востока и перед отъездом из Рима в 75 г. до н. э. [2].

Цезарь относился к Корнелии с огромным уважением, о чем прежде всего свидетельствует его отказ на требование Суллы развестись с ней. Согласно римским традициям жены пользовались почетом, но не обязательно были объектами бурной страсти, поскольку такие эмоции считались иррациональными и даже достойными порицания. Брачное ложе было местом производства нового поколения римских детей, продолжавших род, но физические удовольствия как таковые следовало искать в других местах. Это не означает, что некоторые, а возможно, и многие супруги питали друг к другу более или менее глубокую любовь и вели активную половую жизнь. Но по представлениям римской аристократии это не считалось обязательным. Никто не возражал против того, чтобы мужья искали сексуальные удовольствия вне дома и не требовали от своих жен исполнения постыдных желаний. Это было особенно справедливо для молодых людей, которых римляне называли adulescens. Для римлян это слово обозначало любого мужчину, еще не достигшего полной зрелости, и вполне могло распространяться на мужчин старше тридцати лет. Таким «юнцам» прощались некоторые вольности поведения, не распространявшиеся на тех, кто достиг полной зрелости и, будучи уважаемым гражданином Римской республики, обязан был вести себя более ответственно. Тайные плотские утехи с рабынями или проститутками редко подвергались критике [3].

Многие молодые аристократы содержали любовниц и после свадьбы. Существовала отдельная группа проституток высшего класса, или куртизанок, зависевших от своих любовников, предоставлявших им дом или апартаменты, слуг и деньги на содержание. Такие женщины обычно были хорошо образованными, остроумными, обаятельными и, возможно, умели петь, танцевать или играть на музыкальных инструментах. Они не только доставляли любовнику сексуальное удовлетворение, но и составляли ему приятную компанию. Такие отношения не считались, да и не могли быть постоянными, и наиболее удачливые куртизанки переходили от одного любовника/содержателя к другому. Это вносило дополнительную остроту, так как содержателю приходилось бороться за благосклонность своей любовницы, а потом уделять ей достаточно внимания и осыпать подарками, чтобы удержать ее. Знаменитые куртизанки часто ассоциировались с именами ведущих государственных деятелей Рима, так как не только молодые сенаторы могли выбирать себе любовниц. Природа отношений между любовником и куртизанкой была такой, что женщина могла обеспечить себе значительное влияние. В 74 г. до н. э. ходили слухи, что консул Луций Лициний Лукулл приобрел важный пост в провинции благодаря завоеванию благосклонности Прении, любовницы видного сенатора, с помощью лести и богатых даров. Этим сенатором был Публий Корнелий Цетег, который служит примером человека, не занимавшего официальной должности, но пользовавшегося огромным, пусть и временным, влиянием в сенате с глубоким знанием и хитроумным использованием сенаторских процедур. Куртизанки могли играть политическую роль и другими способами, как это произошло с известной дамой по имени Флора. Молодой Помпей в течение некоторого времени был без ума от нее. Впоследствии она часто хвасталась, что он всегда уходил от нее с кровавыми отметинами на спине, оставленными ее ногтями во время занятий любовью. Но когда Помпей обнаружил, что его друг по имени Геминий неоднократно пытался соблазнить Флору, то добровольно отдал ее ему. Скрупулезный в проявлении своей щедрости к другу, который таким образом оказался у него в долгу и стал полезным политическим союзником, Помпей больше никогда не посещал Флору. Это считалось необыкновенной жертвой с его стороны, так как он по-прежнему был сильно привязан к ней. Со своей стороны, Флора тоже продолжала любить Помпея и в течение долгого времени после этого сказывалась больной, чтобы не принимать других воздыхателей. Положение куртизанки по своей сути было непрочным, потому что, даже обладая огромным влиянием, она не имела законного статуса и пользовалась успехом лишь до тех пор, пока властвовала над сердцами своих любовников [4].

Романы аристократов с куртизанками и рабынями считались нормальным явлением, поскольку они никак не угрожали установленному общественному порядку или целостности семейных уз. Большинство куртизанок имели низкое общественное положение и по существу являлись удачливыми проститутками. Часто они были рабынями или бывшими рабынями. В середине 40-х годов до н. э. Марк Антоний влюбился в мимическую актрису и танцовщицу Киферу, бывшую рабыню, освобожденную своим хозяином и получившую имя Волумния. Антоний появлялся с ней на людях и давал ей почетное место за обеденным столом. Он относился к ней почти как к настоящей жене, что вызывало заметное раздражение Цицерона. Эта женщина впоследствии стала любовницей Брута, убийцы Цезаря, а также других видных сенаторов. Дети, рожденные от союза между аристократом и его любовницей, считались незаконными и, таким образом, не могли унаследовать отцовское имя и не имели законных прав на его поддержку. Дети рабынь были в буквальном смысле собственностью их хозяев. Но если мужья-аристократы могли заводить любовниц, их жены не имели такого права, поскольку не могло быть никаких сомнений в отцовстве детей, рожденных в браке. Неизменная верность своему мужу была одним из главных атрибутов идеальной римской матроны. В прежние времена женщина проводила всю жизнь под властью или буквально «в руке» (sub manu) своего отца или мужа, который имел право убить ее по своему усмотрению. В I веке эта строгая традиционная форма брака, где к мужу переходили все права отца его жены, использовалась редко. Брак стал более свободным, разводы участились, но от жены по-прежнему требовалось сохранять абсолютную верность мужу, даже если он брал себе любовниц [5].

В молодости Цезарь вполне мог развлекаться с куртизанками, рабынями и любыми другими «доступными женщинами». Наши источники открыто не упоминают об этом, но поскольку такое поведение было широко распространенным, это не имеет особого значения. По свидетельству Светония, Цезарь часто платил очень высокую и даже несообразную цену за приобретение физически привлекательных рабов; он якобы даже стыдился этого и прятал записи в своих учетных книгах. В тексте не говорится, использовались ли такие слуги только в качестве украшения или предназначались для сексуальных утех владельца. Впрочем, Светоний замечает, что, по общему мнению, страсти Цезаря были «бурными и неограниченными» и что он совратил «множество знатных женщин». Пять из них упоминаются по имени (все они были женами известных сенаторов), но подразумевается, что были и другие. Одной из поименованных женщин была Тертуллия, жена Красса, под чьим командованием Цезарь мог служить во время войны со Спартаком. Первоначально она была замужем за одним из старших братьев Красса, но когда тот погиб во время гражданской войны, Красс решил жениться на вдове. Вероятно, она была на несколько лет старше Цезаря. Ее брак с Крассом считался успешным, и они имели детей. Неизвестно, когда начался этот роман, как долго он продолжался и знал ли сам Красс об измене жены, хотя это было вполне возможно с учетом многочисленных сплетен о любовных похождениях Цезаря. Во всяком случае, он не предпринял никаких действий против любовника жены и пользовался услугами Цезаря как политического союзника [6].

Романы Цезаря с замужними женщинами были многочисленными, но обычно кратковременными и продолжались до тех пор, пока он не находил себе новую любовницу. Одним исключением из этого правила были его отношения с Сервилией, которые, по-видимому, продолжались большую часть жизни Цезаря. По словам Светония, он «любил ее больше всех остальных». Первым мужем Сервилии был Марк Юний Брут, поддержавший заговор Лепида в 78 г. до н. э. и казненный после провала заговорщиков. Овдовевшая Сервилия имела сына, родившегося в 85 г. до н. э., которого тоже звали Марк Юний Брут. Это был «благороднейший римлянин» Шекспира, человек, которому предстояло стать одним из лидеров заговора и убийства Цезаря в 44 г. до н. э. Но ирония судьбы на этом не заканчивается, так как Сервилия была еще и сводной сестрой Катона-младшего, одного из самых жестких оппонентов Цезаря в течение двадцати лет. Цезарь очень любил Брута, и эта привязанность сохранилась даже после того, как последний восстал против него в 49—48 гг. до н. э. Это способствовало настойчивым слухам о том, что он является настоящим отцом Брута. Плутарх даже намекает, что сам Цезарь верил этому. Принимая во внимание, что в год рождения Брута Цезарю было всего лишь 15 лет, это очевидная выдумка, но существование таких историй подразумевает, что связь между Цезарем и Сервилией началась довольно рано, вероятно, еще в 70-е годы. Она продолжалась, несмотря на повторное замужество Сервилии, что не помешало Цезарю иметь многочисленные романы с другими женщинами. Отношения между Сервилией и Цезарем были страстными с обеих сторон и продолжались очень долго, хотя их интенсивность менялась с годами. Это позволяет предположить, что между ними существовало нечто большее, чем простое физическое влечение. Сервилия была чрезвычайно умной женщиной, глубоко интересовавшейся политикой и готовой во всем способствовать карьере своего мужа и сына. Трое ее дочерей вышли замуж за видных сенаторов. После смерти Цезаря ее включили в состав совета под руководством Брута, где принимались решения о следующих действиях заговорщиков, и ее мнение возобладало над мнением многих известных сенаторов, включая Цицерона. Оратора возмущало присутствие женщины, вторгшейся в мир мужской политики, но в других случаях он обращался к ней за советом по вопросам, больше относившимся к женской сфере. Цицерон и члены его семьи советовались с ней, когда подыскивали достойного мужа для дочери Цицерона Туллии. После того как Туллия умерла при родах, Сервилия написала сочувственное письмо убитому горем Цицерону. Хотя, как женщина, она не могла занимать никаких должностей, Сервилия тщательно поддерживала связи и узы дружбы с многими видными семействами [7].

Острый ум, привлекательность, образованность, изощренность и честолюбие — это описание вполне подходит и к Цезарю, и к Сервилии, хотя в последнем случае честолюбие было косвенным и направленным на благополучие мужчин ее семьи. Эти два человека были очень похожи во многих отношениях, что отчасти объясняет их близость и долговечность отношений. Если не считать романа с Цезарем, Сервилия оставалась верной своему второму мужу, Марку Юнию Силану. Это составляло разительный контраст с ее сестрой (разумеется, тоже Сервилией), которая развелась со своим мужем из-за частых внебрачных увлечений. Цезаря можно назвать «серийным соблазнителем» замужних женщин. Если он и испытывал сильные чувства ко всем остальным любовницам, они были поверхностными и кратковременными. Размах его сексуальной деятельности выделялся даже на фоне римского общества, где в то время хватало распутников и волокит, поэтому важно понять (или хотя бы попытаться понять), почему он вел себя таким образом. Нельзя полностью игнорировать самый очевидный ответ: ему просто нравилось заниматься сексом с разными женщинами. Но самого по себе этого недостаточно, так как плотские утехи можно было в изобилии получать от рабынь или любовниц, занимавших более низкое положение в обществе. Известные куртизанки предлагали остроумное общество в дополнение к удовлетворению физических потребностей. Соблазнение замужних женщин из знатных семей было сопряжено с большим риском, в том числе с дурной славой, которая могла быть использована политическими оппонентами. Традиция, хотя и не оформленная законодательно, разрешала мужу убить любовника своей жены, если того заставали на месте преступления. Прямое насилие было маловероятным, но обманутый муж мог стать грозным политическим противником [8].

Риск лишь добавлял остроты в отношения. Можно даже рассматривать романы Цезаря как продолжение политической конкуренции и утверждать, что он спал с женами других сенаторов в доказательство того, что он был лучшим мужчиной не только на форуме, но и в постели. Также есть мнение, что он сознательно старался погасить сплетни о своей позорной связи с Никомедом, приобретая широкую, пусть и дурную славу своими откровенно гетеросексуальными похождениями. Но ни одно из этих предположений не объясняет, почему Цезарь искал удовлетворения главным образом с аристократками. То обстоятельство, что его любовницы были замужними женщинами, не вызывает удивления: дочери сенаторов играли чрезвычайно важную роль в создании и укреплении политических связей. Девушки выходили замуж в очень юном возрасте, а те, кто разводились или становились вдовами в достаточно юном или среднем возрасте, быстро находили себе новых супругов. Лишь женщинам зрелых лет, пережившим своих детей, обычно разрешалось вдовствовать без повторного брака. Аврелия, мать Цезаря, последовала по этому пути, как и Сервилия после смерти своего второго мужа, но в общем и целом в Риме просто не было отдельной группы незамужних аристократок, среди которых Цезарь мог бы искать любовниц. Сама природа римской общественной жизни, когда сенаторы занимали различные посты, многие из которых требовали долгих отлучек в заморские провинции, означала, что замужние женщины на долгое время оставались в одиночестве.

Замужние аристократки пользовались значительной свободой действий в Риме I века до н. э. Многие имели собственные средства, независимые от мужа, включая приданое, которое всегда считалось отдельным от дохода семьи, хотя и дополняло его. Как мы уже говорили, девочек, не достигших подросткового возраста, учили почти так же, как мальчиков, поэтому они умели говорить по-гречески и обладали достаточно глубокими знаниями в области культуры и литературы. В отличие от своих сверстников, девочки редко имели возможность поехать за границу, чтобы продолжить свое образование в одном из центров греческого просвещения. Но поскольку многие философы и учителя, приезжавшие в Рим, надолго задерживались в городе, а в школе учили различным предметам, женщины находились лишь в немного худшем положении, чем мужчины. Саллюстий дает откровенное описание жены одного сенатора:

«Среди них была и Семпрония, с мужской решительностью совершившая уже не одно преступление. Ввиду своего происхождения и внешности, как и благодаря своему мужу и детям, эта женщина была достаточно вознесена судьбой, знала греческую и латинскую литературу, играла на кифаре и плясала изящнее, чем подобает приличной женщине. Она знала еще многое из того, что связано с распущенностью. Ей всегда было дорого все, что угодно, но только не пристойность и стыдливость; что берегла она меньше — деньги ли или свое доброе имя, было трудно решить. Ее сжигала такая похоть, что она искала встречи с мужчинами чаще, чем они с ней. Она и в прошлом не раз нарушала слово, клятвенно отрицала долг, была сообщницей в убийстве; роскошь и отсутствие средств ускорили ее падение. Однако умом она отличалась тонким: умела сочинять стихи, шутить, говорить то скромно, то неясно, то лукаво; словом, в ней было много остроумия и привлекательности» [9].

Семпрония была замужем за Децимом Юнием Брутом, двоюродным братом первого мужа Сервилии. Ее сыну предстояло стать одним из старших военачальников Цезаря в Галлии и во время гражданской войны. Но впоследствии он пошел против своего командира и стал одним из его убийц. Цезарь, несомненно, знал ее, хотя неизвестно, добивался ли он ее благосклонности.

Описание Саллюстия проникнуто возмущением безнравственностью Семпронии, но многие ее качества не рассматриваются как дурные сами по себе. Плутарх с восхищением писал о другой аристократке, овдовевшей в молодости и повторно вышедшей замуж:

«У этой молодой женщины, кроме юности и красоты, было много и других достоинств. Действительно, она получила прекрасное образование, знала музыку и геометрию и привыкла с пользой для себя слушать рассуждения философов. Эти ее качества соединялись с характером, лишенным несносного тщеславия — недостатка, который у молодых женщин называется занятием науками» [10].

Образованность, остроумие и даже некоторые музыкальные и танцевальные навыки считались достоинствами женщины, если они сочетались с преданностью своему мужу. Однако во времена Цезаря многие женщины не отличались этой добродетелью. В целом они получали лучшее образование, чем их матери, а тем более бабушки, но от них по-прежнему ожидалось, что их главным занятием будет домашнее хозяйство. С учетом того, что женщина вступала в брак в полудетском возрасте, а потом иногда переходила от одного мужа к другому, что диктовалось смертью или изменчивыми политическими союзами, она могла считать, что ей повезло, если находила хоть какое-то счастье и удовлетворение. Лишенные права голосовать или занимать общественные должности, такие женщины, как Сервилия, направляли свой интерес к политике и в русло карьеры своих родственников мужского пола. В Риме, где были доступны всевозможные богатства, добытые в разных странах, у многих женщин возникало искушение состязаться в роскоши. Некоторые добавляли остроты в свою жизнь и заводили одного или нескольких любовников.

Представляется вполне вероятным, что Цезарь искал в своих любовницах не только физическое удовлетворение, но и способность поддерживать остроумную непринужденную беседу. Некоторые выдающиеся куртизанки обладали такими качествами, но в другом отношении лишь немногие из них могли соперничать с дочерями знатных семейств. Элемент опасности, заключавшийся в связи с замужними женщинами, и удовольствие наставлять рога их мужьям, с которыми он ежедневно встречался на форуме, несомненно, служили дополнительным стимулом для Цезаря. Своим любовницам он дарил обаяние, которому могли сопротивляться лишь немногие. Он был Цезарем — человеком, устанавливавшим моду, которой следовала молодежь, тщательно заботился о своем внешнем виде и всегда ставил себя выше других. Так или иначе, многочисленные успехи Цезаря в отношениях с женщинами не оставляют сомнений, что он был очень хорош в искусстве соблазнения. Отчасти переход от одного любовного увлечения к другому отражал огромную энергию и честолюбие, которые он выказывал во всех аспектах своей жизни. Возможно также, что он всегда искал женщину, которая могла бы в достаточной степени сравниться с ним, чтобы заинтересовать его на долгое время. Сервилия, во многих отношениях похожая на него, очевидно, была ближе к его представлению об идеальной женщине, чем любая другая аристократка, но, несмотря на страсть с обеих сторон, каждый из них сохранял некоторую отстраненность и независимость. Хотя Сервилия могла оплакать своего любовника после мартовских ид, это не помешало ей способствовать карьере своего сына после убийства. Сходным образом, несмотря на энтузиазм и усилия, посвящаемые любовным романам, Цезарь никогда не позволял подобного рода страстям вставать на пути его стремления к власти. Возможно, некоторые истории о его похождениях являются ложью. Когда он завоевал репутацию волокиты, достаточно было просто увидеть его имеете с женщиной, чтобы поползли слухи об их романе.

ВРЕМЕНА МЕНЯЮТСЯ: ВОЗВЫШЕНИЕ ПОМПЕЯ

Годы, прошедшие после смерти Суллы, в целом были успешными для Цезаря, и он постепенно становился все более известной фигурой в общественной жизни. Хотя он навлек на себя гнев диктатора, но был принят в круг избранных и не видел причин объединяться с теми, кто до сих пор боролся против режима, созданного Суллой. Он не присоединился к восстанию Лепида в 78 г. до н. э. и не отправился в Испанию, где многие сторонники Мария и Цинны еще продолжали гражданскую войну. Этих людей возглавлял Квинт Серторий, вероятно, один из величайших римских полководцев того времени, чей талант, объединивший испанские племена, позволил ему почти десять лет противостоять армиям сената. Серторий и его сторонники были изгнанниками, бежавшими от проскрипций. Указы Суллы запрещали им возвращаться в Рим и не давали надежды на возобновление политической карьеры. У них почти не было выбора, кроме продолжения борьбы, хотя в нескольких случаях Серторий выражал глубокое желание вернуться домой, даже если придется вести жизнь обычного гражданина. Несмотря на гнев Суллы, семейные связи Цезаря помогли ему избежать сходного запрета на политическую деятельность. В результате у него не было необходимости вставать на путь открытого мятежа против государства [11].

В те годы на Римской республике еще лежала мрачная тень Суллы. Сенат, который во многом был его творением, изгнал всех оппонентов, не перешедших в свое время на его сторону, и был заполонен сулланцами. Диктатор сильно укрепил позицию сената, восстановил его монополию над составом судебных жюри и жестко ограничил власть трибунов. Другие меры — например, закон, ограничивавший деятельность губернаторов провинций, — предназначались для того, чтобы помешать любому другому полководцу последовать примеру Суллы и повернуть свои легионы на Рим. Законодательный запрет на подобные действия имел сомнительную ценность на практике, о чем свидетельствовали продолжающаяся война в Испании и мятеж Лепида. Сулла не мог отменить ни прецеденты, которые он сам создал, ни последствия своих мероприятий. Италия до сих пор бурлила от последствий Союзнической и гражданской войн. Большие территории были опустошены враждебными армиями, а италийцам, недавно получившим римское гражданство, еще предстояло стать неотъемлемой и равноправной частью римского общества. Огромные земельные угодья, конфискованные для того, чтобы Сулла мог раздавать наделы своим демобилизованным ветеранам, оставили многих крестьян без средств к существованию. Проблемы, с которыми сталкивались италийские земледельцы, лишь усугубились из-за нескольких лет мародерства, когда армия рабов во главе со Спартаком, как смерч, прошла через всю страну [12].

Сенат, созданный Суллой, плохо справлялся с многочисленными кризисами, возникшими после того, как диктатор ушел на покой. Во время восстания рабов армия за армией под командованием бездарных полководцев, наделенных всеми необходимыми полномочиями, попадала в кровавую мясорубку и погибала. Для достижения победы пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам. Оба консула сложили с себя командные полномочия и были заменены Крассом, который лишь недавно был избран на менее значительную должность претора. Такая мера не имела прецедентов, но и она бледнела по сравнению со стремительным возвышением Гнея Помпея. Сын Помпея Страбона родился в 106 г. до н. э. и служил под командованием отца во время Союзнической войны. После смерти Страбона он некоторое время находился в лагере Цинны, но там к нему относились с подозрением, и вскоре он удалился в огромное поместье своего отца в Пицене. В 83 г. до н. э., когда Сулла высадился в Италии, Помпей решил присоединиться к нему вместе с рядом других видных людей, попавших в немилость правившего режима или предугадывавших вероятный исход войны. В отличие от других беженцев, 23-летний Помпей предстал не в роли просителя, а в роли полезного союзника. Пользуясь собственными средствами и опираясь главным образом на жителей Пицена, он собрал целых три легиона. Это было незаконно во всех отношениях, так как Помпей не занимал никакой должности, дающей ему право imperium на сбор войск или командование армией, и являлся частным гражданином. Он даже не был членом сената, но благодаря богатству и влиянию своей семьи и силе собственной личности смог избежать наказания. В отличие от своего отца, который считался одним из самых непопулярных людей своего поколения, Помпей пользовался любовью солдат, которым было совершенно все равно, что он не имел полномочий командовать ими. В походе на юг, чтобы объединиться с Суллой, молодой полководец и его личная армия вскоре доказали свою стойкость и мастерство в бою.

Сулла беззастенчиво пользовался услугами Помпея и посылал его сражаться от своего имени в Италии, Африке и на Сицилии. Во всех этих кампаниях блестящий молодой полководец без труда одерживал победы. Сулла (возможно, отчасти с иронией, хотя трудно судить о человеке с таким сложным характером) назвал его Помпеем Великим (Magnus) и разрешил ему отпраздновать триумф, что было неслыханной честью для человека, не обладавшего законным правом imperium. Несмотря на славу, завоеванную в эти годы, Помпей также приобрел дурную известность своей жестокостью. Рассказывали много историй о том, как он получал садистское удовольствие от казни выдающихся сенаторов, попадавших к нему в плен. Для некоторых он был не «великим», а «молодым палачом». В противоположность Цезарю Помпей послушно развелся со своей женой и женился на приемной дочери диктатора. Последняя уже была замужем, находилась на позднем сроке беременности и умерла вскоре после свадьбы с Помпеем, но это все равно рассматривалось как знак благосклонности. Хотя Помпей получал многочисленные почести от диктатора, он не был включен в состав сената и оставался обычным гражданином, способным содержать собственную армию. Тем не менее он живо интересовался политикой и поддержал кандидатуру Лепида на консульских выборах 78 г. до н. э., чем сильно поспособствовал его победе. Однако когда Лепид пошел против сената, Помпей быстро дистанцировался от него. Столкнувшись с мятежом и не имея достаточно сил для его подавления, сенат обратился к Помпею и его легионам. Двадцативосьмилетний полководец проявил такую же энергию, как и в предыдущих кампаниях, и быстро разделался с Лепидом и его войсками. При этом он подтвердил рассказы о своей жестокости, особенно когда казнил Марка Брута, первого мужа Сервилии [13].

Вслед за этим успехом Помпей предложил сенату отправить его в Испанию для борьбы с Серторием и поддержки армии, которая уже действовала там под командованием официально назначенного проконсула. Решению о его отправке способствовало нежелание консулов 77 г. до н. э. лично возглавить военные действия в этом регионе. На этот раз Помпея наделили проконсульскими полномочиями и узаконили его статус. Сенатор, поддержавший его, многозначительно пошутил, что он отправляется не как проконсул, а как pro consulibis, т. е. «вместо обоих консулов». В Испании Серторий оказался гораздо более сильным противником, чем бездарные командиры, с которыми Помпей сталкивался в прошлом, и он впервые потерпел неудачу. Такой опыт был унизителен для человека, привыкшего к успеху, но молодой полководец умел учиться на своих ошибках и проникся уважением к своему противнику, не испытывая страха перед ним. Война в Испании была долгой и ожесточенной, но за несколько лет Помпей и другие республиканские армии постепенно преодолевали сопротивление сторонников Мария. Но, даже несмотря на это, если бы Серторий не был предательски убит одним из своих подчиненных в 72 г., война могла бы продолжаться еще несколько лет. Теперь же мятежники, лишенные военного гения Сертория и возглавляемые его убийцей, чьи амбиции намного превосходили его талант, были разгромлены за несколько месяцев. В следующем году Помпей вернулся в Италию и прибыл как раз вовремя, чтобы перехватить и истребить несколько тысяч рабов, бежавших после поражения Спартака. Этот незначительный успех вскоре побудил его к публичному заявлению, что именно он, а не Красс, довел до конца войну с восставшими рабами.

Тень вражды в отношениях между Помпеем и Крассом пролегла еще во время гражданской войны, когда оба сражались на стороне Суллы. Красс был на шесть или семь лет старше, и его возмущали почести, воздаваемые дерзкому юнцу. Естественно, он еще больше разозлился после попытки лишить его славы, заслуженной победой над Спартаком. Этот инцидент выявил еще одну неприглядную черту характера Помпея, который в нескольких случаях пытался украсть победу у других. В этом не было никакой необходимости, принимая во внимание, что война в Испании была гораздо более престижным предприятием, чем подавление восстания Спартака, и принесла ему второй триумф в отличие от менее почетной овации, устроенной Крассу[31]. Тем не менее Помпей, обласканный сенатом и гражданами, ревниво относился к любому, кто отвлекал внимание от него даже на короткое время. Помпей нравился людям: его округлое лицо считали открытым и привлекательным, хотя и лишенным классической красоты. Те, кто лучше знал Помпея, проявляли большую осторожность и понимали, что его публичные высказывания часто не соответствуют его поступкам и он не всегда бывает надежным другом. С другой стороны, Красса скорее уважали, чем любили. Он скрупулезно чтил свои обязательства перед другими людьми и никогда не забывал любую услугу, оказанную ему. В некоторых отношениях Помпей был довольно незрелой личностью, что со всей очевидностью проявилось во время его первого триумфа, когда он решил въехать в город на колеснице, запряженной слонами. Лишь когда ему сообщили, что такой чудовищный экипаж вместе с погонщиками не пройдет через арку ворот на церемониальном маршруте, он был вынужден отказаться от своих намерений. Его восхищал титул «Великий» и слова льстецов, сравнивавших его с Александром Великим. Иногда Помпей мог быть чрезвычайно изворотливым и двуличным, что помогало ему в военное время, но он не был особенно искушен в политических играх, происходивших в Риме. Отсутствие опыта объяснялось тем, что он провел большую часть своей жизни на военной службе. С 23 лет он возглавлял собственную армию и чаще всего вел независимые боевые операции вдали от вышестоящего начальства. Помпей больше привык к командованию, чем к манипуляциям и убеждениям. В отличие от других молодых аристократов, ему почти не довелось наблюдать за повседневными делами на форуме и в сенате и учиться у старших сенаторов организации политического процесса. Тем не менее по возвращении из Испании он решил, что настало время официально выйти на политическую арену.

В 71 г. Помпею исполнилось 35 лет. Он до сих пор не занимал ни одной выборной должности и числился среди всаднического сословия, так как его не включали в списки сенаторов. Теперь он объявил, что хочет выставить свою кандидатуру на выборы консулов следующего года. Это находилось в прямом противоречии с постановлениями Суллы о требованиях, предъявляемых к публичной карьере, подтверждавшими предыдущие законы. Согласно этим законам, человек не мог выставлять свою кандидатуру на консульских выборах, если он не достиг сорокадвухлетнего возраста и не успел побывать в должности квестора и претора. Красс, выдвинувший свою кандидатуру примерно в то же время, удовлетворял требованиям по возрасту, но вся карьера Помпея до этого момента нарушала букву и дух законов Суллы. Оба полководца со своими армиями стояли лагерем неподалеку от Рима. Все это происходило по закону, так как они ожидали соответствующих почестей (оваций и триумфа). Ни один не выступал с открытыми угрозами, но, с тех пор как Сулла повернул свои легионы на Рим, чтобы разделаться с политическими противниками, существовали вполне обоснованные опасения, что другие могут сделать то же самое. Когда Помпей и Красс отложили в сторону свои личные разногласия и устроили совместную кампанию на консульских выборах, почти ни у кого не возникло желания противодействовать им. Красс явно заслужил высокую должность своими успехами при подавлении мятежа, а Помпея многие считали героем... Очевидно, что человек, ранее не имевший отношения к сенату, стремился в одно и то же время вступить в этот орган и стать консулом, но с другой стороны, для полководца, уже одержавшего несколько важных побед, было бы абсурдно последовательно подниматься по всем ступеням должностной лестницы. Освобожденные сенатом от возрастных и других ограничений[32] (так как оба нуждались в разрешении принять участие в выборах, не вступая в пределы города, поскольку они не могли этого сделать, не сложив с себя полномочий, что означало бы роспуск их легионов до начала триумфальной процессии), Помпей и Красс были избраны подавляющим количеством голосов.

Сулла разрешил Помпею занимать довольно необычную позицию вопреки правилам, установленным им для любого, кто собирался делать политическую карьеру. В последующие годы сенат не мог или не хотел изменять это положение. Определенная гибкость всегда играла важную роль в республиканской системе управления, особенно в периоды военных кризисов. Необычные почести и исключения, дарованные Помпею, относились к нему лично и не означали, что теперь правила отменены и каждый может следовать его примеру. Но еще до своего избрания Помпей и Красс объявили, что они намереваются изменить некоторые ключевые элементы системы, существовавшей при Сулле. После вступления в должность они первым делом восстановили традиционные права и полномочия трибуната. Это была популярная мера, объяснявшая желание Цезаря поддержать ее, когда он служил военным трибуном. Другой закон, принятый в 70 году до н. э. несомненно с одобрения Помпея и Красса, был введен в действие одним из родственников Аврелии, Луцием Аврелием Коттой, и разрешал противоречивый вопрос о составе судебных жюри. С этих пор и до конца Республики судебные заседатели набирались в равном количестве из сенаторов, всадников и класса собственников, находившегося непосредственно после них в общественном цензе (tribuni aerarii). Эта мера тоже пользовалась народной поддержкой и рассматривалась как разумный компромисс. Другая наболевшая проблема была в значительной степени решена в том же году после избрания двух цензоров. Эти люди были консулами в 72 г. до н. э. и оба были разгромлены Спартаком, хотя это не слишком повлияло на их дальнейшую карьеру. Хотя перепись (ценз) закончилась более чем через год, она привела к значительному увеличению количества граждан мужского пола, зарегистрированных надлежащим образом и имеющих право голоса. Последняя незавершенная перепись была проведена в 85 г. до н. э. и включала лишь 463 000 имен, но в новом списке значилось почти 910 000 имен. В ходе этого процесса цензоры также должны были изучить и внести поправки в списки сенаторов, добавив новые имена и изгнав тех, чьи нравы или поступки делали их непригодными для службы Республике. Не менее 64 человек были наказаны таким образом [14].

Хотя Помпей и Красс объединились для победы на выборах и сотрудничали ради восстановления трибуната, их взаимная неприязнь вскоре дала о себе знать. Начало консульства Помпея было очень эффектным. Он в один день стал консулом, вступил в состав сената и отпраздновал триумф. Потом новые цензоры решили — без сомнения, при значительном содействии Помпея — возродить освященную веками церемонию, когда представители всаднического сословия выезжали на парад в полном вооружении, демонстрируя свою готовность исполнить традиционную роль конницы, поддерживавшей когорты. Посреди этой церемонии прибыл Помпей, сопровождаемый двенадцатью ликторами, полагавшимися ему по должности, и расчистил путь через толпу, чтобы приблизиться к цензорам. Когда ему задали формальный вопрос, исполнил ли он свой долг перед Республикой, консул ответил громким голосом, что он служил там, куда его посылал Рим, и всегда командовал собственным войском. Когда толпа разразилась приветствиями, цензоры сопроводили Помпея до его дома. Это был блестящий образец политического театра, а в сочетании с триумфом и праздничными играми он далеко превосходил все, что мог предложить Красс. Со своей стороны, Красс решил пожертвовать десятую часть своего богатства Геркулесу и оплатил огромное пиршество, на котором 10 000 столов были нагружены снедью, а также обеспечил трехмесячные поставки зерна для граждан. Великий герой Геркулес тесно ассоциировался с победой и триумфом, а последним человеком, отпраздновавшим свои военные успехи таким образом, был Сулла. По мере того как каждый пытался превзойти своего соперника, отношения между консулами накалились до предела, и в конце своего срока они сделали публичный жест примирения в ответ на призыв малоизвестного Гая Аврелия. После отставки оба вернулись к частной жизни, не желая уезжать из Рима и управлять своими провинциями, как было принято после консульства [15].

ЦЕЗАРЬ СТАНОВИТСЯ КВЕСТОРОМ

Нам мало известно о деятельности Цезаря в 71—70 гг. до н. э. Во время консулата Помпея и Красса он поддержал законопроект, выдвинутый трибуном Плотием (или Плавтием), по которому изгнанные сторонники Сертория и Лепила могли вернуться домой. Он произнес речь в защиту этого законопроекта, который имел для него личное значение, так как разрешал вернуться в Рим его шурину Луцию Корнелию Цинне. Сохранилась лишь одна фраза из этой речи. Цезарь заявил, что «...по моему мнению, что касается наших отношений, я не жалел ни труда, ни времени, ни прилежания». Исполнение долга перед родственниками, а также друзьями или клиентами считалось обязанностью римлянина. Некоторые ученые предполагали, что Цезарь играл значительную роль в закулисной деятельности и, возможно, поощрял Помпея и Красса объединить силы в их желании стать консулами. Предполагалось даже, что он организовал примирение между двумя соперниками, исходя из предпосылки, что Аврелий каким-то образом состоял в родстве с семьей его матери. Хотя такое нельзя исключить, все это чистые спекуляции, поскольку ни один из наших источников не упоминает о его участии [16].

Мы знаем, что примерно в это время сам Цезарь выставил свою кандидатуру на пост квестора. В 70 г. до н. э. ему было 30 лет (минимальный возраст, предписанный Суллой для избрания на эту должность). Для аристократа было предметом особой гордости победить на выборах в «свой год» (suo anno), т. е. в то время, когда он впервые получал право быть избранным на ту или иную должность. Цезарь был избран одним из 20 квесторов осенью 70 г. до н. э. и приступил к исполнению своих обязанностей в начале 69 г. до н. э. Выборы консулов обычно происходили в конце июля, хотя здесь не было жестко установленной даты. В году насчитывалось примерно 150 дней, когда разрешалось проводить народные собрания, но их количество сокращалось из-за дополнительных праздников или объявления периодов «общественного благодарения», во время которых нельзя было заниматься государственными делами. Вопрос распределения менее значимых государственных должностей, в том числе квесторов, решался на другом народном собрании, которое собиралось вскоре после избрания консулов. Конкуренция иногда начиналась за год до выборов, но была особенно интенсивной в последние 24 дня перед голосованием. Именно в это время после официальной регистрации у магистрата, наблюдающего за выборами, кандидаты надевали специально выбеленные тоги (toga canadidis), предназначенные для того, чтобы они выделялись своим видом на форуме. Двигаясь через толпу в центре города, кандидаты приветствовали сограждан, особенно тех, чье богатство и общественное положение делало их голоса более влиятельными. Специально обученный раб, известный как nomenclator, обычно находился за спиной кандидата, готовый прошептать имя каждого, к кому они приближались, чтобы его хозяин мог надлежащим образом приветствовать человека. Такими рабами пользовались почти повсеместно, но хорошие политики заботились о том, чтобы их зависимость от напоминаний не была слишком очевидной. Для кандидата имело важное значение, чтобы его видели в обществе, но во многих отношениях было еще важнее, с кем его видели. Другие сенаторы, поддерживавшие его кандидатуру, обычно сопровождали его на последнем этапе предвыборной кампании, и их auctoritas помогала завоевать голоса избирателей. Менее изощренная пропаганда имела форму знаков, нарисованных на зданиях и выражающих поддержку. На многих гробницах, стоявших по обочинам главных дорог, ведущих в Рим, имелись надписи, запрещавшие нанесение такой «предвыборной агитации» [17].

Выборы осуществлялись Comitia Tributa, т. е. собранием 35 триб римских граждан. При выборах магистратов, а не голосования за или против законопроектов, Comitia (комиции) обычно собиралась на Марсовом поле, большом открытом участке с парками и площадками для военных упражнений, за пределами официаль-мой границы города на северо-западе. По-видимому, это происходило потому, что на выборы приходило больше голосующих, чем на утверждение законов, и было невозможно разместить такое множество избирателей в пределах форума. Возможно, хотя точно и не известно, что кандидатам давали возможность обратиться к собранию перед тем, как председатель давал распоряжение: «Делитесь, граждане» (Discedite, Quirites) — то есть определяйтесь с выбором.

После этого члены каждой трибы направлялись в свою секцию септы (saepta), временного комплекса из деревянных загородок. Во время голосования каждый член трибы в свою очередь выходил из загородки, пересекал узкий приподнятый трап, известный как «мостик», и приближался к рогатору (rogator), чиновнику, назначенному для наблюдения за ходом голосования в каждой трибе. Затем избиратель клал письменный бюллетень в корзину под надзором других чиновников, известных как «стражи» (cusrodes), которые впоследствии подсчитывали бюллетени и сообщали результат председателю. Каждая триба голосовала как отдельная единица, а их решение оглашалось в порядке, предварительно установленном по жребию. Количество избирателей в каждой трибе значительно варьировало, и даже беднейшие члены четырех городских триб могли без труда принимать участие в голосовании. С учетом того что теперь большинство римских граждан жили далеко от Рима, только состоятельные члены некоторых других триб имели возможность и желание отправляться в Рим на выборы. Голоса этих людей имели очень важное значение, как и голоса бедняков, теперь живших в Риме, но по-прежнему числившихся в одной из сельских триб. Несмотря на разницу в численности триб, представленных на выборах, голос каждой из них обладал равным весом. Аристократ должен был приложить все усилия, чтобы заручиться поддержкой собственной трибы (в случае Цезаря, триба Фабиев) и оказывать всевозможные услуги своим сородичам. Исход выборов решался не общим большинством; они прекращались, как только достаточное количество кандидатов на имеющиеся посты получало голоса 18 триб. Эта система в буквальном смысле воплощала принцип «кто первый, тому и почести» [18].

Цезарь имел хорошие перспективы. Он получил известность в судебных слушаниях и заслужил отличия в сражениях на Востоке. Даже слухи о Никомеде и его скандальных похождениях с женщинами по меньшей мере помогали сделать его имя широко известным, как и характерный стиль одежды. Хотя его семья не принадлежала к «внутреннему кругу» сенатской знати, Юлии Цезари в недавние годы занимали ряд ответственных должностей. Некоторые из них принадлежали к другой ветви семьи, но это все равно означало, что имя оставалось на виду у общественности. Родственники его матери добились больших успехов: они дважды побеждали на консульских выборах за последние пять лет, а еще один стал претором в 70 г. до н. э. Поскольку ежегодно избиралось 20 преторов, это была самая доступная выборная должность. Наделение италийцев правами гражданства привело многих сыновей состоятельных местных семейств в Рим в поисках карьеры, но патриций и член старинного римского рода не имел оснований опасаться таких конкурентов. Избрание Цезаря было важным моментом, так как политические реформы Суллы гарантировали, что все квесторы автоматически зачислялись в списки сенаторов.

Квесторы осуществляли ряд финансовых и административных задач, но в большинстве служили уполномоченными при губернаторах провинций, которые в свою очередь были либо бывшими консулами, либо бывшими преторами. В этой роли Цезарь отправился в Дальнюю Испанию (Hispania Ulterior), самую западную провинцию Иберийского полуострова [19].

До своего отъезда из Рима в 69 г. до н. э. Цезарь испытал две личных утраты. Смерть его тетки Юлии последовала вскоре после кончины его жены Корнелии. Аристократические семьи проводили публичные и очень пышные похороны, пользуясь возможностью прославить достижения всего своего рода, напоминая избирателям о том, что они совершили, и намекая на будущие свершения. Актеры, облаченные в регалии консулов, преторов и т. д. и носившие посмертные маски выдающихся предков, образовывали часть похоронной процессии, которая сначала направлялась на форум, где у ростры произносилась заупокойная речь. По свидетельству Полибия:

«...тот, кто произносит речь над усопшим, сначала говорит о его заслугах, а потом перечисляет все подвиги и успехи остальных предков, чьи образы присутствуют в процессии, начиная с самых древних. Благодаря этому память о тех, кто совершил великие дела, остается бессмертной, а слава тех, кто сослужил хорошую службу своей стране, остается в людской памяти как наследие для будущих поколений» [20].

На похоронах Юлии Цезарь говорил с ростры о ее выдающихся предках, о происхождении Юлиев от богини Венеры и о связи ее матери с царской династией. Для слушателей все это было полезным напоминанием о его собственном наследии. С другой стороны, он включил в состав процессии символы побед Мария и, возможно, даже актера, который изображал победителя кимвров и тевтонов. Сулла запретил отдавать публичные почести своему сопернику, но лишь немногие зрители выразили свой протест и были освистаны остальными. Хотя Сулла одержал победу в гражданской войне, его решения не пользовались популярностью даже среди многих представителей римской элиты, на что указывает широкая общественная поддержка восстановления трибуната. Для многих римлян Марий оставался великим героем — человеком, отомстившим за оскорбленную римскую честь в Африке, а затем спасшим Италию от угрозы с севера. Цицерон, осуждавший роль Мария в гражданской войне, часто и с энтузиазмом восхвалял его победы над Югуртой и кимврами в своих речах, зная о том, что слушатели будут полностью согласны с ним. Жест Цезаря в целом встретил теплый прием, а подчеркнутая близость к великому герою была очень полезна для его собственной популярности [21].

Пожилые женщины из знатных семейств часто удостаивались пышных общественных похорон. Решение Цезаря удостоить Корнелию такой же почести было весьма необычным, и, по словам Плутарха, он был первым римлянином, сделавшим это для столь молодой женщины. Поступок Цезаря оказался популярным, так как многие люди восприняли его как признак искреннего горя добросердечного человека. Хотя римлян принято считать суровыми и флегматичными, на самом деле они часто бывали очень сентиментальными людьми. Похороны, как и многое другое в жизни аристократа, производились публично и имели политический характер. Ни один из близких мужских родственников Цезаря не умер во время его юности, и в некотором смысле похороны его тетки и жены предоставляли замечательную возможность для саморекламы. Цезарь воспользовался этой возможностью и постарался выжать из нее все, что мог. Это не обязательно означает, что его горе было неискренним, так как политика и сантименты в Риме существовали бок о бок. Его брак с Корнелией был успешным, возможно, даже счастливым. Впрочем, ни один из наших источников не намекает, что утрата жены стала причиной его волокитства; более чем вероятно, что он уже имел несколько романов, пока был женат на ней. Мы также не знаем, выставил ли он на похоронах регалии ее отца Цинны, как сделал недавно с регалиями его союзника Мария. Марий пользовался гораздо большей популярностью среди населения, поэтому связь с ним для Цезаря имела гораздо более важное значение.

Цезарь отбыл в Дальнюю Испанию весной или в начале лета 69 г. до н. э. и скорее всего совершил путешествие вместе с губернатором Антистием Ветом, под руководством которого ему предстояло служить. У губернаторов было принято самому выбирать квестора. Возможно, что это произошло с Цезарем и эти два человека уже были ранее знакомы. Они определенно хорошо поладили, и впоследствии Цезарь взял сына Вета в качестве собственного квестора, когда отправился управлять Дальней Испанией после своего преторского срока семь лет спустя. Одной из главных задач квестора был надзор за финансовыми делами провинции, но он мог выполнять функцию полномочного представителя губернатора по целому ряду поручений. Большую часть времени губернатор разъезжал по главным городам своей провинции, выслушивая петиции, разрешая проблемы и верша правосудие. Вет посылал Цезаря в некоторые места для осуществления этих задач. Цезарь хорошо справился с работой и более двадцати лет спустя напомнил местным жителям о том, какие услуги он им оказал. Пост квестора предоставлял возможность заводить клиентов среди видных людей из числа жителей провинций. Нам сообщают, что первый эпилептический припадок случился с Цезарем во время его службы в Испании, хотя неясно, случилось ли это в 69 г. до н. э. или во время его собственного губернаторского срока в 62—61 гг. до н. э. Другой инцидент, возможно, связан с его квесторской службой, хотя Плутарх относит его на более поздний срок. Он произошел во время посещения Гадеса (современный Кадис). Утверждается, что Цезарь увидел в храме Геркулеса статую Александра Великого и был чрезвычайно расстроен, поскольку совершил так мало в возрасте, когда царь Македонии уже завоевал полмира. Еще более тревожным был сон, в котором он изнасиловал свою мать Аврелию. Явно расстроенный этим переживанием, Цезарь посоветовался с гадальщиком, который предложил такую интерпретацию: «Он обречен править миром, поскольку мать, которую он изнасиловал, представляла Землю-мать, родительницу всех людей». Светоний утверждает, что это объяснение побудило Цезаря преждевременно покинуть провинцию из желания поскорее вернуться в Рим и возобновить свою карьеру. Если это правда, то скорее всего он действовал с разрешения Вета, поскольку впоследствии никто не критиковал его и не намекал, что он оставил свой пост. Вероятно, финансовый отчет Цезаря к тому времени был уже составлен, и, таким образом, он выполнил свою главную обязанность. В целом он хорошо справился со своей работой, но деятельность квесторов редко привлекала внимание избирателей по возвращении в Рим [22].

ЦЕЗАРЬ КАК ЭДИЛ: МОНУМЕНТЫ И ГЛАДИАТОРЫ

На обратном пути в Италию Цезарь сделал остановку в Транспаданской Галлии в долине реки По. Это была часть большой провинции Цизальпийская Галлия. Она была населена наследниками римских и италийских колонистов и галльскими племенами, ведущие семьи которых в культурном отношении теперь были очень близки к Риму. Права гражданства, дарованные после Союзнической войны, прекращались на линии реки По, и общины, жившие на севере, обладали лишь латинским статусом. Это вызывало глубокое возмущение, особенно у богатых и могущественных людей, много выигрывавших от полного римского гражданства. Цезарь поощрял эти чувства ради получения голосов будущих состоятельных граждан. Есть предположение, что его агитация даже поставила Транспаданскую Галлию на грань мятежа, который удалось предотвратить лишь случайно, благодаря стоявшим поблизости легионам, но оно выглядит крайне маловероятным. Скорее всего это позднейшая выдумка, основанная на предположении, что Цезарь всегда замышлял государственный переворот. Человек, отказавшийся присоединиться к Лепиду и Серторию, едва ли захотел бы поднять собственный бунт. На этом этапе карьеры Цезаря для него просто не было необходимости идти на такой риск [23].

По возвращении в Рим Цезарь прежде всего занялся своими семейными делами и снова женился. Его супругой стала Помпея, внучка Суллы по материнской стороне. По отцовской стороне она была внучкой Квинта Помпея, консула, избранного вместе с Суллой в 88 г. до н. э. Таким образом, несмотря на открытую демонстрацию связи с Марием и поддержку законов, нацеленных на отмену реформ Суллы, было бы слишком большим упрощением рассматривать Цезаря как непреклонного марианца — противника Суллы. В римской политике редко встречались такие непримиримые противоречия, даже когда бушевала очередная гражданская война. Сенаторы почти неизменно выбирали супруг, принимая во внимание полезные связи, которые они могли приобрести в результате брачного союза. Мы слишком мало знаем о родственниках Помпея, чтобы понять, какими именно побуждениями руководствовался Цезарь в своем выборе; паутина взаимосвязей между аристократическими семействами была крайне сложной и запутанной. В отличие от его брака с Корнелией, этот не сопровождался церемонией confarreateo. Многое известно о ритуалах, связанных с традиционными римскими браками, хотя мы не знаем, все ли они были представлены на свадьбе Цезаря в 67 г. до н. э. Свадьба сопровождалась жертвоприношениями и толкованием знамений. Невесте традиционно полагалось носить оранжевые сандалии и домотканое платье с поясом, завязанным сложным «геркулесовым» узлом, который развязывали перед первой брачной ночью. Если Помпея следовала обычным установлениям, она должна была уложить свои волосы в шесть косичек и покрыть голову ярко-оранжевой вуалью (flammeum) — напоминанием о Корнелии, которая носила такую же вуаль каждый раз, когда она выходила из дома, если Цезарь действительно носил сан Flamen Dialis. Во главе факельной процессии она должна была пройти от своего дома к дому жениха, где ждал последний. По прибытии дверные столбы дома украшались деревянными филенками и помазывались растительным маслом или животным жиром. Затем невесту переносили через порог — обычай, восходивший к похищению сабинянок, когда первые римляне могли находить себе жен, лишь похищая дочерей из соседнего племени. Таким образом, первые римские невесты вступали в новые дома не по своей воле. Этот ритуал — хотя знание о его предполагаемом происхождении давно изгладилось из народной памяти — сохранился до наших дней, но римский обычай отличался в том смысле, что новобрачную переносили через порог слуги невесты, а не ее жених.

Помощник жениха ожидал с факелом и сосудом, наполненным водой, символизировавшим готовность обеспечить невесту самыми необходимыми в жизни вещами. Формальное скрепление брачных уз редко превращалось в длительную церемонию. Традиционная формула была очень простой. Невеста объявляла: «Где ты, Гай, я буду Гайей» (Ubi tu Caius, ego Caia); мужская и женская форма одного имени символизировала соединение двух людей. Символическое, богато украшенное брачное ложе стояло в прихожей дома, хотя супруги, естественно, не занимали его, а со временем удалялись в свою спальню. Некоторые греки верили, что римский жених гасил все огни в доме, чтобы комната была погружена в полную темноту, когда он соединялся со своей женой на брачном ложе. Предполагалось, что это знак уважения к почтенной женщине, чтобы она не выглядела проституткой, которую желают лишь ради сексуального удовольствия. Вполне может быть, что это вымысел, придуманный греками о римлянах. На следующее утро новобрачная впервые приносила жертву домашним богам (лары и пенаты) своего нового дома. Она со своим мужем также развлекала гостей на специальном празднестве [24].

Помпея состояла лишь в отдаленном родстве с Помпеем Великим, и между двумя ветвями этой семьи было мало любви, поэтому брак Цезаря не давал ему тесной связи с величайшим и наиболее популярным римским полководцем того времени. Первые два года после ухода с должности консула Помпей казался довольным, хотя в сенате он не совершил ничего примечательного. К 67 г. до н. э. ему явно не хватало всенародного обожания, принесенного громкими победами, и он начал политические маневры в надежде получить новое назначение. Его блестящая карьера требовала, чтобы он получил в управление не обычную провинцию, а нечто гораздо более грандиозное. Пираты продолжали чинить разбой в Средиземноморье, и трибун по имени Авл Габиний выдвинул законопроект с предложением об учреждении специального командного поста, чтобы раз и навсегда покончить с этой проблемой. Подобное предложение не было беспрецедентным, поскольку сенат уже направлял Марка Антония, одного из консулов 74 г. до н. э. — отца знаменитого Марка Антония, полководца Цезаря, — на борьбу с пиратами. Однако он не добился успеха, потерпел серьезное поражение в 72 г. до н. э. и вскоре умер. Ситуация продолжала ухудшаться, угрожая поставкам зерна в Италию. Но если предложение Габиния не отличалось новизной, он предлагал чрезвычайно радикальные меры, наделявшие нового полководца командованием над большим войском и флотом, а также правом imperium, которое распространялось на Средиземное море и на расстояние 50 миль от побережья в глубь материка. Его власть была равна власти всех губернаторов, чьи провинции включали прибрежные земли в этом регионе. Хотя в своем первоначальном предложении Габиний избежал прямого упоминания имени Помпея, всем было ясно, что это самый очевидный и фактически единственный выбор. Многие ведущие сенаторы воспротивились, утверждая, что в свободной Республике нельзя отдавать так много власти одному человеку. По инерции многие в сенате предпочли законсервировать серьезную проблему, вместо того чтобы позволить кому-то удостоиться почестей за ее решение [25].

Говорят, что Цезарь был единственным сенатором, произнесшим речь в пользу законопроекта, в то время как трибун пытался убедить толпу, собравшуюся на форуме, оказать ему такую же поддержку. Когда был отдан приказ о заседании народного собрания, люди с энтузиазмом выполнили его и приняли законопроект. Мы не можем утверждать, что ни один другой сенатор не поддержал его, но Цезарь, судя по всему, был одним из наиболее энергичных сторонников. Как и в прошлом, он не упускал случая связать свое имя с популярными мероприятиями, а его собственный опыт общения с пиратами давал ему ясное понимание того, какую угрозу они представляют. После принятия закона цена на зерно в Риме сразу же снизилась; таким образом рынок выразил свою уверенность в окончательной победе Помпея. Многие видные сенаторы оказались готовы посодействовать ему, так что 24 легата, или «старших подчиненных», положенных ему по закону, были известными и заслуженными людьми, что само по себе подразумевает — Цезарь был не одинок в своей поддержке Габиния. Вера в Помпея оказалась вполне оправданной, и он превосходно справился с проблемой. Помпей разделил Средиземное море на секторы к западу от Италии и очистил воды от пиратов за несколько недель. Понадобилось лишь немногим больше времени, чтобы разгромить пиратские логова в восточной части Средиземноморья. Одной из причин такого стремительного успеха была готовность Помпея принять капитуляцию пиратов и их семей, поселить их на хорошей пахотной земле и создать новые общины, которые могли обеспечивать себя всем необходимым, не прибегая к насилию. Помпей снова стал любимым героем Римской республики, хотя мелочность его характера проявилась снова, когда он попытался лишить проконсула и губернатора Сицилии заслуженной чести за разгром пиратов на этом острове. Успех Помпея лишь сильнее разжег его жажду новой славы [26].

В 66 г. до н. э. другой трибун, по имени Гай Манлий, воспользовавшись полномочиями, возвращенными трибунам Помпеем и Крассом, представил народному собранию еще одно предложение. С 74 г. до н. э. командование в вялотекущем конфликте с Митридатом возглавлял Луций Лициний Лукулл. Как уже упоминалось, считается, что он обеспечил себе этот пост благодаря содействию куртизанки Преции. Лукулл был одним из сторонников Суллы и, вероятно, единственным сенатором, оставшимся рядом с ним, когда тот впервые пошел на Рим в 88 г. до н. э. Лукулл был смелым и опытным полководцем, но его тактические и стратегические навыки не подкреплялись такими же лидерскими качествами в политике. Во время своих кампаний Лукулл одерживал победу за победой над Митридатом и его союзником армянским царем Тиграном. Тем не менее он не пользовался любовью воинов, как Марий, Сулла и Помпей. Хуже того, он держал под пристальным надзором деятельность римских торговцев и сборщиков налогов в Азии. Это вызывало ропот и возмущение влиятельных групп, которые привыкли обирать население провинций. Лукулл старался избежать враждебности местных жителей из опасения, что они могут увидеть в Митридате потенциального освободителя от римского гнета. Но для многих богатых торговцев прибыли перевешивали любые политические соображения, и начиная с 69 г. до н. э. полномочия Лукулла неуклонно урезывались по мере того, как у него забирали отдельные регионы и передавали под управление других наместников. Его силы таяли. Большая часть территорий, завоеванных в ходе предыдущей войны, была утрачена, и окончательная победа казалась все более отдаленной. В таких обстоятельствах идея отправки Помпея, который возглавит командование и раз и навсегда разрешит все проблемы, казалась очень привлекательной. Цезарь снова поддержал это предложение, и оно вскоре было принято. Помпей сменил Лукулла и опять создал впечатление, что прибыл в последнюю минуту, чтобы присвоить себе заслуги за победу в войне, которая практически уже была выиграна до него [27].

Маловероятно, что поддержка, оказанная Цезарем законопроектам в пользу Помпея в 67 и 66 гг. до н. э., оказала значительное влияние на итог голосования по этим вопросам. Важно напомнить, что на этом этапе своей жизни Цезарь еще не играл значительной политической роли. Его послужной список свидетельствовал о разнообразных талантах и позволял надеяться на неплохую карьеру, но в этом не было ничего необычного. Поддержка двух законопроектов (Lex Gabinia и Lex Manilla) едва ли могла обеспечить ему глубокую благодарность Помпея, но она была заметной, а многие ведущие сенаторы выступали против них, как в сенате, так и на форуме. Цезарь ухватился за возможность связать свое имя с успехами Помпея в расчете на то, что некоторая часть славы последнего достанется и ему. Еще более важным было то обстоятельство, что он высказал мнение, поддерживаемое широкими кругами граждан, включая многих всадников и других преуспевающих римлян, чьи голоса многое значили в народных собраниях. Предлагать заведомо популярные законы и значило быть popularis. Хотя в позднейших исследованиях этот термин часто определяется как политическая партия или группировка, на самом деле это был не более чем политический прием, опиравшийся на завоевание народной поддержки. Гракхи были populares, а также Сатурнин, Сульпиций и временами Марий. Хотя они поднимали сходные вопросы, эти люди не имели четко определенных общих концепций. Цезарь с самого начала своей карьеры склонялся к пути popularis, но это не означало, что он объединялся со всеми, кто шел этим путем, как делали многие. Политика по сути оставалась индивидуальной борьбой, так как все соперничали друг с другом. Дело было не в завоевании народного признания, а в том, чтобы завоевать его больше всех остальных [28].

Другим способом привлечения электората для Цезаря были огромные расходы. Его назначили куратором Аппиевой дороги, и он потратил много личных средств на оплату дорожных работ и ремонт придорожных сооружений. Теоретически эти деньги могли окупиться с лихвой, поскольку Аппиева дорога оставалась одной из самых главных дорог, ведущих в Рим, и избиратели, прибывающие в город по этому маршруту, получали хорошее напоминание о том, что Цезарь сделал для них. Готовность тратить собственные средства на благо сограждан несомненно способствовала его избранию на пост эдила в 65 г. до н. э. Ежегодно избирались четыре эдила, но два поста принадлежали исключительно плебеям и потому были недоступны для патрициев, таких как Цезарь. Эдил, который мог быть либо патрицием, либо плебеем, имел право на официальное кресло магистрата, подобно преторам и консулам. Сулла не сделал пост эдила обязательной ступенью общественной карьеры для человека, желающего занять более высокий пост, но установил минимальный возраст для его обладателей — 37 лет. Цезарю было лишь 35 лет, когда он стал эдилом, и вполне вероятно, что он получил особое разрешение от сената, позволившее ему занять пост на два года раньше обычного. Такие особые услуги были сравнительно распространенными; в 67 г. один трибун даже издал закон, запрещавший сенату оказывать их в отсутствие кворума (200 сенаторов). Влияние семьи матери Цезаря и его собственные заслуги как обладателя corona civica и понтифика, вероятно, объясняют такую поблажку [29].

Эдилы почти исключительно занимались благоустройством самого Рима: они следили за содержанием храмов, чистотой и ремонтом дорог, акведуков и канализационных стоков, контролировали поставки зерна, рынки и даже бордели Вечного города. Иногда они выступали в роли третейских судей, но одним из главных достоинств этого поста для честолюбивого политика была ответственность за проведение праздников и публичных развлечений. Два эдила несли особую ответственность за семидневные игры и празднества в честь богини-матери Кибелы в апреле (Ludi Megalenses) и «римские игры» (Ludi Romani), пятнадцатидневное празднество, проходившее в сентябре. Хотя казна выдавала магистратам средства на покрытие расходов, у эдилов уже давно было принято дополнять их своими личными деньгами. Каждый роскошный спектакль, поставленный эдилом, желающим сделать себе имя, устанавливал новую планку для его преемников. Цезарь занялся подготовкой к игрищам со всем энтузиазмом прирожденного «шоумена» и решимостью идти на любые издержки. Большая часть его личной коллекции произведений искусства была выставлена на форуме и в базиликах вокруг него, а также во временных колоннадах, воздвигнутых для этой цели. В то время в Риме еще не существовало монументальных театров, привычных для эллинистических городов, поэтому было необходимо обустроить сидячие места и временную сцену. Другой эдил, Марк Кальпурний Бибул, оказал ему материальное содействие, но жаловался, что все почести доставались его коллеге, хотя они совместно вкладывали средства в организацию боев диких зверей и драматических постановок. Он якобы сказал, что это очень напоминает храм Кастора и Поллукса, небесных близнецов, который в народе неизменно называли «храмом Кастора» для краткости. Точно так же люди всегда говорили только о Цезаре, а не о Цезаре и Бибуле[33] [30].

Цезарь решил устроить гладиаторские бои в честь своего отца, умершего около 20 лет назад. Эти бои вели свое происхождение от погребальных обрядов. Сначала они были частными семейными мероприятиями, но ближе к концу III века до н. э. стали общественными представлениями, все более значительными по своей помпезности и масштабу. Традиция проведения таких боев только в память о смерти члена семьи продолжалась до времен Цезаря по контрасту с поединками между дикими животными, которые могли быть представлены в целом ряде празднеств. Впрочем, старинная традиция была лишь немногим более чем предлогом для этой жестокой забавы, которая приобрела огромную популярность в Риме и по всей Италии. Со стороны Цезаря было довольно странно объявлять погребальные игрища после стольких лет после смерти отца. Но размах его планов был беспрецедентным. Он стал собирать такое количество гладиаторов из школ по всей Италии, что сенаторы забеспокоились. Восстание Спартака еще не успело изгладиться из памяти, и существовали опасения по поводу того, что может сделать честолюбивый человек, подобный Цезарю, собрав в Риме так много вооруженных головорезов под своим командованием. Возможно, другие сенаторы противились проведению столь роскошных представлений, которые избалуют зрителей и сделают более накладным и затруднительным проведение гладиаторских боев в будущем. В результате был принят закон, ограничивавший количество гладиаторов, которые могли участвовать в поединках, устроенных одним человеком. Тем не менее наши источники сообщают, что на играх Цезаря появилось 320 пар гладиаторов, облаченных в красочные посеребренные доспехи. Не менее роскошное оружие и доспехи имелись и у гладиаторов, бившихся с дикими зверями на представлениях, устроенных совместно с Бибулом [31].

Во время своего пребывания на посту эдила Цезарь потратил большую часть своих личных средств. Римляне обожали бесплатные игры и представления. Им были не по душе любые намеки на скупость со стороны устроителей игр, и они могли припомнить это, когда будут голосовать за того или иного кандидата, но могли и с благодарностью вспомнить о человеке, устроившем действительно впечатляющее зрелище. Впрочем, дело было не только в деньгах, потраченных на представления, так как даже самые пышные игры иногда с треском проваливались, если не были хорошо подготовлены. Цезарь проявлял большой вкус во всем, что он делал, и его игры пользовались огромным успехом. С его точки зрения, средства, потраченные на достижение такого результата, не пропали впустую. Деньги принадлежали ему лично лишь в том смысле, что он брал их взаймы. По свидетельству Цезаря, еще до своего избрания на первую должность он имел долгов более чем на 1300 талантов, т. е. более чем на 31 000 000 сестерциев в римской валюте (для большей ясности упомянем, что минимальные имущественные требования для членов всаднического сословия в то время составляли примерно 400 000 сестерциев). Эта головокружительная сумма значительно возросла из-за расходов в качестве эдила и куратора Аппиевой дороги. Цезарь делал ставку на свое блестящее политическое будущее, которое должно было покрыть все долги. Его кредиторы шли на такой же риск, но, вероятно, были уверены в окончательном успехе Цезаря. Большая часть этих денег скорее всего была одолжена у Красса. Цезарь был не единственным перспективным сенатором, которого он финансировал таким образом, но едва ли он давал другим такую же возможность снова и снова брать взаймы [32].

На этом этапе своей карьеры Цезарь совершил еще один широкий жест. Где-то в середине года, скорее всего перед одними из игрищ, он приказал снова выставить на форуме трофеи Мария в честь его победы над кимврами и тевтонами. Сулла приказал убрать и, вероятно, уничтожить их, поэтому Цезарь мог сделать только копии. Как и на похоронах Юлии, этот жест был хорошо принят большинством римлян. Люди до сих пор помнили страх перед северными варварами, вторгавшимися в Италию и грабившими города. Марий спас Рим от этой участи, и этот подвиг считался достойным празднества. Одним исключением был Квинт Лутаций Катул, консул 78 г. и понтифик, как и Цезарь. Его отец был консулом вместе с Марием в 102 г. до н. э. и проконсулом в 101 г.; он был глубоко возмущен тем, что народный герой получил большую часть почестей за их совместные успехи. Его сын теперь был, вероятно, самым уважаемым членом сената, хотя формально и не являлся princeps senatus — человеком, чье имя фигурировало первым в списке сенаторов. Почести, оказанные Марию, умалили славу семьи Катулов. Он негодовал по этому поводу, но если истории не лгут, он также стал побаиваться Цезаря как слишком бойкого и потенциально опасного политика. В сенате Катул объявил: Ты больше не подтачиваешь основы Республики, Цезарь, — теперь ты начинаешь прямую атаку на нее». Несмотря на авторитет старшего по возрасту государственного деятеля, Цезарь ответил речью, прозвучавшей очень логично и убедившей большинство сенаторов в его невиновности. Вероятно, они были правы, так как его карьера до сих пор во многих отношениях шла по проторенному пути. Но в воздухе уже ощущались новые веяния [33].