IX ГАЛЛИЯ

«Цезарь, давший пятьдесят генеральных сражений, был единственным полководцем, превзошедшим Марка Марцелла, сражавшегося в тридцати девяти битвах».

Плиний Старший, середина I в. н. э. [1]

«Цезарь обладал высочайшими ораторскими навыками и изящным стилем, но также замечательно умел объяснять свои планы».

Авл Гирций, 44 г. до н. э. [2]

Когда Цезарь отбыл из Рима в свою провинцию, ему исполнился 41 год. Он вернулся в столицу лишь через девять лет. Остаток его жизни был насыщен военными действиями до такой степени, что многие преувеличения, допущенные его биографами, кажутся оправданными. С этого момента он лишь в течение двух лет не принимал участия в крупных военных операциях. В 50 г. до н. э. это произошло потому, что Галлия уже была покорена, и Цезарь активно занимался колонизацией региона. В 44 г. до н. э. он был убит всего лишь за несколько дней до начала новых грандиозных кампаний против Дакии и Парфии. В остальные годы он сражался как минимум в одной, а часто в нескольких крупных битвах или осадах. Плиний утверждал, что Цезарь возглавлял свою армию в пятидесяти сражениях, а по свидетельству Аппиана, тридцать из них произошли во время его кампаний в Галлии. Невозможно подтвердить или опровергнуть точность этих оценок, поскольку существуют разные мнения о том, что можно называть «генеральным сражением», «битвой» или «стычкой» в тот или иной период истории. Как бы то ни было, все авторы отражают широко распространенное мнение, что Цезарь сражался чаще и одержал больше побед, чем любой другой римский полководец. Александр Македонский, с которым его часто сравнивали, провел лишь пять генеральных сражений и три крупных осады, хотя участвовал во множестве небольших боев. Ганнибал, действовавший в совершенно иных условиях, дал больше крупномасштабных сражений, но, судя по всему, не превзошел и даже не приблизился к Цезарю по количеству побед. Лишь начиная с эпохи Наполеона, когда напряженность военных действий значительно возросла, немногим военачальникам довелось видеть больше серьезных боев, чем Цезарю и другим великим полководцам Древнего мира[52] [3].

Жизнь Цезаря после 58 г. до н. э. составляла разительный контраст с его предыдущей жизнью. До тех пор он провел около девяти лет за пределами Италии и примерно половину этого времени находился на военной службе. Это было довольно типично для римского сенатора и, возможно, даже немного «ниже среднего», хотя и не по сравнению с такими людьми, как Цицерон, которые постоянно выступали с речами в Риме, чтобы оставаться на виду. Еще раз стоит подчеркнуть, что, несмотря на экстравагантность Цезаря, его связи с сомнительными персонажами и противоречивый характер некоторых его действий во время консулата, его карьера до сих пор не выходила за рамки обычного. Став консулом за два года до общепринятого возраста, он был лишь немного моложе среднего проконсула. По сравнению с Александром Великим, Ганнибалом или Помпеем его шанс обрести величие пришел очень поздно. Александр умер в возрасте 33 лет, а Ганнибал провел свою последнюю битву в 45 лет. Наполеон и Веллингтон[53] были лишь на один год старше Ганнибала, когда сошлись в битве при Ватерлоо, хотя Блюхеру было 73 года. С другой стороны, Роберту Э. Ли было за 50, когда разразилась гражданская война в США, как и Паттону, когда Америка вступила во Вторую мировую войну. Ни по римским, ни по современным меркам Цезарь не мог считаться пожилым человеком в 58 г. до н. э., но никто из его современников не мог предположить, что он станет одним из величайших полководцев всех времен. В прошлом, находясь на военной службе, он выказал талант, мужество и уверенность в себе, но многие другие честолюбивые люди проявляли такие же способности. Оглядываясь назад с высоты наших знаний истории, нужно проявлять большую осторожность, чтобы не появилось ощущение неизбежности побед Цезаря. Масштаб успехов Цезаря в Галлии был поразительным даже в Риме, недавно зачарованном достижениями Помпея. Однако грань между победой и поражением была очень тонкой, и Цезаря легко могли убить, или же он мог погибнуть от болезни либо несчастного случая еще до своего возвращения. То, что он в конце концов вернулся как мятежник и вступил в борьбу с Помпеем — со своим бывшим союзником и зятем, — никому не могло прийти в голову.

ВОЕННЫЕ КОММЕНТАРИИ

Цезарь немало потрудился, чтобы обеспечить себе командование в Галлии: он влез в огромные долги, пошел на большой политический риск и завел много врагов. Все это могло окупиться лишь блестящими победами, но для того чтобы получить реальное преимущество, он должен был поведать людям о своих достижениях. Военные кампании Помпея против пиратов и Митридата были записаны Феофаном из Митилены, греческим ученым, прикомандированным к его штабу. Цезарь не имел надобности в литературных услугах других людей и описывал свои победы сам. Он уже опубликовал целый ряд своих речей и несколько ныне утраченных работ, в том числе написанных в ранней юности. Впоследствии император Август уничтожил эти незрелые труды, включая трагедию под названием «Эдип», а также «Похвалы Геркулесу» и «Собрание изречений». Речи Цезаря дошли до наших дней лишь в разрозненных фрагментах. У римских полководцев существовала традиция отмечать свои достижения составлением комментариев, или военных записок. Этот жанр рассматривался как отдельный от чисто исторического и считался хорошим материалом для будущих историков. Цезарь в итоге написал десять книг военных комментариев, семь из которых относятся к его кампаниям в Галлии в 58—52 гг. до н. э., а еще три — к гражданской войне с Помпеем в 49—48 гг. до н. э. После смерти Цезаря некоторые из его собственных командиров добавили к этому своду еще четыре книги с описанием военных действий в Галлии в 51 г. до н. э., кампаний в Египте и на Востоке в 48—47 гг. до н. э., в Африке в 46 г. до н. э. и в Испании и 45 до н. э. К сожалению, все остальные военные комментарии сохранились лишь в крошечных фрагментах, поэтому нам трудно понять, соответствовали ли книги Цезаря общепринятому стилю [4].

«Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря с самого начала были признаны одним из величайших трудов латинской литературы. Цицерон питал огромное уважение к литературным способностям Цезаря и был щедр на похвалы в честь его «Записок»:

«Они поистине достойны восхищения... Словно обнаженные формы, строгие и прекрасные, лишенные всякого украшательства. Но если он хотел предоставить другим авторам средства для составления исторических трудов, то преуспел лишь в ублажении невежд, которым понравится прилагать свои «дары» к его материалу. Любой здравомыслящий человек воздержится от пространного истолкования его записей, ибо в историческом сочинении нет ничего лучше, чем ясная и благородная краткость» [5].

Многие политические и военные лидеры написали свои воспоминания о событиях, в которых они участвовали, но лишь единицам удалось подняться до литературного стандарта, заданного «Записками» Цезаря. В наше время лишь Черчилль, наверное, ближе всего напоминает его мощью своего слога и скоростью, с которой он написал книгу о Второй мировой войне. Но существует одно важное отличие от Черчилля и подавляющего большинства других знаменитых деятелей, так как все они писали для потомства, когда их собственная карьера была практически завершена, желая навязать свое видение событий будущим поколениям. С другой стороны, Цезарь был гораздо больше озабочен мнением своих современников и писал для того, чтобы способствовать своей карьере и дальнейшему возвышению. Не вполне ясно, когда были написаны и опубликованы семь книг «Записок о Галльской войне», но часто утверждается, что они появились в 51—50 гг. до н. э. Такое предположение (хотя это не более чем гипотеза, несмотря на уверенный тон некоторых авторов) основано на том, что в напряженные месяцы перед началом гражданской войны Цезарь надеялся заручиться как можно более широкой поддержкой в Риме. Впрочем, он заботился об этом со времени своего отъезда в Галлию в 58 г. до н. э., так как ни он, ни любой другой человек, делающий политическую карьеру, не мог позволить себе забыть об избирателях и о влиятельных группах в столице. Разноречивые оценки Цезаря некоторых персонажей и явные противоречия в деталях между разными книгами «Записок» указывают на то, что они издавались в разное время.

Похвала Цицерона Цезарю, как писателю, относится к 46 году, когда знаменитый оратор чувствовал себя все более неуютно при диктатуре Цезаря, поэтому можно усмотреть некий намек на двусмысленность в его утверждении, что «здравомыслящие люди» должны воздержаться от собственных сочинений о достижениях Цезаря. Тем не менее очевидно, что его похвала литературному таланту автора была совершенно искренней — возможно, потому, что суровая простота повествования сильно контрастировала с его собственным риторическим стилем. Однажды Цезарь заявил, что оратор должен «избегать необычных слов, как кормчий корабля избегает рифов». Если не считать необходимых технических терминов или иностранных названий, он неуклонно следовал этому принципу, и его изложение событий было четким и последовательным. Очень редко оно становилось эмоциональным или мелодраматичным, так как он позволял людям и событиям говорить за себя. Всегда упоминая о себе в третьем лице и называя своих солдат nostri, или «наши люди», он рассказывает историю о борьбе римской армии под командованием официально назначенного полководца со свирепыми врагами и даже с самой природой. На каждом этапе Цезарь подчеркивает, что он действовал исключительно в интересах Римской республики. Хотя современный читатель иногда может содрогнуться от перечня убийств, массовых казней и порабощения людей, содержащегося в «Записках», современный римлянин не счел бы эти вещи шокирующими. На самом деле даже для политических противников Цезаря было трудно не поддаться увлекательности его повествования [6].

Можно предположить, что каждая книга «Записок» была написана после завершения очередной военной кампании в зимние месяцы до возобновления боевых действий. Даже сторонники более позднего «общего издания» признают, что Цезарь посылал в сенат ежегодные отчеты, которые находились в широком обращении, и иногда предполагают, что эти отчеты по своей форме были сходны с «Записками» в их нынешнем виде. Есть все основания полагать, что зимой в Галлии у Цезаря в большинстве случаев хватало свободного времени для создания очередной книги. Гирций, один из его старших командиров, который впоследствии написал восьмую книгу «Записок о Галльской войне», присоединялся к Цицерону в восхвалении литературного стиля Цезаря, но также указывал на огромную скорость, с которой знаменитый полководец писал свои сочинения. Другой офицер, Асиний Поллион, считал, что Цезарь намеревался впоследствии переписать их; это тоже может служить указанием на то, что книги создавались быстро в соответствии с сиюминутными политическими задачами. Ни один из этих комментариев не доказывает, что каждая книга была издана отдельно, но в целом это представляется весьма вероятным [7].

Другое широко распространенное мнение заключается в том, что «Записки» в первую очередь были адресованы представителям сенаторского и всаднического сословия, но в этом тоже можно усомниться. Во время своего консульства Цезарь распорядился вывешивать записи всех заседаний сената, что явно не могло понравиться многим сенаторам. Нам трудно судить об уровне грамотности в Древнем Риме, поэтому мы не знаем, как много читателей существовало вне круга состоятельной элиты. С более практической стороны мы можем рассудить, что в любой системе, где каждый экземпляр книги приходилось переписывать вручную, обладание собственной библиотекой было редким и дорогим удовольствием. Цицерон отмечал энтузиазм, с которым люди небольшого достатка, такие как ремесленники, поглощали исторические сочинения. В наших источниках есть намеки, что публичное чтение книг было довольно распространенным и собирало большую аудиторию. Вполне вероятно, что Цезарь, который всегда был popularis и опирался на поддержку широких слоев общества, стремился привлечь как можно больше читателей. Интересно, что действия офицеров из сенаторского и всаднического сословий не играют заметной роли в «Записках», а иногда они представлены в нелестном свете. С другой стороны, рядовые легионеры постоянно проявляют мужество и мастерство в бою. Даже когда они подвергаются критике, то обычно за чрезмерный энтузиазм, заставляющий солдат забывать о надлежащей дисциплине. Центурионы, возглавлявшие легионеров, чаще всего изображаются в героическом виде. Лишь немногие из этих младших командиров названы по имени, но, как правило, именно центурионы сохраняют спокойствие в трудные моменты, сражаются и умирают ради похвалы своего командира. Такое благоприятное изображение центурионов и солдат могло порадовать сердца патриотически настроенных всадников и аристократов, но было еще более привлекательным для простых римлян. Цезарь обращался к римлянам в целом, а не только к элите [8].

От начала военных кампаний в Галлии до конца гражданской войны мы гораздо больше знаем о деятельности Цезаря, но подавляющее большинство этой информации получено из его собственных «Записок». О Галлии вообще практически нет никаких сведений, не основанных на версии самого Цезаря. Если мы усомнимся в правдивости его «Записок», у нас не останется ничего, чем можно было бы их заменить.

Наполеон был большим почитателем военных талантов Цезаря и поместил его в список великих полководцев, чьи кампании должен изучать любой честолюбивый генерал. Тем не менее он сомневался в правдивости некоторых аспектов «Записок» Цезаря и потратил некоторое время на их критику, когда находился в изгнании. Цезарь занимался литературным творчеством с практической целью, чтобы укрепить свою репутацию великого слуги Римской республики и показать, что он заслуживает величайших почестей. Таким образом, его «Записки» были пропагандистскими работами, изображавшими все его действия в самом благоприятном свете. Согласно Светонию, «Асиний Поллион находит, что они написаны без должной тщательности и заботы об истине. Многое, что лечили другие, Цезарь напрасно принимал на веру, и многое, что лечил он сам, он умышленно или по забывчивости изображает превратно...» [9]

Поллион служил под командованием Цезаря во время гражданской войны, но не был вместе с ним в Галлии, и весьма вероятно, что его комментарии относились главным образом к повествованию Цезаря об этой более поздней войне. Остается другой вопрос: прибегал ли Цезарь к искажению фактов при описании собственных действий, и если да, то до какой степени? Археология подтвердила некоторые фрагменты его повествования о военных операциях в Галлии, но это неуклюжий инструмент для воссоздания подробностей, а тем более мыслей и побуждений, стоявших за теми или иными поступками. Ясно, что на всем протяжении войны в Галлии многие сенаторы и всадники, служившие в армии Цезари, регулярно писали письма друзьям и членам своих семей. Впоследствии Квинт, брат Цицерона, стал одним из легатов Цезаря. В сохранившейся переписке почти не содержится подробностей военных действий, но поразительно, что Квинт вообще смог отправить письмо брату, когда армия находилась в Британии в течение нескольких месяцев 54 г. до н. э. Не вызывает сомнения, что из армии в Рим шел постоянный поток информации.

Большинство критиков Цезаря пользуются подробностями из его собственного повествования. Они упоминают о его поражениях и о целом ряде противоречивых поступков. В конечном счете Цезарь не мог рисковать и слишком явно искажать ход событий, поскольку это несомненно было бы замечено. Естественно, он представлял все в наиболее благоприятном свете, перекладывал вину за поражения на других, с холодной рассудительностью оправдывал свои поступки и не задерживался на неудачных операциях. Тем не менее он должен был держаться близко к фактам — особенно к тем фактам, которые имели наибольшее значение для римских читателей, — если хотел добиться своей цели и завоевать общественное мнение. К «Запискам» Цезаря следует подходить с осторожностью, как и к любому другому источнику, но есть веские основания полагать, что он, по крайней мере, точно описал главные события [10].

АРМИЯ ЦЕЗАРЯ

Армия, стоявшая в провинции Цезаря в 58 г. до н. э., была вдвое больше той, которой он командовал в Испании, а вскоре ей предстояло удвоиться и даже утроиться. Цезарь имел почти пятилетний опыт военной службы, хотя раньше ему не приходилось воевать в этом регионе, но в таком стечении обстоятельств не было ничего необычного для римского военачальника. Цезарь хорошо справлялся с испытаниями, но было бы ошибкой предположить, что он с самого начала действовал с той безупречностью, которая впоследствии заставила признать его одним из величайших полководцев всех времен. Он должен был познакомиться со своей новой армией и привыкнуть к ней; этот процесс происходил постепенно. Однако все его старшие офицеры были подобраны им лично и прибыли в провинцию вместе с ним.

Самую важную роль играли легаты (слово legatus означало «представитель» и использовалось для обозначения послов и старших офицеров, действовавших от лица губернатора), которые неизменно были сенаторами. Насколько известно, ни один из этих людей не имел большего опыта военной службы, чем сам Цезарь. Он попросил Цицерона стать его легатом, и это служит хорошим указанием, что полезные политические связи часто имели большее значение, чем военный талант. Оратор отказал Цезарю, но с самого начала своих кампаний последний имел в своем штабе как минимум пятерых, а возможно, шесть или даже десять легатов. Самым старшим из них был Лабиэн, обладавший собственными пропреторскими полномочиями. Человек, который в 63 году сотрудничал с Цезарем в должности трибуна и выступил с обвинением против Рабирия, заслужил в «Записках» Цезаря больше внимания, чем любой другой легат, и оказался исключительно одаренным командиром. Однако в 58 г. до н. э. он едва ли обладал большим боевым опытом, чем Цезарь, и его талант расцвел в полную силу лишь по прибытии в Галлию. В 70-х годах до н. э. Лабиэн служил в Азии под командованием Публия Сервилия Исаврика. В эти годы их пути с Цезарем могли пересекаться, хотя возможно, что Лабиэн прибыл в провинцию уже после возвращения Цезаря в Рим. Выдвигались предположения о его продолжительной службе под командованием Помпея, но они не подтверждены реальными доказательствами. Сходным образом многие исследователи предполагали, что Лабиэн занимал пост претора в 60 или 59 г. до н. э., но это скорее вероятность, чем обоснованная возможность [11].

Бальб, другой старый соратник Цезаря, снова был назначен praefectum fabrum, но, по-видимому, он надолго не задержался в Галлии и вернулся в Рим в качестве одного из главных «агентов влияния» Цезаря. Еще одним из ближайших подчиненных Цезаря был Мамурра родом из Формии, который приобрел дурную славу из-за сомнительных методов, с помощью которых он сколотил огромное состояние за время своего пребывания в Галлии. Трибун Ватиний, обеспечивший Цезарю пятилетний командный пост, тоже служил вместе с ним в Галлии, но это было несколько позднее. Легат Квинт Педий был с ним с самого начала. Личность других легатов Цезаря в 58 г. до н. э. остается неясной, но если они с самого начала не находились рядом с ним, то вскоре присоединились к нему. Одним из них был Авл Гирций — человек, который впоследствии написал восьмую книгу «Записок о Галльской войне». Другой, Сервий Сульпиций Гальба, служил под командованием Помптина во время восстания аллоброгов и имел некоторый опыт боевых действий в Галлии. Квинт Титурий Сабин и Луций Аврунк Котта, вероятно, тоже были с Цезарем с самого начала. Котта написал трактат о римской конституции; стоит отметить, что в штабе Цезаря имелись одаренные литераторы. С 58 по 56 г. до н. э. при нем также находился Публий, младший брат Красса, живо интересовавшийся литературой и философией и поддерживавший переписку с Цицероном. Это указывало на сохраняющуюся близость между Крассом и Цезарем, которую не требовалось укреплять брачным союзом. Публий Красс, которому было около двадцати пяти лет, оказался смелым и одаренным командиром. Он начал галльскую кампанию в качестве командующего конницей (praefectus equitum), а в следующем году стал легатом. Другим талантливым молодым человеком, служившим вместе с Цезарем почти с самого начала кампании, был Децим Юний Брут, сын Семпронии, прославившийся своим участием в печально известном заговоре Катилины. И наконец, Цезарь имел при себе квестора, но его личность остается неизвестной [12].

Довольно странно, что среди легатов Цезаря было мало известных людей. Красс и (в несколько меньшей степени) Брут принадлежали к выдающимся семействам, и их отцы становились консулами. Лабиэн был «новым человеком» и до сих пор не занимал более высокой государственной должности, чем пост трибуна, как и Ватиний. Род Котты ничем не прославился в течение многих поколений; еще меньше известно о происхождении Сабина и нескольких других офицеров. В целом члены прославленных аристократических семейств, особенно процветавших при диктатуре Суллы, не хотели связываться с Цезарем. Это резко контрастировало с обилием знатных имен в списке легатов, служивших под командованием Помпея во время морской кампании против пиратов. Большинство легатов в Галлии стремились восстановить или улучшить репутацию своего рода, и многим из них удалось это сделать. То же самое относится ко многим офицерам более низкого ранга. В своих «Записках» о 58 г. до н. э. Цезарь говорил о «военных трибунах, префектах и многих других, сопровождавших Цезаря из Рима и заслуживших его дружбу, но не имевших большого военного опыта». Люди, уже имевшие устоявшуюся репутацию, не нуждались в том, чтобы их имя ассоциировалось с именем Цезаря — во всяком случае, в 58 г. до н. э. Никто не знал, что он окажется великим полководцем, а не найдет свою смерть где-нибудь среди холмов Галлии. Тесная связь с Цезарем была игрой, наиболее привлекательной для тех, кому не удалось преуспеть другими способами. Насколько мы можем судить, Цезарь приветствовал почти всех и старался оказывать как можно больше услуг, чтобы больше людей находилось в долгу перед ним [13].

Цезарь выбрал своих старших офицеров, но армия, которой ему предстояло командовать, уже существовала. В Иллирии, Трансальпийской и Цизальпинской Галлии стояли гарнизоны, насчитывавшие четыре легиона: Седьмой, Восьмой, Девятый и Десятый. Неизвестно, кто и когда собирал эти легионы, но вполне вероятно, что они были сформированы за несколько лет до этого и уже не раз побывали в бою. Теоретически легион этого периода состоял немногим менее чем из 5000 человек, но, как и во всех армиях во все исторические эпохи, боевые подразделения часто оказывались недоукомплектованными. Известно, что как минимум один из легионов Цезаря во время гражданской войны насчитывал лишь около 1000 солдат. Легион не имел постоянного командира, но его самыми старшими офицерами были шесть трибунов, обычно из всаднического сословия. Некоторые из них были молодыми аристократами, еще не избиравшимися в состав сената, а другие — полупрофессиональными офицерами, стремившимися к назначению в другой легион после службы в предыдущем. Ежегодно римляне избирали 24 военных трибунов; это традиционное количество предназначалось для формирования двух армий из двух легионов, положенных каждому консулу в предыдущие столетия. Цезарь сам был избран таким образом, но теперь на службе Рима находилось слишком много действующих легионов и этот метод утратил свою актуальность. Большинство, если не все трибуны Цезаря назначались им лично, хотя некоторые уже могли находиться вместе с четырьмя легионами. В «Записках» нет упоминаний о трибунах, командовавших легионами; Цезарь обычно поручал эту задачу своим легатам и квестору. Тем не менее трибуны явно играли важную штабную и административную роль и могли командовать довольно крупными подразделениями [14].

Ниже трибунов стоял центурион. В легионе насчитывалось 60 центурионов, каждый из них командовал центурией из 80 солдат, а шесть центурий образовывали когорту из 480 легионеров — основное тактическое подразделение римской армии. Наши источники хранят молчание по этому поводу, но весьма вероятно, что старший из шести центурионов командовал когортой в бою. Из десяти когорт в каждом легионе первая считалась наиболее престижной, так как защищала серебряного или золотого орла, служившего штандартом легиона[54]. Центурионы первой когорты обладали большим авторитетом и — возможно, наряду с центурионами, командовавшими другими когортами, — назывались «центурионами первой степени» (primi ordines), которые часто принимали участие в военных советах. Центурионов иногда изображают как «старших сержантов», то есть грубых седых ветеранов, получавших назначение только после долгой службы в рядовом составе, но на самом деле это предположение почти не подкреплено доказательствами. В своих «Записках» Цезарь ни разу не упоминает о производстве обычного легионера в чин центуриона. С другой стороны, он ничего не говорит о происхождении центурионов — предположительно потому, что его читатели должны были сами знать об этом. Нам известно, что при римских императорах многие получали прямое назначение в качестве центурионов; известно даже о всадниках, служивших в армии на этом посту. Административная работа, которая составляла важную часть обязанностей центуриона, требовала хорошего уровня грамотности и умения обращаться с цифрами, недоступного большинству рядовых легионеров. В общественном и материальном отношении ясно, что центурионы были довольно далеки от простых солдат, так как они получали гораздо большее (иногда в десять раз) жалованье. По всей вероятности, большинство центурионов происходили из более зажиточных сословий, а не из городской и сельской бедноты, составлявшей основу армии. В таком случае их важная роль в «Записках» становится еще более интересной. Вполне возможно, что ряды центурионов пополнялись из представителей так называемого «первого класса», игравшего решающую роль в голосовании на собраниях центурий. Тогда назначение центурионов с последующим продвижением по службе имело для такого командира, как Цезарь, не только военное значение, но согласовывалось с традицией патронажа, пронизывавшего все слои римского общества. С другой стороны, в отличие от старших офицеров, центурионы подолгу служили в армии, поэтому не будет ошибкой рассматривать их в основном как профессиональных офицеров [15].

Легионы былых столетий, составляемые по имущественному признаку и исключавшие всех тех, у кого не хватало средств на собственное боевое оснащение, теперь превратились в далекое воспоминание. Марий проводил открытый набор по результатам переписи, и в его армию входили бедняки, удостоенные лишь порядкового номера в последнем цензе, но он скорее всего лишь следовал уже установившейся тенденции. Более зажиточные и образованные люди находили службу в легионах малопривлекательной. В войсках поддерживалась жесточайшая дисциплина с частыми бичеваниями за небольшие проступки и смертной казнью за более серьезные преступления. Легионер получал ежегодное жалованье в 125 денариев (500 сестерциев). Эта цифра дает более ясное представление о головокружительных долгах Цезаря. Она заметно уступала ежегодному заработку обычного фермера; единственным преимуществом были регулярные выплаты. Беднейшие граждане видели в армии возможность неплохой карьеры или путь к лучшей жизни. Щедрый полководец, обещавший земельные наделы своим ветеранам, а тем более выполнивший это обещание, мог заручиться преданностью и поддержкой легионеров, как уже продемонстрировали Марий, Сулла и Помпей. Центурионов довольно часто переводили из одного легиона в другой, но в наших источниках нет упоминаний о существовании такой же практики для простых солдат. Легионеры были профессиональными солдатами на долгосрочной службе, хотя неизвестно, как долго воины обычно служили в армии. Император Август установил срок службы в 15 лет, впоследствии увеличенный до 25 лет для ветеранов, освобождаемых от некоторых обязанностей и наделенных определенными привилегиями. Легион был их домом, и в лучших войсках существовало сплоченное воинское братство, гордившееся своими традициями. В каждом легионе имелось много людей, обладавших техническими навыками, которые в свою очередь обучали других. Не существовало специальных подразделений или когорт военных инженеров или «артиллеристов»[55]; таких специалистов просто отделяли от их когорт каждый раз, когда нужно было построить мост или провести осаду укрепленного города. Инженерное искусство римской армии в это время находилось на очень большой высоте.

Легионер был тяжеловооруженным пехотинцем, сражавшимся в сомкнутом строю, но во времена Цезаря его вид значительно отличался от классического образа, увековеченного Голливудом, и довольно разрозненных представлений, складывающихся на основе документальных фильмов, где воссоздаются исторические события. Знаменитые «сегментированные» доспехи, по всей видимости, еще не были изобретены, так как наиболее ранний известный фрагмент такой кирасы датируется II веком н. э.[56] (Однако до этой находки было принято считать, что такие доспехи появились в середине I века н. э., а возможно, были известны и при жизни Цезаря.) Вместо этого легионер носил кольчужный доспех и бронзовый или иногда железный шлем. Римский шлем оставлял глаза и уши владельца неприкрытыми, хотя широкие боковые пластины (нащечники) обеспечивали некоторую защиту для остальной части лица. Закрытые шлемы сходного типа, использовавшиеся греческими воинами в прежние века, обеспечивали лучшую защиту, но легионер должен был слышать и видеть происходящее, чтобы оперативно реагировать на приказы. Главным средством защиты служил большой щит, или scutum. Вероятно, он имел овальную форму, хотя прямоугольная форма классического «голливудского» легионера тоже могла уже быть принята на вооружение. Не менее вероятно, хотя и не доказано, что легионеры носили на щитах знаки различия, либо нанесенные краской, либо в виде накладных украшений[57]. Сами щиты изготавливались из трехслойной клееной фанеры, обтянутой телячьей кожей с бронзовой или железной окантовкой по краям. Такой гибкий щит был довольно надежным, но и тяжелым, так как весил более 10 кг. В бою его держали за одну горизонтальную ручку-скобу за центральной выпуклостью (умбоном). Его можно было использовать в нападении, когда легионер наносил удар центральной выпуклостью щита, чтобы сбить противника с ног.

Главным оружием легионера было метательное копье (pilum) и меч (gladium). Копье имело четырехфутовое деревянное древко, увенчанное узким железным навершием длиной два-три фута, которое заканчивалось пирамидальным острием, что позволяло пронзать щит противника, а длинное навершие глубоко проникало в тело, нанося тяжелые или смертельные ранения. Вопреки распространенному мифу, металлическое оружие римлян было высокого качества и не гнулось при столкновении с оружием врага[58]. В начале I века н. э. меч римского легионера был довольно коротким с длиной лезвия около одного метра, однако во времена Цезаря использовался более длинный клинок длиной как минимум два метра, а иногда еще длиннее. Сделанный из высококачественной стали, тяжелый клинок хорошо подходил как для рубящих, так и для колющих ударов, а его длинное острие без труда пронзало доспехи и плоть. Легионер был хорошо оснащен и обучен индивидуальному бою, но главная сила римской армии заключалась в ее дисциплине и командной структуре [16].

Вспомогательные войска состояли главным образом из иностранных солдат, известных под собирательным названием auxilia. Многие из них были набраны из местных «союзников»; Цезарь во многом полагался на дружественные галльские племена, особенно при формировании конных отрядов. В большинстве случаев этих людей возглавляли их собственные вожди, но по крайней мере некоторые галлы служили в подразделениях под командованием римских офицеров, проходили обучение вместе с армией и оснащались римским оружием. В своем повествовании о гражданской войне Цезарь упоминает, что в 49 г. до н. э. он имел при себе «три тысячи конников, сопровождавших его во всех прошлых кампаниях». Он также сообщает о том, что имел пятитысячный корпус вспомогательной пехоты, хотя неясно, служили ли эти солдаты вместе с ним начиная с 58 г. до н. э. Это могли быть союзники, наемники или регулярные войска, предвосхищавшие организованные и постоянные вспомогательные соединения, существовавшие во времена Империи. Иногда Цезарь упоминает о специализированных подразделениях, включая критских и нумидийских лучников[59] и пращников с Балеарских островов. Критяне и балеары славились своим умением обращаться с луком и пращой и в течение нескольких столетий воевали как наемники в армиях многих стран. Благодаря единственному замечанию нам известно, что в армии Цезаря находилось некоторое количество испанских всадников. Численность союзников изменялась от одного года к следующему, в то время как общая численность профессиональных наемников и вспомогательных войск была менее подвержена переменам. Иногда союзные контингенты оказывались значительно более крупными, но тем не менее легионы всегда составляли ядро любой римской армии [17].

«ГАЛЛИЯ РАЗДЕЛЯЕТСЯ НА ТРИ ЧАСТИ»

В 58 году было далеко не ясно, куда приведут Цезаря его военные кампании. Сначала он получил в качестве провинции Цизальпийскую Галлию и Иллирию, а Трансальпийская Галлия была добавлена после скоропостижной смерти губернатора. Вполне вероятно, что первоначальной целью для Цезаря была кампания на Балканах для усмирения растущей власти дакского правителя Буребисты, который начинал выстраивать могущественное царство в центре современной Трансильвании. Этот богатый регион, почти не исследованный римлянами, обещал военную славу, связанную с победой над еще неизвестным народом. Цезарь мог планировать наступление в этом направлении как в 58 г. до н. э., так и в следующие годы, но дальнейшие события предоставили ему богатые возможности для военных побед в Галлии и балканская экспедиция так и не состоялась. Тем не менее мысль о ней не покидала Цезаря, так как он планировал вторжение в Дакию в 44 г. до н. э., незадолго до своего убийства [18].

В I веке до н. э. Галлия занимала территорию современной Франции, Бельгии и частично Голландии, простираясь от Рейна до побережья Атлантического океана. Галлов ни в каком отношении нельзя было считать единым народом. По словам самого Цезаря в первых строках «Записок о Галльской войне», ее население разделялось на три этнических и лингвистических группы. На юго-западе вдоль границы с Пиренеями жили аквитаны, которые, по его мнению, имели много общего с иберами из Испании. На севере, особенно на северо-востоке, жили белги, а центральная Галлия была домом для народов, которых римляне называли галлами (Galii), но которые называли себя кельтами. Каждая из этих групп в свою очередь подразделялась на отдельные подгруппы, часто враждебные друг к другу, несмотря на языковое и культурное сходство. Основной политической единицей был клан (pagus), а несколько кланов обычно составляли одно племя (civitas). (Ни один из этих терминов не точен вполне, и некоторые ученые предпочитают называть племя «народом», но до сих пор не придумано ничего лучшего.) Судя по всему, значение племенной структуры заметно возросло за 100 лет до прибытия Цезаря в Галлию. Можно предположить, что изменение политическою и экономического климата в Галлии укрепило непрочные родственные и ритуальные связи, установленные с давних пор.

Так или иначе степень единства между кланами одного племени была подвержена значительным изменениям, и можно привести ряд случаев во время Галльской войны, когда отдельные кланы действовали независимо друг от друга. В некоторых племенах и, возможно, даже на клановом уровне существовали «короли» и вожди, но в большинстве случаев главным органом управления был совет племени, а распоряжение повседневными делами оставлялось на усмотрение избираемых «магистратов». Эдуи, старейшие союзники Рима, имели высшего магистрата, называемого вергобретом (vergobret) и избираемого на один год. Ни один человек не мог дважды избираться на этот пост или выдвигать на него членов семьи за время своей жизни, что предотвращало узурпацию власти какой-то одной группой. Это устройство имело поразительное сходство с республиканской системой Древнего Рима; во многих отношениях галльские племена напоминали города-государства Средиземноморского мира, хотя, пожалуй, на более ранней стадии развития [19].

До сих пор продолжается научная дискуссия о том, до какой степени мы можем рассматривать галлов и другие народы, говорившие на кельтских языках, как часть единой культуры со сходными обычаями, но здесь мы не будем останавливаться на этом. Цезарь отмечал как черты сходства, так и отличия между племенами, но проводил очень четкое различие между народами Галлии и германскими племенами. Он представлял Рейн как границу между ними, хотя и признавал, что в действительности картина несколько более сложная и некоторые германские племена издавна селились на западном берегу реки. Археологи не подтверждают такого четкого разделения и указывают на значительное сходство в устройстве поселений и предметах материальной культуры (керамика, металлические орудия и т. д.) между Галлией и центральной Германией. Большее различие существовало между южными/центральными и северными районами Германии, где существовали лишь редкие укрепленные поселения. Однако было бы ошибкой на этой основе отвергать свидетельства Цезаря и других античных авторов, так как археология часто оказывается не в состоянии выявить этнические или политические границы. Существовали разные германские и кельтские языки, а также большое количество диалектов и региональных вариаций в каждой большой группе. Некоторые племена, говорившие на германском языке, жили в поселениях, сходных по форме и размеру с галльскими, и пользовались очень похожими орудиями. Конечно, это не означает, что галлы и германцы считали друг друга подобными себе, а не чужеземцами. Родственными считались народы, говорившие на одном языке, почитавшие одних и тех же богов и долгое время жившие бок о бок. Впрочем, само по себе это не исключало враждебности между родственными племенами или более мирных отношений с «чужеземным» народом. Ни галлы, ни германцы не представляли собой нацию в современном смысле слова, и чувство личной преданности не простиралось за пределы племени и клана, а внутри их распространялось на членов семьи, соседей или вождя [20].

Контакты между галльскими племенами и Средиземноморьем имели долгую историю, отмеченную частыми конфликтами. Галлы разграбили Рим в 390 г. до н. э., а другие племена захватили и заселили долину реки По. Впоследствии, когда римляне приступили к колонизации этого региона, началась серия военных конфликтов, завершившаяся в начале II века до н. э. покорением и присоединением галльских племен. Около 125 г. до н. э. римляне приступили к завоеванию Трансальпийской Галлии для создания надежного сухопутного маршрута к своим владениям в Испании. Одним из проконсулов, участвовавших в этой военной кампании, был Гней Домиций Агенобарб, прапрапрадед императора Нерона. Современники говорили, что у него «железное лицо и свинцовое сердце». Он поразил галлов тем, что разъезжал на слоне, но оставил о себе более долговечную память строительством Via Domitia — стратегической дороги, ведущей в Испанию. Впоследствии вооруженные столкновения в этом регионе происходили во время переселения кимвров и тевтонов, но Рим больше не предпринимал согласованных попыток по расширению своих северных территорий до прибытия Цезаря. Была создана цепь укрепленных аванпостов и колония в Нарбоне (современная Нарбонна), основанная в 118 г. до н. э. Впоследствии она стала важным торговым центром, когда товары, произведенные в огромных поместьях северной и центральной Италии, потекли через Альпы. Главным из них было вино, и торговые маршруты удалось проследить по обломкам амфор, используемых для его транспортировки. Объем торговли производит глубокое впечатление; по оценке одного ученого, в I веке до н. э. в Галлию было переправлено около 40 000 амфор вина. Высота каждого сосуда достигала одного метра, и он вмещал до 20 литров вина. Главные торговые маршруты проходили по долинам Роны и Саоны или шли на запад к побережью Атлантического океана через Оду и Гаронну. В обмен на вино и предметы роскоши торговцы получали сырье, в том числе олово из юго-западной Британии, а также рабов. По утверждению одного источника, галльский вождь мог обменять раба на одну амфору вина. Возможно, речь идет о неправильно истолкованной обязанности хозяина продемонстрировать свою власть и богатство и ответить на подарок гостя значительно более щедрым подарком, но тем не менее вино для галлов несомненно было ценным товаром[60].

Торговля частично велась через местных посредников, но римские торговцы тоже проникали достаточно далеко в глубь Галлии. Это было время огромных коммерческих возможностей для римлян, и предприимчивые деловые люди появлялись там, где еще не ступала нога римского солдата. В начале I века до н. э. в поселении под названием Норика существовала римская торговая община со своим небольшим форумом, установленным рядом со стеной туземного городка [21].

Торговля с римлянами поощряла стремление к централизации многих галльских племен. В конце II и в I веке до н. э. появились большие укрепленные города, которые Цезарь называет несколько расплывчатым термином oppida. Многие племена чеканили монету стандартного веса и размера, основанную на эллинистических образцах, что указывает на давние и прочные торговые связи. Энтремонт, город на холме, взятый приступом римлянами около 124 г. до н. э. во время завоевания Трансальпийской Галлии, был построен из камня в характерном греческом стиле. Впрочем, культурное влияние не было подавляющим; к примеру, в эллинистической гробнице можно было увидеть стенные ниши, предназначенные для отрубленных голов, принадлежавших врагам усопшего. Общины, расположенные на главных торговых маршрутах, получали наибольшую выгоду, и их города были крупными и зажиточными. Племя арвернов располагалось на западном маршруте, а долины Роны и Саоны служили предметом спора между эдуями и секванами. Главный город эдуев Бирбакт занимал площадь 135 гектаров и был обнесен стеной. При раскопках здесь обнаружили огромное количество винных амфор. Формально такие города служили племенными центрами, но так и не достигли высокого статуса греческих и римских городов. Вожди, чья власть распространялась на сельские регионы, могли не менее эффективно управлять своими племенами [22].

Представители знати в большей или меньшей степени занимали господствующее положение во всех галльских племенах, а о простых людях Цезарь говорит почти как о рабах, полностью зависящих от своих могущественных вождей. Знать он подразделяет на всадников (equites) и жрецов, известных как друиды. Ни одна из этих групп не составляла четко определенной касты, и в одной семье могли находиться как всадники, так и друиды. Друиды не принимали участия в сражениях. Их власть опиралась на многолетнюю подготовку, делавшую их экспертами по вопросам религии, племенных законов и обычаев. По свидетельству Цезаря, они специально не записывали свои верования, так как считали, что опора на письменное слово ослабляет силу памяти и может уменьшить их собственный авторитет. В результате нам очень мало известно о подлинных верованиях друидов, и в последующие столетия этот вакуум знаний был заполнен романтическими выдумками. Одно время греческие философы рассматривали друидов как первобытных стоиков, и Цезарь утверждает, что они верили в бессмертие души, благодаря чему галльские воины презирали смерть в бою. Один раз в год друиды со всей Галлии собирались в святилище на территории карнутов, но их возможности выступить в качестве направляющей силы для объединения племен были крайне ограниченными. Они также заведовали жертвоприношениями и могли наказать человека, воспретив ему участие в подобных ритуалах. Жертвенные подношения имели разную природу, но Цезарь и другие античные авторы твердо уверены, что галлы в определенных случаях совершали человеческие жертвоприношения. Он говорит о больших клетках или корзинах из плетеного ивняка, которые заполнялись людьми — обычно врагами или преступниками, но в случае их отсутствия приходилось набирать других, — а затем предавались огню. Некоторые ученые отвергают подобные истории как греческую и римскую пропаганду, но не стоит забывать, что сами римляне приносили людей в жертву богам, когда над Италией нависла угроза вторжения кимвров, и сенат поставил вне закона практику человеческих жертвоприношений лишь в 97 г. до н. э. Римляне с удовольствием наблюдали за убийством людей ради развлечения на гладиаторской арене, но косо смотрели на убийство в религиозных целях. Археологическая летопись не предоставляет однозначных доказательств широкого распространения человеческих жертвоприношений среди галльских племен, хотя такие обряды безусловно существовали у германских и британских народов. Также не вызывает сомнения, что во многих галльских ритуалах использовались части человеческого тела, и в большинстве случаев невозможно сказать, были ли они получены с помощью ритуальных убийств. Кроме того, охота на людей была распространена среди галльских воинов и, возможно, многих народов Северной Европы. Гробница в Энтремонте и сходная гробница в близлежащем Рокепертюзе служат наглядным доказательством этому [23]. По свидетельству Страбона:

«Когда они [галлы] выходят из битвы, то подвешивают головы своих врагов к лошадиной сбруе, а когда привозят их домой, приколачивают над входом своего дома. Посидоний говорит, что он сам видел такое зрелище во многих местах и что, хотя сначала оно было ему омерзительно, потом он притерпелся и мог спокойно выносить его. Головы врагов высокого звания бальзамировались в кедровом масле и выставлялись напоказ для гостей; их не возвращали даже за выкуп, равный по весу, золотом» [24].

Посидоний был греческим философом, путешествовавшим по южной Галлии в начале I века до н. э. и собиравшим материал для своих этнографических исследований. Впоследствии он поселился в Риме и, вполне возможно, встречался с Цезарем. На галльской монете середины I века до н. э. изображен воин, держащий в руке отрубленную голову. Археологи обнаружили жуткие трофеи в Рибемон-сюр-Анкре, где многочисленные трупы вооруженных воинов и лошадей были вделаны в деревянную структуру, чтобы они могли стоять прямо. Головы у всех людей отсутствовали, и теперь неясно, были ли они врагами, потерпевшими поражение в бою, или некой разновидностью жертвенного подношения. Цезарь упоминает о том, что кучи трофеев, взятые у противника, часто приносились в жертву богам и их можно было видеть во многих местах, потому что галлы уважали ритуалы и не осмеливались украсть что-либо принесенное в дар богам. Он также утверждает, что до его прибытия племена почти ежегодно отправлялись на войну и «либо сами совершали бесцельные нападения, либо отражали их». Страбон называет всех галлов «жадными до крови». О положении человека судили по количеству воинов, которых он мог содержать за свой счет и которые приносили ему клятвенную присягу. Сила и боевая слава таких отрядов служила гарантией безопасности для всех, кто находился под их защитой [25].

Военные действия в Галлии большей частью происходили в виде набегов, но иногда между племенами вспыхивали крупномасштабные военные конфликты — например, когда эдуи и секваны вступили в борьбу за контроль над торговым маршрутом, проходившим по долинам Роны и Соны. Маловероятно, что развитие торговли со Средиземноморьем заставило галльские племена стать более воинственными, но оно безусловно способствовало милитаризации общества. Товары, прибывавшие в Галлию, были предназначены в первую очередь для аристократического рынка сбыта. Вино играло важную роль в празднествах, объединявших вождей и воинов, а предметы роскоши повышали статус человека или становились ценными подарками для преданных сторонников. Племена, контролировавшие торговые маршруты, обладали свободным доступом к таким товарам и могли облагать торговцев собственными пошлинами, большая часть которых доставалась аристократам, что давало им возможность содержать более многочисленные вооруженные отряды. Лидеры нуждались не только в богатствах, но и в воинской славе, если хотели сохранить в своей свите прославленных воинов и привлечь новых. Самым подходящим способом для этого были успешные набеги, обещавшие добычу, часть которой затем раздавалась воинам в награду за верность. Как мы помним, рабов свободно обменивали на вино, что поощряло брать пленных при набегах. Аристократ, командовавший сильным вооруженным отрядом, часто выступал против врагов своего племени, но всегда присутствовало искушение прибегнуть к силе, чтобы захватить власть у себя дома. «Короли» почти исчезли среди племен центральной Галлии, и даже в других местах их власть была ограниченной, но мечта о монархической или тиранической власти до сих пор воспламеняла воображение многих могущественных вождей. Племенные учреждения, включая «магистратов» и советы старейшин, не всегда оказывались достаточно сильными, чтобы совладать с такими людьми [26].

По сравнению с римскими легионами галльские ополчения были неповоротливыми, редко обладали налаженными коммуникациями, чтобы вести боевые действия в течение долгого времени, а их командиры с трудом могли проводить слаженные маневры. Воины отличались индивидуальной храбростью, но, помимо лучших отрядов-дружин, редко обучались или тренировались совместно, и упор делался в основном на личную доблесть. Полупрофессиональные воины, следовавшие за могущественными вождями, были сравнительно немногочисленными. Их хватало для набегов и пограничных стычек, но они составляли лишь внутреннее ядро племенной армии, состоявшей из всех мужчин, способных обеспечить себя оружием. Возможно, римляне скопировали кольчужный доспех и самый распространенный вариант шлема с галльских образцов, но они могли изготавливать доспехи и оружие в гораздо большем количестве. Каждый легионер имел меч, щит, шлем и кирасу, но для галлов такая роскошь оставалась уделом вождей и полупрофессиональных воинов. В подавляющем большинстве галлы сражались без какой-либо защиты, кроме щита. Мечи пользовались широким распространением, но были длиннее римских, которые сами по себе являлись копией испанских и использовались больше для рубящих, чем для колющих ударов[61]. В большинстве племен имелись табуны лошадей, уступавших размерами современным скакунам, но крепких и выносливых. Галльская конница пользовалась заслуженной славой, и конные подразделения профессиональной римской армии впоследствии переняли многие элементы ее оснащения, подготовки и терминологии. Но, несмотря на высокую эффективность в атаке, племенные конники, представленные наиболее богатыми воинами, часто не выказывали умения или желания для таких важных вещей, как патрулирование местности и разведка [27].

По прибытии Цезаря Галлия находилась в довольно неспокойном состоянии. Трансальпийская Галлия еще оправлялась от последствий мятежа аллоброгов, не получивших награды за помощь Цицерону в 63 г. до н. э. и восставших скорее от ощущения безысходности. Мятеж был подавлен в 60 г. до н. э., но продолжающаяся борьба между эдуями и секванами приняла серьезные масштабы и наносила большой ущерб провинции и торговым путям. Оба племени находились в союзных отношениях с Римом, но вместе с тем проявляли готовность обратиться к внешней поддержке для победы в конфликте. Около 71 г. до н. э. секваны призвали на помощь германского вождя Ариовиста с его воинами. Примерно через десять лет он нанес эдуям тяжелое поражение, и многие их знатные воины пали в бою. В благодарность он получил земли, на которых могли селиться его сторонники. Вскоре эдуи подверглись набегу гельветов, живших на территории нынешней Швейцарии. Примерно в то же время друид Дивитиак, обладавший титулом вергобрета, обратился в Рим за помощью. Сенат направил в этот регион посольскую делегацию, но избежал прямого вмешательства. В 59 г. до н. э., во время консулата Цезаря, Ариовист был признан царем и «другом римского народа». Эта дипломатическая деятельность создала временную стабильность на границах Трансальпийской Галлии, но следует подчеркнуть, что Цезарь с самого начала попал в непростую ситуацию. Баланс сил между племенами, а иногда и внутри племен, постоянно изменялся. Ни в коей мере нельзя считать, что галльские племена были жертвами, пассивно ожидавшими римского вторжения, тем не менее они оставались разобщенными, и Цезарь безжалостно использовал их слабости [28].