XI «ХРАБРЕЙШИЙ ИЗ ГАЛЛЬСКИХ НАРОДОВ»: БЕЛГИ, 57 ГОД ДО Н. Э.

«К ним нет никакого доступа купцам; они категорически воспрещают ввоз вина и других предметов роскоши, так как полагают, что это изнеживает душу и ослабляет храбрость».

Цезарь [1]

«Народ, который теперь называют галлами и галатами, кровожаден и любит войну... хотя в остальном они не так простодушны... Если же они все собираются вместе для битвы, открыто и безоглядно, то могут стать легкой добычей для того, кто хочет победить их с помощью стратагемы...»

Страбон, начало I века н. э. [2]

Зимой 58—57 г. до н. э. Цезарь собрал еще два легиона, Тринадцатый и Четырнадцатый. Он снова действовал по собственной инициативе и оплатил содержание и оснащение войск из средств, которыми распоряжался в качестве губернатора. Таким образом, за один год он удвоил численность армии в своей провинции. Центурионы из опытных легионов получили повышение и были переведены в новые подразделения. С военной точки зрения это был разумный шаг, обеспечивший новобранцев поддержкой опытных ветеранов; впоследствии Цезарь не раз поступал сходным образом. Переводы создавали вакансии в старых легионах, которые заполнялись за счет повышений или назначения новых людей со стороны. В «Записках» выдающееся мужество всегда приводится как главная причина для повышения или награждения центурионов. По свидетельству Светония, Цезарь заботился не о «нравах или богатстве своих людей, но только об их храбрости». Его трибуны и префекты, многие из которых были назначены по рекомендации или в виде услуги, доказали свою непригодность предыдущим летом. Мы не знаем, привел ли неприятный инцидент при Весонтионе к каким-либо отставкам. Центурионы Цезаря имели веские основания полагать, что их всегда будут вознаграждать по достоинству. Цезарь всячески поощрял их и заучивал имена центурионов точно так же, как он и другие сенаторы некогда заучивали имена многих горожан, чтобы приветствовать прохожих на форуме. Связь между проконсулом и офицерами имела глубоко личный оттенок. Центурионы находились на передовой и несли самые тяжелые потери. Это, наряду с продолжающимся расширением армии Цезаря, гарантировало наличие свободных постов, открытых для храбрых младших командиров. В конце Галльской войны подавляющее большинство центурионов были обязаны своим первоначальным назначением или производством на старшие должности самому Цезарю. Это была важная часть процесса, благодаря которому его легионы стали не просто армией в провинции, которой ему выпало управлять, но личной армией Цезаря [3].

Зимние месяцы также предназначались для военной подготовки. Цезарь не был поборником старинных римских традиций, порождавших суровых командиров, которые бичевали и казнили солдат ради насаждения строгой дисциплины. Он редко пользовался телесными наказаниями и считал тяжкими преступлениями лишь дезертирство и мятеж. В спокойное время и не на боевом посту его солдатам дозволялись значительные вольности. Цезарь однажды сказал, что его солдаты должны сражаться так же хорошо, даже если от них «разит духами». Марий возглавлял свои армии сходным образом, и Цезарь мог намеренно подражать своему знаменитому родственнику. Однако, несмотря на их благодушие в мирное время, и Марий, и Цезарь поддерживали высокую дисциплину в своих легионах во время военных действий. В этом отношении Цезарь соответствовал аристократическому идеалу командующего, так как считалось, что все лучшие полководцы должны тщательно готовить свои армии к бою усердными тренировками. По свидетельству Светония, «не всегда и не везде он держал их в строгости, а только при близости неприятеля; но тогда уже требовал от них самого беспрекословного повиновения и порядка, не предупреждал ни о походе, ни о сражении и держал в постоянной напряженной готовности внезапно выступить куда угодно. Часто он выводил их даже без надобности, особенно в дождь и в праздники, а нередко, отдав приказ не терять его из виду, он скрывался из лагеря днем или ночью и пускался в далекие прогулки, чтобы утомить отстававших от него солдат» [4].

Его личный пример имел решающее значение для дисциплины и боевого духа солдат. Цезарь возглавлял колонну в учебных походах и на марше, иногда верхом, но чаще пешком, вместе с рядовыми легионерами. Этот жест показывал, что он не ожидает от них ничего, чего не смог бы сделать сам. Согласно Плутарху:

«Солдат поражало, как он переносил лишения, которые, казалось, превосходили его физические силы, ибо он был слабого телосложения, с белой и нежной кожей, страдал головными болями и падучей... Однако он не использовал свою болезненность как предлог для изнеженной жизни, но, сделав средством исцеления военную службу, старался беспрестанными переходами, постоянным пребыванием под открытым небом и лишениями победить свою слабость и укрепить тело. Спал он большей частью на повозке или на носилках, чтобы использовать для дела и часы отдыха. Днем он объезжал города, караульные отряды и крепости, причем рядом с ним сидел раб, умевший записывать за ним, а позади стоял один воин с мечом» [5].

Обращаясь к своим войскам, Цезарь неизменно говорил «товарищи» (commilitones), а не «люди» или «солдаты». Для него все они были римскими гражданами, служившими Республике и сражавшимися с ее врагами. При этом они покрывали себя славой и добывали трофеи, которыми он делился с ними самым щедрым образом. Они уже одержали две больших победы. Постепенно между полководцем, его командирами и солдатами росло взаимное доверие, и они начинали полагаться друг на друга. Личные заслуги тоже всячески поощрялись наряду с гордостью за свое подразделение. Почетное оружие, иногда с серебряными или золотыми накладками, служило наградой за доблесть и было знаком особого расположения. Римская военная система всегда была направлена на поощрение храбрости солдат, но в легионах Цезаря эта концепция была доведена почти до идеала [6].

Цезарь провел большую часть зимы к югу от Альп, поэтому военной подготовкой войск занимались главным образом легаты, трибуны и центурионы. В прошлом он отстаивал права жителей Цизальпийской Галлии и во время своего губернаторского срока прилагал все усилия, чтобы заручиться поддержкой местного населения, особенно знати. В его штабе служило довольно много выходцев из Галлии, в том числе аристократов из племен, населявших Трансальпийскую провинцию. Помимо Валерия Прокилла, сыгравшего видную роль в первых двух кампаниях, в «Записках» упоминаются и другие видные римляне. Отец галльского историка Помпея Трога тоже служил в штабе Цезаря и переводил некоторые его письма. Цезарь не упоминает о нем, и возможно, он был лишь одним из многочисленных помощников, помогавших разбирать обширную корреспонденцию проконсула. Говорят, что, даже сидя в седле или направляясь на смотр войск, Цезарь мог диктовать двум секретарям одновременно. Письма отправлялись влиятельным лицам в Риме и во многих случаях подкреплялись личными визитами представителя Цезаря Бальба. В обратную сторону тоже шел поток писем, и Плутарх сообщает, что с самого начала многие отправлялись на север, чтобы просить Цезаря об услуге, в том числе о назначениях в его штаб. Цезарь, пользовавшийся любой возможностью приумножить число обязанных ему людей, почти всегда удовлетворял такие просьбы. Однако, по всей видимости, к нему обращались главным образом неудачники или малозначительные лица, не имевшие хороших связей [7].

Цезарь не чурался и светской жизни в кругу местной знати, многие из которой получили гражданство не более одного-двух поколений назад. По свидетельству Светония, он регулярно накрывал два обеденных зала, один для своих командиров и членов штаба, а другой для гражданских. Однажды в Медиолане (современный Милан) он обедал в доме некоего Валерия Метона, и к столу подали спаржу, случайно приправленную горькой миррой вместо обычного оливкового масла. Цезарь ел без замечаний, не меняя выражения лица, и упрекнул своих спутников за громкие жалобы. Будучи патрицием, принадлежавшим к одному из старейших семейств Рима, он был желанным гостем и интересным собеседником. Нам неизвестно, могли ли местные аристократы вести с ним остроумные беседы на равных, часто на философские или литературные темы, чрезвычайно популярные среди римской элиты. Но даже если они не соответствовали уровню изощренных римских острословов, ярко выраженные литературные интересы многих из военачальников, без сомнения, обеспечивали Цезаря темами для таких разговоров. Цезарь находился в дружеских отношениях с отцом поэта Катулла, чьи предки происходили из долины По. Его сын отправился в Рим, но после нескольких шагов по карьерной лестнице забросил дела и посвятил себя стихосложению. Он написал много стихов о любви, но в других его произведениях содержались резкие выпады в адрес известных людей того времени, включая Катона и Цезаря. В одном из них он назвал Цезаря «алчным и бесстыдным игроком», а в другом сделал еще более далеко идущий вывод, обвинив Цезаря в гомосексуальной связи с одним из его префектов по имени Мамурра [8]:

В чудной дружбе два подлых негодяя —

Кот Мамурра и с ним похабник Цезарь... [9]

Цезарь пришел в ярость, но не разорвал дружбу с отцом поэта, а когда сам Катулл принес извинения, сразу же пригласил его на обед [10].

На самом деле никто не верил, что Цезарь и Мамурра были любовниками, но последний явно не пользовался уважением в Риме и навлек на себя обличительные нападки Катулла в других стихотворениях. После истории о близости с Никомедом Цезарь чувствительно относился к любым подобным намекам. С другой стороны, слухи о том, что проконсул продолжал обхаживать женщин во время своего пребывания в Галлии, пользовались широким распространением и были вполне обоснованными. Спустя годы во время триумфа Цезаря легионеры пели о том, как он проматывает на галльских женщин деньги, позаимствованные в Риме. В повествовании Тацита о мятеже на Рейне в 70 г. н. э. мы узнаем о галльском аристократе, который утверждал, что ведет свой род от Цезаря. Последний якобы взял в любовницы его прабабушку во время одной из кампаний в Галлии. Неизвестно, кем были любовницы Цезаря в те годы, но вероятно, большинство из них происходили из аристократических галльских родов [11].

БЕЛГИ

Оставив свою армию на зимних квартирах в земле секванов, Цезарь явно показал всем, что не намерен ограничиваться лишь эпизодическим вмешательством в дела Галлии. Даже он сам признает, что это вызвало волнения среди некоторых вождей, задававшихся вопросом, на пользу ли им пошло изгнание Ариовиста, если теперь они попадут под власть римского проконсула. Зимой Цезарю сообщили, что белги, жившие в северной Галлии, недовольны больше других и готовят «заговор» против Рима. Белги полагали, что когда римляне установят контроль над кельтской центральной Галлией (т. е. «умиротворят» ее, если пользоваться терминологией «Записок» Цезаря), то вскоре легионы двинутся против них. В свете последующих событий их тревога была обоснованной, поскольку Цезарь собирался поступить именно таким образом. Выдворив из Трансальпийской Галлии сначала гельветов, а потом Ариовиста, он показал, что Рим готов к вооруженному вмешательству, дабы поддержать своих союзников. В прошлом римская провинция поддерживала дружественные отношения с народами, населявшими приграничные земли. Цезарь решил расширить сферу влияния Рима дальше на север под предлогом необходимости воспрепятствовать проникновению в этот регион сильных племен, которые в будущем могли угрожать безопасности провинции. Такие мотивы были совершенно оправданными для римского губернатора, и Цезарь не нарушал бытующих представлений о том, как должен себя вести один из высших магистратов Римской республики. Помпей поступал сходным образом на Востоке, и его кампании, как и кампании Цезаря, отличались от действий многих предыдущих римских полководцев лишь по своему масштабу. В «Записках» Цезарь утверждает, что белги собирались нанести упреждающий удар по римской провинции. В свою очередь, он поступил точно так же. По меркам того времени действия обеих сторон были вполне разумными и оправданными [12].

Цезарь пользуется термином «белги», или «белгии», как обобщенным названием всех народов, живущих к северу от кельтских племен. Этот регион был гораздо обширнее современной Бельгии и включал не только часть Голландии, но и большую часть северной Франции. «Настоящими» белгами были племена, жившие в районе современного Па-де-Кале и верхней Нормандии. Цезарь считал всех белгов галлами, но также утверждал, что многие из них ведут свой род от германских поселенцев. Как мы уже убедились, различие между галлами и германцами не всегда было таким четким, как предполагают античные авторы. В конце I века н. э. историк Тацит тоже полагал, что племена нервиев и треверов имеют германское происхождение. Возможно, упоминание Цезаря о связи между белгами и германцами предназначалось для того, чтобы выставить их более чуждыми для римлян, чем галлы, и, следовательно, более заслуживающими римского «умиротворения». По свидетельству Цезаря, представители одного племени хвалились тем, что они были единственными, кто смог противостоять натиску кимвров и тевтонов, в то время как вожди другого племени объявляли себя наследниками этих непримиримых врагов Рима. Белги были более воинственными, чем кельтские племена, отчасти потому, что они находились вне сферы римского влияния[63]. Античные авторы полагали, что доступ к благам цивилизации смягчает нравы людей, в то время как простая и безыскусная жизнь способствует сохранению природного мужества и добродетели. Археологические исследования подтверждают, что римское вино пользовалось гораздо меньшим распространением в северной Галлии, чем среди народов, проживавших ближе к торговым маршрутам. Нервии запретили импорт любых иноземных товаров на своей территории, но в других местах племенная аристократия оценила вино, и обладание им даже в небольших количествах служило подтверждением высокого статуса. Нам меньше известно об укрепленных поселениях в северной Галлии, чем о кельтских городах, но в целом они имели меньшие размеры и менее плотную застройку[64]. Некоторые племена до сих пор имели царей, обладавших единоличной властью, хотя в других племенах более важное значение имели племенные советы. Утверждалось, что около тридцати лет назад один монарх распространил свою власть на большую часть региона, а также на прибрежные территории Британии [13].

Такого политического союза под властью одного сильного лидера больше не существовало, но племена белгов были готовы к объединению перед лицом римской угрозы. Зимой они обменялись заложниками и согласовали устройство войска, где каждое племя обязалось выставить определенное количество воинов. Главнокомандующим этой армией был назначен Гальба (?), царь суэссионов, — не по праву силы, а потому что другие вожди признавали его воинские способности. Цезарь приступил к сосредоточению своих войск еще до начала летнего сезона и отправил два новых легиона под командованием легата Квинта Педия для присоединения к основной армии. Сам проконсул остался в Цизальпийской Галлии и отправился на север, чтобы возглавить армию лишь поздней весной, когда можно будет обеспечить животных достаточным количеством фуража. Он сразу же обратился к союзным племенам с просьбой сообщить ему о событиях в северной Галлии и получил сообщение о подготовительных мероприятиях белгов. Римская армия выступила на север; по своему обыкновению, проконсул шел форсированным маршем, поэтому через две недели римляне приблизились к территории ремов, первого из племен, считавшегося белгским, а не кельтским. Оттуда прибыли послы, заверившие его в дружеских чувствах к Риму и сразу же согласившиеся на требования Цезаря выдать заложников и обеспечить поставки зерна. Он спросил о вероятной численности противника и получил подробный список отрядов по племенам. Белловаки пообещали выставить 60 000 воинов, суэссионы и нервии по 50 000, морины 25 000, адуатуки 19 000, атребаты 15 000, амбианы и колеты по 10 000, а остальные шесть племен в целом собирались выставить 50 000 воинов, что в целом дает 289 000 человек. В своих «Записках» Цезарь тщательно воспроизводит эти цифры, полученные от ремов, но не сообщает о своем мнении относительно правдивости подобной оценки. Из дальнейшего повествования явствует, что объединенная армия действительно была очень большой и довольно неповоротливой. В любом случае белги превосходили по численности римскую армию. Впрочем, сам Цезарь обеспечил невозможность полного объединения белгов, договорившись с Дивитиаком о том, чтобы эдуи напали на белловаков и заставили их оборонять собственные земли [14].

Ремы были тесно связаны с суэссионами: они следовали тем же законам и обычаям и иногда избирали одних и тех же вождей. Трудно понять, была ли их готовность присоединиться к римлянам вынужденным признанием собственного бессилия перед Цезарем или же следствием страха и соперничества с другими племенами. Несомненно, ремы были первой мишенью коалиции белгских племен, чья армия подступила к Бибракту, одному из главных городов ремов. Цезарь переправился через реку Аскон, расположенную на границе племенных земель, и встал лагерем на дальнем берегу. Он оставил на другом берегу шесть когорт под командованием легата Сабина для строительства форта, защищающего мост через реку. Бибракт находился примерно в восьми милях, и его «комендант» — один из вождей, возглавивших посольство к Цезарю, — послал гонца с известием, что он не сможет долго продержаться, если ему не пришлют помощь. Проконсул воспользовался его гонцами в качестве проводников и послал легковооруженные отряды нумидийцев, критян и балеаров, которые проникли в город под покровом ночи. При штурме укрепленных поселений белги пользовались простым методом: тучи камней пращников и стрел лучников вынуждали защитников укрываться за стенами, в то время как другие воины приближались, держа щиты над головой, и делали подкоп. Опытные лучники и пращники, отправленные Цезарем, чрезвычайно затруднили эту задачу, и белгам пришлось отступить и удовлетвориться разграблением окрестных полей и деревень. Затем они выдвинулись навстречу Цезарю и встали лагерем в двух милях от римских позиций на другой стороне долины. По утверждению Цезаря, лагерные костры белгов занимали площадь около восьми квадратных миль [15].

В течение нескольких дней обе стороны следили друг за другом. Были отдельные конные стычки, по ходу которых Цезарь судил о воинских качествах нового противника и пришел к выводу, что его солдаты в большинстве случаев превосходят белгов. Его лагерь стоял на возвышенности, река Аскон протекала в тылу. На склоне впереди он развернул шесть самых опытных легионов и оставил два недавно сформированных легиона для охраны лагеря, что напоминало позицию, занятую перед битвой с гельветами. Не имея естественных препятствий для защиты флангов, легионеры прокопали два рва длиной примерно 130 метров с каждой стороны, идущие под прямыми углами к фронту. В конце каждого рва находилось небольшое укрепление, где были размещены легкие метательные орудия, или скорпионы, способные метать тяжелые стрелы с огромной силой и точностью на расстояние, значительно превышавшее возможности белгских лучников. Сулла однажды укрепил фланги своих позиций сходным образом против численно превосходящей вражеской армии. Белгам предстояло наступать вверх по пологому склону, чтобы потом фронтально атаковать римскую позицию. Положение белгов ухудшалось тем обстоятельством, что по долине между двумя позициями протекал ручей с сильно заболоченными берегами. Это препятствие было преодолимым, но замедляло атаку и нарушало боевой порядок. Маловероятно, что противник дал бы атакующим возможность остановиться и перестроиться, перед тем как продолжить наступление [16].

Цезарь занимал сильную позицию и был уверен в том, что сможет отразить самую мощную атаку. Однако воинство белгов как будто не собиралось бросаться навстречу своей судьбе и довольствовалось построением на дальней стороне долины, ожидая, что римляне пересекут заболоченную местность и сами нападут из невыгодного положения. Риск для командира, занимавшего очень сильную позицию, заключался в том, что если преимущества были очевидными, то противник не проявлял особого желания вступать в бой. Обе стороны выслали вперед свою конницу, и римским союзникам удалось добиться незначительного преимущества над белгскими всадниками, прежде чем Цезарь отозвал их. Когда он понял, что генеральное сражение не состоится, то приказал легионам вернуться в лагерь и отдохнуть. Белгские командиры, пришедшие к такому же выводу, послали часть армии для переправы через Аскон с целью либо захватить форт и отрезать римлян от линий снабжения, либо заняться опустошением земель ремов, новых союзников Цезаря. Аванпост у моста доложил об этой новой угрозе, и Цезарь лично возглавил атаку своей конницы. Нумидийцы и другие отряды вернулись на дальнюю сторону реки. Они успели захватить белгских воинов врасплох, когда лишь немногие из них переправились через реку. Последние были окружены и перебиты, а лучники и пращники обрушили град снарядов на других воинов, пытавшихся войти в воду. Понеся тяжелые потери, белги отступили.

Управление племенной армией во время длительных военных действий было чрезвычайно трудной задачей в первую очередь из-за плохо налаженного снабжения. Воины, а также их жены и слуги, часто сопровождавшие войско в походе, могли нести с собой лишь небольшой запас провианта. Летом можно было найти в окрестностях пищу для людей и фураж для животных, но запасы все равно были ограниченными и вскоре истощались, если армия долго оставалась на одном месте. Армия белгов в 57 г. до н. э. была очень большой, даже если относиться к приведенным цифрам с некоторой осторожностью, поэтому скоро она начала испытывать острую нехватку провианта. Штурм Бибракта окончился неудачей, как и попытка переправиться через реку и зайти в тыл римлянам. Цезарь показал, что готов сражаться лишь в том случае, если белги поставят себя в заведомо невыгодное положение. Несомненно, он объяснил своим воинам, что белги не пошли на штурм римской позиции, поскольку их устрашила мощь римлян. Гальба и другие вожди белгов точно так же могли уверять своих воинов, что отказ римлян спуститься с вершины и принять бой был доказательством их страха перед мощью объединенных племен. До сих пор кампания развивалась для них не слишком успешно, но они показали новому противнику свою многочисленность и уверенность в победе, и Цезарь не рискнул напасть на их главное войско. Возможно, Гальба и другие вожди полагали, что демонстрации силы будет достаточно для того, чтобы удержать римлян от вторжения. Демонстративные жесты имели важное значение в межплеменных конфликтах. Вместе с тем у белгов действительно заканчивались запасы провианта, и они не могли больше оставаться на одном месте. До них дошли слухи о наступлении эдуев на границе с белловаками в соответствии с договоренностью между Цезарем и Дивитиаком. На совете старейшин и военачальников белги приняли решение распустить армию и разойтись по домам: каждый контингент возвращался на свою землю, где людей и животных было легко прокормить. После того как были даны обязательства прийти на помощь любому племени, которое могло подвергнуться нападению Цезаря в предстоящие месяцы, огромная армия разделилась. Это разделение не имело упорядоченного характера — отдельные вожди и группы воинов укладывали свое имущество и уходили пол покровом темноты [17].

Римские аванпосты сообщили о беспорядочном отступлении армии белгов, но Цезарь заподозрил ловушку. Провал внезапной атаки на гельветов в прошлом году предостерегал его от ночных операций. На рассвете он выслал патрули, подтвердившие, что противник просто расходится без какой-либо серьезной попытки прикрыть свое отступление. Тогда Цезарь распорядился выслать, конницу под командованием Педия и Котты, а Лабиэн следовал за ними с тремя легионами, обеспечивая тесную поддержку. Они почти не встретили сопротивления, и множество белгских воинов было убито или попало в плен, спасаясь от преследования. Огромная армия рассеялась, и ей требовалось время, прежде чем племени снова смогли бы собраться. Цезарь приложил все силы, чтобы этого больше не произошло. На следующий день он выступил против суэссионов, чьи земли граничили с территорией ремов. После форсированного марша он достиг одного из их главных городов, Новиодуна (как и для большинства других белгских поселений, упомянутых Цезарем, его точное местоположение неизвестно, но возможно, он располагался неподалеку от современного Суассона). Прослышав о том, что в городе нет защитников, Цезарь сразу же повел армию на приступ. Защитники действительно были малочисленны, но римляне не имели лестниц и другого осадного снаряжения, поэтому атака закончилась безрезультатно. После этой неудачи Цезарь приказал легионерам разбить лагерь и приступить, к изготовлению подвижных галерей, осадных башен и мантелетов[65]. Город еще не находился в блокаде, и многие воины из pacceявшейся армии искали убежища за его стенами. Однако их боевой дух был уже сломлен, а вид римских осадных машин привел их в ужас. Суэссионы капитулировали, но смогли выторговать для себя благоприятные условия, поскольку ремы ходатайствовали за них. Они выдали заложников из знатных семей, включая двух сыновей царя Гальбы, и сдали большое количество оружия в знак преклонения перед мощью римлян [18].

Цезарь не замедлил развить свой успех и вскоре после капитуляции города вторгся в земли белловаков. Они тоже оказали слабое сопротивление и сдались на милость победителей. На этот раз за них ходатайствовал жрец Дивитиак из народа эдуев, говоривший о долгой дружбе между двумя племенами. Вина за недавнюю враждебность белловаков была возложена на нескольких вождей, рассматривавших союз эдуев с Римом как добровольное рабство. Эти люди бежали в Британию и больше не оказывали влияния на племенную политику. Цезарь с готовностью удовлетворил просьбу и принял капитуляцию на мягких условиях, хотя и потребовал выдать 600 заложников, что значительно превышало обычное количество. По-видимому, заложники были выданы большинством знатных семей суэссионов, и это гарантировало, что они не рискнут возобновить войну. В «Записках о Галльской войне» часто встречаются упоминания о заложниках, но Цезарь ни разу не говорит о том, что случилось с заложниками от племен, нарушивших мирный договор с ним. Казнь была обычным наказанием в таких случаях.

Разобравшись по отдельности с двумя могущественными племенами, Цезарь напал на более слабое племя амбианов, которые быстро капитулировали. Более одной трети объединенного воинства, собранного белгами в начале года, теперь было разгромлено, и обстоятельства складывались благоприятно для Цезаря. Однако на этом легкие победы закончились, и сопротивление вскоре усилилось [19].

БИТВА ПРИ САБИСЕ

Теперь Цезарь выступил на северо-запад против нервиев — самого большого племени, еще готового оказать сопротивление римлянам.

Через три дня римская колонна находилась примерно в десяти милях от реки Сабиса. Пленники из местных жителей рассказали, что армия противника ждет на другом берегу реки. К нервиям присоединились атребаты и веромандуи, а другое племя (агуатуки) спешило им на помощь. По оценкам ремов, нервии, агребаты и веромандуи выставили в общей сложности 75 000 воинов для союзной армии, собранной в начале лета. Как мы могли убедиться, надежность такой оценки весьма сомнительна: племена так или иначе были ослаблены предыдущими войнами, а многие воины еще не успели присоединиться к армии. Численность восьми легионов Цезаря, вероятно, колебалась от 30 000 до 40 000 человек, подкрепленных несколькими тысячами всадников и таким же количеством легковооруженных пехотинцев. По всей видимости, нервии и их союзники имели как минимум равное соотношение сил с Цезарем, а возможно, обладали значительным, хотя и не двукратным, численным преимуществом. Белги были полны решимости дать генеральное сражение и эвакуировали женщин, детей и стариков в болотистую местность, недоступную для армии. Они также обладали сведениями, тайно полученными от некоторых галлов и белгов, шедших вместе с Цезарем в качестве союзников или заложников. Осведомители сообщали, что на марше каждый легион Цезаря движется отдельно и охраняет собственный обоз. Это означало, что воинские контингенты были разделены на восемь главных частей, между которыми двигались неповоротливые повозки и вьючные животные, что затрудняло быстрое формирование боевого строя [20].

Такое построение делало римлян уязвимыми перед противником, и нервии тщательно выбрали свою позицию. Как обычно, точное место этой битвы остается неизвестным, но возможно, она произошла в нескольких милях от современного Мобежа. Белги хорошо представляли, где Цезарь будет переправляться через реку, а значит, он следовал по наезженному пути, используемому племенами для торговли и передвижения войск. По обе стороны от реки, глубина которой в это время года составляла лишь около одного метра, возвышались пологие холмы. На дальнем берегу долина была открыта примерно на 200 шагов, а дальше начинался густой лес, что позволяло воинам поджидать врага в засаде. На той стороне, откуда приближались римляне, местность была пересечена рядами высокой изгороди, специально воздвигнутой нервиями для того, чтобы воспрепятствовать конным вылазкам противника. Все эти приготовления содержали недвусмысленное послание для захватчиков: когда они пересекут эту черту, то столкнутся с сопротивлением племени, гордящегося своими военными победами.

Теперь они собирались устроить атаку по всему фронту, как только появится обоз, идущий за первым легионом [21].

Пленники, захваченные конными патрулями и разведчиками, двигавшимися перед основной армией, предупредили Цезаря, что попытка переправиться через реку столкнется с ожесточенным сопротивлением. В результате он изменил походный строй и назвал это новое расположение «обычным распорядком движения римского войска при угрозе нападения». Под прикрытием конницы и легковооруженной пехоты шесть опытных легионов двигались, не отягощенные обозом, который был собран в одну большую колонну и находился под охраной двух новых легионов, следовавших в тылу армии. В этот день Десятый легион находился впереди, а за ним следовали Девятый, Одиннадцатый, Восьмой, Двенадцатый и Седьмой. Группа центурионов, сопровождавшая конные патрули, имела задачу выбрать и разметить место для лагеря. Сооружение походного лагеря со рвом и земляным валом было стандартной процедурой для любой римской армии, находившейся на марше. Работы по обустройству лагеря занимали несколько часов, но результат гарантировал защиту от внезапного нападения. Поскольку лагерь строился по стандартному образцу, каждое подразделение всегда заранее знало свое место. Центурионы выбрали участок на холме, на ближнем берегу реки. Когда начала подходить главная армия, всадники и легковооруженные пехотинцы переправились на вражеский берег и выставили защитное охранение. Основная масса нервиев скрывалась среди деревьев, но немногочисленные отряды делали вылазки и вступали в мелкие стычки с римлянами. У нервиев было очень мало конницы, и вспомогательные войска легко удерживали занятую позицию, но старались не приближаться к границе леса. Прибывающие легионеры приступили к строительству лагеря. Они сложили свои заплечные мешки, шлемы, копья и щиты, но оставили доспехи, как это было принято во время земляных работ в виду вражеского войска. Каждый легат следил за работой легиона, находившегося под его командованием, так как по приказу Цезаря он должен был оставаться со своими солдатами до завершения строительства. Небольшие подразделения вооруженных легионеров были выставлены в качестве пикетов, но Цезарь фактически не предпринял усилий для защиты строителей от полномасштабной атаки.

В прошлом году Цезарь прикрывал строительство лагеря рядом с армией Ариовиста, развернув первую и вторую линии своих легионов в боевом порядке лицом к противнику, в то время как когорты третьей линии занимались земляными работами. Наполеон и многие другие авторитетные комментаторы оправданно критиковали его за то, что он не воспользовался сходной тактикой в данном случае. Цезарь уже знал, что противник сконцентрировался на другом берегу реки, и видел мелкие стычки между своими легковооруженными отрядами и конницей неприятеля. Нервии и их союзники находились поблизости, поэтому риск атаки был очень велик, но он счел ее маловероятной. День уже клонился к исходу, а враг до сих пор лишь тревожил его аванпосты. Несколько недель назад, когда он столкнулся с еще более крупной армией, противник отказался нападать на пересеченной местности, а река казалась надежной преградой. Если бы он оставил значительную часть армии при оружии, это замедлило бы строительство лагеря; в 58 г. до н. э. когорты третьей линии соорудили лагерь силами двух легионов, а не всей армии. Было ли это сознательным решением или просто ошибкой, вызванной благодушным настроением после легкой победы над тремя белгскими племенами, но Цезарь пошел на риск и не обеспечил защиту работающим легионам. Эта ошибка едва не оказалась роковой [22].

Белги выказали замечательную дисциплину, выжидая благоприятный момент для атаки. Их главнокомандующий — вождь нервиев по имени Бодуогнат — решил, что они будут ждать появления римского обоза. Хотя обоз не последовал за первым легионом, как они ожидали, воины сохраняли спокойствие и устремились в атаку лишь после того, как на дальней стороне долины показался объединенный обоз шести легионов. Римская вспомогательная конница и легковооруженная пехота не могли выдержать массированный натиск противника и быстро отступили. Под прикрытием леса строй белгов был разделен на племенные контингенты; во время стремительной атаки вниз по склону и переправы через реку этот порядок частично нарушился, а изгороди и плетни на другом берегу, вероятно, еще больше смешали строй нападавших. Несмотря на это, они были лучше подготовлены к бою, чем римляне, не успевшие сформировать хотя бы подобие боевого порядка. Битвы с гельветами и Ариовистом (как и большинство крупных сражений этого периода) готовились заранее, и полководец мог в течение нескольких часов тщательно разворачивать войска и воодушевлять их перед схваткой. На этот раз «Цезарь должен был делать все сразу: выставить знамя [это было сигналом к началу сражения], дать сигнал трубой, отозвать солдат от шанцевых работ, вернуть тех, которые более или менее далеко ушли за материалом для вала, построить всех в боевой порядок, ободрить солдат и дать общий сигнал к наступлению» [23].

Проконсул не мог одновременно находиться в нескольких местах и впоследствии воздал должное своим легатам, которые начали собирать ближайшие к ним войска, не ожидая приказа главнокомандующего. Легионеры и центурионы тоже не ударились в панику, но принялись собирать подразделения из всех, кто находился поблизости. Боевой порядок возник с удивительной скоростью, и даже если он был менее аккуратным и впечатляющим, чем обычно — у солдат не оставалось времени снять чехлы со щитов и надеть шлемы, — он мог оказать сопротивление. Сомнительно, что армия могла бы справиться с такой критической ситуацией в прошлом году, когда солдаты и полководец были еще не вполне знакомы друг с другом и не имели той сплоченности, какую дает боевая подготовка и уверенность в себе, рожденные прежними победами. Сам Цезарь поочередно объехал все легионы, начиная со своего любимого Десятого, который находился на левом фланге. Он произнес несколько ободряющих слов, напомнив легионерам об их былой доблести и приказав «храбро выдержать неприятельскую атаку». Белги, которые на этом фланге были представлены главным образом атребатами, теперь находились примерно в 100 метрах. Десятый легион устремился в атаку, увенчавшуюся относительным успехом. Пилумы, выпущенные легионерами, смяли передние ряды противника и остановили наступление атребатов. Склон в этом месте повышался в сторону римлян, и белги устали от быстрой атаки, поэтому Десятый и соседний Девятый легион вскоре оттеснили их вниз. Расположенные в центре Одиннадцатый и Восьмой легионы тоже смогли удержать свои позиции и оттеснить веромандуев к реке. Правый фланг и центр белгской армии рассыпался, и Девятый и Десятый легионы даже переправились через Сабис, чтобы преследовать противника на дальнем берегу. Однако главный удар белгов, нанесенный основной массой нервиев под командованием самого Бодуогната, пришелся на правый фланг римлян. Римским командирам было трудно видеть, что происходит, из-за высоких изгородей и плетней, сооруженных белгами, но проконсул, движимый интуицией или, быть может, ясным пониманием ситуации, вскоре прискакал к ним [24]:

«Ободрив Десятый легион, Цезарь направился к правому флангу. Там он увидел, что его солдат теснят. Манипулы со своими знаменами сбились в одно место, солдаты Двенадцатого легиона собственной скученностью сами себя затрудняют в сражении, у четвертой когорты перебиты все центурионы и знаменосец, и отбито даже знамя, у остальных когорт убиты или ранены почти все центурионы, в том числе и центурион первого ранга, необыкновенно храбрый П. Секстий Бакул так тяжко изранен, что от слабости уже не может держаться на ногах, а остальные потеряли энергию; из задних рядов некоторые от истощения сил оставляют поле сражения и уходят из зоны обстрела (лучников и пращников. — А.Е.), а тем временем враги безостановочно идут снизу на фронт римского лагеря и наступают на оба фланга; вообще все положение было очень опасно, и не имелось под руками никакого подкрепления. Тогда Цезарь выхватил щит у одного из солдат задних рядов (так как сам пришел туда без щита) и прошел в передние ряды; там он лично поздоровался с каждым центурионом и, ободрив солдат, приказал им идти в атаку, а манипулы раздвинуть, чтобы легче можно было действовать мечами. Его появление внушило солдатам надежду и вернуло мужество, и так как на глазах у полководца каждому хотелось даже в крайней опасности как можно доблестнее исполнить свой долг, то напор врагов был несколько задержан» [25].

Римские полководцы обычно руководили сражением, находясь на небольшом расстоянии от линии фронта, и подвергались значительному риску от метательных снарядов или от рук храбрых воинов, готовых снискать славу убийством вражеского командира. В этом отношении они разделяли тяготы боя со своими солдатами, что играло важную роль в формировании боевого братства. На этот раз Цезарь пошел еще дальше и присоединился к сражающимся в первой линии, проявив личное мужество. Готовность сражаться и при необходимости умереть вместе со своими людьми подтверждала растущее доверие между Цезарем и его войсками. В Риме ходило много историй о Помпее, сражавшемся вместе со своими солдатами и поражавшем врагов мечом или копьем в подлинно героической манере. Именно так сражался Александр Великий, и Помпей несказанно гордился, когда его сравнивали с ним. Известно, что Цезарь мастерски владел оружием, но в его повествовании нет ни одного упоминания о личном единоборстве с противником. Возможно, это было умышленное проявление ложной скромности, предназначенное для того, чтобы читатели сами могли представить героизм проконсула, на который он лишь намекнул, когда рассказал, как взял щит у одного из солдат. Вместе с тем Цезарь не хотел особенно выпячивать свою личную доблесть, сосредоточившись на своей роли лидера и полководца. В конце этого эпизода он признает, что победа в битве при Сабисе была добыта решимостью и дисциплиной легионеров.

Во время небольшой передышки Цезарь передислоцировал Двенадцатый и Седьмой легионы, развернув их таким образом, что они образовали некое подобие квадрата (каре) и могли защищаться от атаки с любого направления. Такие паузы в сражениях случались довольно часто, в противоположность голливудским картинам ожесточенных битв, где все бегут вперед, смешиваются с противником и вступают в рукопашные схватки, решая исход боя за несколько минут. Сражения обычно длились часами, но рукопашные схватки были физически и психически изматывающими и обычно происходили короткими яростными вспышками, а затем ряды сражающихся расходились на несколько метров, переводили дыхание и восстанавливали боевой дух для новой стычки. В момент прибытия Цезаря строй распадался, и солдаты из задних рядов старались незаметно ускользнуть от опасности. Многие центурионы погибли или были тяжело ранены, и поражение казалось неизбежным. Личный пример Цезаря и других командиров — главным образом центурионов, получивших приказ перестроиться через трибунов, — временно стабилизировал ситуацию, но два легиона по-прежнему находились под сильнейшим давлением, и их разгром, вероятно, был лишь вопросом времени [26].

Правый фланг римской армии едва держался, но в других местах битва была выиграна. Белги, обошедшие римлян справа и поднимавшиеся на холм для нападения на их лагерь, внезапно увидели два легиона, выставленные в тылу колонны для защиты обоза. Появление новых римских войск ошеломило белгов и вселило мужество в тех римлян, которые могли видеть их. Лабиэн, командовавший победоносной атакой на левом фланге римлян, по своей инициативе отправил Десятый легион обратно через реку на помощь остальной армии. Воины этого легиона, увидевшие тяжелое положение соратников, поспешили вперед и ударили в тыл нервиям. Теперь правый фланг римлян смог перейти в наступление и оттеснить передние ряды противника. Тем временем даже рабы, сопровождавшие обоз, присоединились к союзной кавалерии и легковооруженным отрядам и разогнали белгов, успевших добраться до лагеря. Нервии отступали медленно, и многие продолжали сражаться из последних сил. Цезарь утверждает, что некоторые воины даже стояли на курганах из тел их собственных товарищей и продолжали сражаться. Это явное преувеличение, но оно свидетельствует о жестокости боя, который он мог наблюдать с очень близкого расстояния. Его оценка потерь, понесенных белгами — лишь 500 выживших воинов из 60 000 и три племенных вождя из 600 — тоже сильно преувеличена и фактически опровергается его собственными комментариями в одной из следующих книг «Записок о Галльской войне». Тем не менее потери были настолько велики, что сломили боевой дух нервиев, их союзников и их волю к сопротивлению. К проконсулу явились послы с просьбой о капитуляции; он приказал им в будущем оставаться в границах своей территории и больше ни на кого не нападать. Кроме того, он воспретил соседним племенам грабительские набеги на нервиев в их нынешнем плачевном состоянии [27].

НАВЕДЕНИЕ ПОРЯДКА

Атуатуки не успели присоединиться к другим племенам белгов до начала битвы. Узнав о разгроме, они вернулись на родину, но не выказали готовности подчиниться Риму и подготовились к отчаянной обороне. Собрав жителей из других поселений, они решили занять один укрепленный город, расположенный на скалистой вершине холма. Они накопили большие запасы продовольствия на тот случай, если Цезарь предпримет блокаду. Защитники были уверены в своих силах и демонстрировали это вылазками и стычками с римской армией, вставшей лагерем поблизости. Цезарь приказал легионерам выкопать обводной ров и насыпать земляной вал вокруг вершины холма, укрепив его редутами через короткие интервалы. В целом длина этого сооружения составляла примерно 430 метров, что дает представление о сравнительно небольших размерах крепости. Редуты скорее всего были оснащены скорпионами, которые использовались в битве при Аксоне, и их стрельба вскоре убедила защитников в бесполезности дальнейших вылазок. Атуатуки больше не могли выходить наружу, но сначала они насмехались над римлянами, приступившими к сооружению насыпи и осадной башни. Цезарь говорит о том, как они высмеивали «маленьких римлян», и добавляет, что все галлы с презрением относились к невысокому росту италийских легионеров. Осадная башня была неизвестным устройством, но вызвала ужас и смятение, когда римляне поставили ее на колеса и покатили по насыпи к стене. Отчаявшись, защитники выслали послов, которые предложили капитуляцию и попросили лишь сохранить им оружие, чтобы уберечься от набегов соседей. Цезарь отверг эту просьбу и заявил, что он защитит их так же, как защитил нервиев, поставив под защиту Рима и приказав соседним племенам воздержаться от любых проявлений враждебности. Тогда защитники стали бросать оружие со стен, так что груда почти достигла верхнего края стены и вершины вала [28].

Хотя ворота крепости и открылись, Цезарь пустил внутрь лишь небольшой отряд легионеров. Под вечер он приказал даже этим солдатам вернуться в лагерь, «чтобы горожане не подверглись ночью каким-либо обидам с их стороны». Солдатское жалованье было скудным, армейская карьера привлекала лишь бедняков и отбросы общества, поэтому в большинстве легионов имелась своя доля мелких уголовников и просто преступников, которые легко могли выйти из повиновения. Цезарь приказал запереть ворота, заботясь о горожанах, которые отдались под покровительство Рима. Однако некоторые горожане либо сожалели о капитуляции, либо с самого начала считали ее позором и после наступления темноты достали припрятанное оружие и спешно изготовленные щиты. Перед рассветом они атаковали ту часть укрепленной линии Цезаря, которая показалась им наиболее слабой. Римляне оказались настороже, и часовые зажгли подготовленный хворост, что было сигналом о вылазке противника. Вскоре на место прибыли подкрепления, и атакующих встретил град метательных снарядов. Все они были убиты или оттеснены обратно в город. На следующий день Цезарь возложил ответственность за нарушение мирного договора на всех жителей. Его солдаты сломали ворота и схватили всех, кто находился внутри. Теперь Цезарь уже не заботился о поддержании строгой дисциплины среди легионеров. Все население — 53 000 мужчин, женщин и детей, по свидетельству Цезаря, — было куплено группой торговцев, которые затем продали их на рынке рабов. Для той эпохи неудивительно, если многие женщины были изнасилованы солдатами еще до продажи в рабство. Часть выручки распределялась между всеми легионерами, а еще большая доля доставалась центурионам и трибунам. Продажа военнопленных была одним из источников прибыли; другим был грабеж, хотя об этом редко упоминается в «Записках». По словам Цезаря, в Галлии было много священных мест, где хранились предметы из золота и других ценных металлов, посвященные богам и выставленные на всеобщее обозрение. Местные жители уважали эти священные места, и никто не осмеливался осквернять их кражей. Согласно Светонию, Цезаря не волновали подобные запреты, и он всегда брал то, что хотел. Добыча помогала восстановить его собственное материальное положение, но его главный интерес к деньгам, как всегда, заключался в их использовании для приобретения популярности и новых друзей как в армии, так и дома в Италии [29].

Разгром белгских племен был другой крупной победой, увенчавшей достижения прошлого года. Если мы правы в своем предположении, что новая книга «Записок» публиковалась каждую зиму, то римляне уже знали об «умиротворении» гельветов и Ариовиста. Теперь в Рим пришла весть о новом успехе, встреченная с огромным энтузиазмом. Цезарь с гордостью сообщает, что сенат проголосовал за публичное благодарение в его честь в течение пятнадцати дней — дольше, чем до сих пор присуждалось любому полководцу, включая Помпея. Это официальное празднество оправдывало его действия и ставило в трудное положение противников, пытавшихся оспорить законность действий проконсула. Но не все шло так, как того хотелось бы Цезарю. Помпея начинали раздражать успехи и слава его зятя; Дион Кассий утверждает, что он подумывал о том, чтобы отозвать Цезаря до окончания пятилетнего срока. Триумвират был близок к развалу. Следующая опасность, с которой пришлось столкнуться Цезарю, исходила не от иноземных противников [30].