XVII ПУТЬ К РУБИКОНУ

«Он настиг когорты у реки Рубикон, границы его провинции. Здесь он помедлил и, раздумывая, на какой шаг он отваживается, сказал, обратившись к спутникам: «Еще не поздно вернуться; но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие».

Светоний, конец I века н. э. [1]

«Все это делает его [Цезаря] таким могущественным, что единственная надежда противостоять ему опирается на одного гражданина [Помпея]. Я действительно желаю, чтобы последний не давал ему так много власти с самого начала и не ждал, пока он будет достаточно силен для схватки».

Цицерон, 9 декабря 50 г. до н. э. [2]

Галлия обеспечила Цезаря славой и богатством. К 50 г. до н. э. там не было серьезных военных столкновений и все указывало на то, что ряд сокрушительных поражений, нанесенных мятежным племенам, в сочетании с искусными дипломатическими усилиями проконсула помогли создать новую стабильную провинцию для Римской республики. Готовность подавляющего большинства племенных вождей принять власть Рима не была следствием личной преданности Цезарю. Его убийство шесть лет спустя не спровоцировало новых вспышек мятежа в Галлии. Как и любой другой удачливый римский полководец, он извлек огромную личную выгоду из своих побед, но это не должно заслонять той выгоды, которую его завоевания принесли Риму. Формально Республика теперь имела новый источник дохода, из которого, однако, следовало вычесть стоимость содержания гарнизонов. Трансальпийская Галлия и важные дороги, ведущие в Испанию, находились в безопасности, а сама Италия теперь была гораздо лучше защищена от вторжения северных племен, следовавших по стопам кимвров и тевтонов. Это направление не представляло непосредственной угрозы для Рима.

Завоевание Галлии было полезным приобретением для Рима, но на всем протяжении человеческой истории территориальная экспансия приносила больше выгоды отдельным людям, чем государству. Торговля с Галлией имела важное значение еще до прибытия Цезаря, но его победы помогли открыть новые рынки сбыта для римских торговцев (к примеру, в Британии) и позволили им вести дела в новой провинции на очень выгодных условиях. Старшие командиры и члены штаба Цезаря быстро сколотили состояния благодаря участию в щедрой раздаче трофеев и рабов. Он был не единственным, кто стал богачом, но в отличие от других он щедро тратил деньги на строительные проекты и увеселения, предлагал беспроцентные займы или даже денежные подарки людям, которых он считал полезными в будущем. Многие римляне, никогда не бывавшие в Галлии, получили изрядную прибыль от его завоеваний.

К 50 г. до н. э. Цезарь был богаче, имел более обширную сеть друзей и клиентов и мог похвалиться более громкими и значительными достижениями, чем любой другой сенатор, кроме Помпея. В течение нескольких лет завоеватель Галлии ясно давал понять, что по возвращении в Рим собирается во второй раз выдвинуть свою кандидатуру на пост консула. Его успех на выборах был практически гарантирован, так как он всегда пользовался популярностью среди избирателей, а теперь имел еще больше денег, чтобы снискать их расположение. По старинному закону, заново утвержденному Суллой во время его диктатуры, гражданин имел право второй раз стать консулом только через десять лет. Этим законом пренебрегли ради Помпея в 52 г. до н. э., что было лишь одним из многих своеобразных этапов его карьеры, но закон оставался в силе, и Цезарь не имел ни желания, ни потребности добиваться каких-то предпочтений по этому вопросу. Он собирался выдвинуть свою кандидатуру на выборах осенью 49 г. до н. э. и стать консулом в январе 48 г. до н. э., то есть через десять лет после того, как он сложил полномочия в конце своего первого срока. Сомнительные решения того года до сих пор грозили ему тяжкими последствиями, и он знал, что может предстать перед судом, как только станет частным гражданином. Поэтому он хотел заступить на пост консула сразу же после сложения проконсульских полномочий. Закон, выдвинутый всеми десятью трибунами в 52 г. до н. э., давал ему право стать кандидатом, не вступая в пределы города вопреки многовековой традиции. Помпей и Красс сделали то же самое в 71 г. до н. э.; они ждали со своими армиями за городской чертой и пересекли эту официальную границу лишь после того, как стали консулами. На новом посту — особенно при наличии благожелательно настроенного коллеги, возможно, даже одного из своих бывших легатов, таких как Лабиэн, — Цезарь смог бы провести новые законы, наделяющие его ветеранов землей и подтверждающие их право на заселение Галлии. Другие законопроекты были призваны повысить его популярность в разных слоях общества. Вернувшись в центр политической жизни, он получал один год консульства, в течение которого можно было либо одержать полную победу над своими недоброжелателями, либо по меньшей мере настолько укрепить свои позиции, что впоследствии они не решились бы выступать против него в суде. Мы не знаем дальнейших планов Цезаря, но вполне возможно, что в то время он сам еще не имел ясного представления об этом и собирался подождать развития событий. Одной из возможностей было получение новой провинции и карательный поход против парфян, чтобы отомстить за катастрофическое поражение Красса при Каррах. С другой стороны, Цезарь мог надеяться на некое назначение, сходное с назначением Помпея и позволяющее ему обладать полнотой власти и распоряжаться легионами, не покидая Рим [3].

Всем этим планам Цезаря не суждено было сбыться. Вместо того чтобы вернуться домой за вторым консульским сроком, отпраздновать триумф, провести игры в память о своей дочери и получить высокое общественное признание наравне с Помпеем, он вернулся как мятежник. Недруги Цезаря строили совсем другие планы на его возвращение, и Помпей постепенно склонялся на их сторону. Были попытки переговоров и неоднократные предложения компромисса, но в конце концов оказалось невозможно найти условия, которые бы устраивали обе стороны. Упрямство, гордыня и подозрение, а в некоторых случаях и глубокая личная вражда способствовали этому расколу. Со стороны Цезаря присутствовал также неоправданный оптимизм, основанный на убеждении, что его противники пойдут на попятный. Некоторые предвидели возможность гражданской войны больше чем за год до ее начала, но лишь немногие из главных участников действительно хотели ее. Большинство, включая Цезаря и Помпея, постепенно и неохотно сползали к ситуации, в которой больше не оставалось приемлемой альтернативы. Очень трудно судить о том, когда война наконец стала неизбежной. Гражданская война разразилась не из-за государственных проблем или конфликта идеологий, а из-за личной позиции и уязвленного самолюбия нескольких виднейших граждан, прежде всего Цезаря. Впоследствии, особенно при правлении римских императоров, некоторые комментаторы утверждали, что Цезарь с самого начала рассчитывал на государственный переворот и восстановление древней монархии. Современные свидетельства не подтверждают этого, а действия Цезаря определенно не дают намека на существование подобных планов. Цезарь жаждал мирного возвращения в Рим и хотел занять важный государственный пост. Он хотел, чтобы его престиж и влияние были признаны всеми сенаторами, даже теми, кто его недолюбливал. Необходимость прибегнуть к вооруженной силе для защиты своей позиции была признаком политического поражения как для Помпея, так и для Цезаря [4].

СОЮЗ РАЗОРВАН

Давление на Цезаря нарастало постепенно. В 55 г. до н. э., когда Катон осудил его действия против усипетов и тенктеров, он не мог надеяться, что сенат последует его предложению и действительно отдаст проконсула в руки мстительных германцев. После совещания в Луке триумвират был восстановлен и Помпей, Красс и Цезарь — особенно первые двое, поскольку они находились в Риме, — стали слишком грозной силой для любой оппозиции. Желание Домиция Агенобарба сместить Цезаря с поста командующего в Галлии было заблокировано без особого труда. Смерть Юлии ослабила связь между Цезарем и Помпеем. Гибель Красса привела к существенному сдвигу равновесия, так как многие влиятельные люди находились в долгу перед ним, получая от Красса денежные ссуды и пользуясь его влиянием. Его единственный выживший сын Марк был слишком молод и не обладал способностями своего отца, чтобы возглавить организованную старшим Крассом сеть клиентов и политических союзников. Некоторые из этих людей примкнули к Помпею, а другие к Цезарю, но новые связи не могли мгновенно стать такими же прочными, как с Крассом, приложившим много усилий для увеличения своего политического капитала и материального богатства. Многие критики Цезаря в прошлом также проявляли враждебность к Помпею, чье назначение единственным консулом в 52 году по петиции Бибула, поддержанной Катоном, не имело прецедентов в римской истории. Катон подчеркнул свою личную независимость и прямо сказал Помпею, что он поддерживает его кандидатуру ради блага Республики, но это не подразумевает какой-либо дружбы между ними. Это несомненно было причиной неудачи Катона на консульских выборах. Впрочем, благодаря своему новому браку и готовности восстановить порядок в государстве Помпей на время стал более приемлемой фигурой для многих ведущих сенаторов. Их называли «добрыми людьми» (boni) или иногда «лучшими людьми» (optimati), и они происходили главным образом из самых аристократических семей. В 52 г. до н. э. они добровольно поддержали Помпея, чтобы обуздать насилие, подрывавшее основы общественной жизни в городе, — особенно потому, что за исключением Милона практически все жертвы новых судов, учрежденных Помпеем, были сторонниками Клодия. Катон даже говорил, что Милона следует оправдать как человека, который хорошо послужил Республике, избавив его от опасного соперника [5].

В 51 г. до н. э. Марк Клавдий Марцелл стал консулом и начал мощную атаку на Цезаря, который был его личным врагом. Главный источник этой враждебности остается неясным, но одной из причин несомненно было возмущение тем обстоятельством, что практически все важные и влиятельные командные должности доставались членам триумвирата. При обычных обстоятельствах возможность послужить Республике и снискать личную славу открывалась прежде всего перед людьми из знатнейших аристократических семейств, таких как сам Марцелл и его брат. Помпей был еще слишком силен, но Цезарь казался уязвимым. Марцелл открыто заявил о своем намерении отозвать Цезаря с командного поста, заявив, что великая победа над Верцингеторигом, отмеченная в Риме двадцатидневным общественным благодарением, свидетельствует о завершении войны в Галлии. Такой предлог был необходим, поскольку в 55 г. до н. э. Красс и Помпей своим законом продлили срок командования Цезаря в Галлии еще на пять лет. Марцелл также утверждал, что недавний закон Помпея о назначении губернаторов провинций фактически отменяет предыдущий закон, дававший Цезарю право стать кандидатом на второй консульский срок, не возвращаясь в город. Еще в марте Помпей высказал свое неодобрение относительно намерений консула. Помимо его связей с Цезарем, для него было глубоко оскорбительно такое толкование закона особенно потому, что пункты этого закона запрещали его изменение на последующих заседаниях сената или народного собрания. Он дал понять, что не поддержит никакую инициативу об отзыве Цезаря до истечения легального срока полномочий проконсула.

В июле сенаторы стали задавать вопросы о легионе, который Помпей «дал взаймы» Цезарю после поражения Котты и Сабина; его принуждали вернуть легион под свое непосредственное командование. Помпей неохотно заявил, что сделает это, но не назначил точной даты отзыва войск. Марцелл продолжал наращивать давление и после некоторой передышки убедил сенат обсудить вопрос о провинции Цезаря на заседании 1 сентября. Сенат собрался за пределами официальной границы города, так что Помпей снова мог присутствовать на заседании. Он заявил, что в настоящее время сенату не надлежит принимать никаких постановлений по этому вопросу. Его тесть Метелл Сципион выдвинул предложение о повторной дискуссии 30 мая 50 г. до н. э., и скорее всего Помпей согласился с этим. На самом деле Марцелл смог добиться возобновления дебатов гораздо раньше, 29 сентября, и Помпей опять присутствовал при этом. Марцелл выдвинул предложение, очень похожее на предложение Сципиона: сенат должен обратиться к проблеме «консульских провинций» 1 марта или сразу же после этого. Предложение было одобрено. Другие меры: запрет трибунам налагать вето на решение этих дебатов и начало процесса демобилизации солдат Цезаря, отслуживших полный срок или имевших другие основания для почетной отставки, — подверглись жаркому обсуждению. Оба предложения были заблокированы двумя или несколькими трибунами, как и третье, связанное с назначением пропреторов и затрагивавшее целый ряд людей, ожидавших назначения на командные должности по истечении срока полномочий Цезаря [6].

Марцелл не одержал явной победы, но и не проиграл. В конце года, когда консул сложил свои полномочия, Цезарь по-прежнему официально считался губернатором трех провинций. Еще в 59 г. до н. э. в рамках своей аграрной реформы Цезарь основал колонию Новые Кумы в Цизальпийской Галлии, к северу от реки По. Во время своего пребывания в Галлии он также обращался с жителями Транспадании как с римскими гражданами, хотя они имели статус латинских союзников. Марцелл приказал подвергнуть бывшего магистрата колонии бичеванию (наказание, от которого римские граждане освобождались по закону) и посоветовал этому человеку вернуться к Цезарю, чтобы «показать ему свои шрамы». Такая грубость, возмутившая Цицерона, показывает, как сильно Марцелл ненавидел Цезаря. Хотя Марцелл не смог добиться отзыва проконсула, он поднял серьезные вопросы о его будущем. Некоторые замечания Помпея во время и после дебатов 29 сентября определенно выглядели обнадеживающими для противников Цезаря. Он утверждал, что не может поддержать смещение Цезаря с командной должности до 1 марта 50 г. до н. э., но после этой даты его отношение изменится, то есть он считал, что командные полномочия, присвоенные Цезарю по закону, который выдвинул он сам вместе с Крассом, утратят силу к этому времени. Когда Помпея спросили, что он будет делать, если трибуны наложат вето на решение сената по этому вопросу, его ответ не содержал и намека на близость с бывшим тестем и союзником по триумвирату. Он сказал, что не имеет значения, будет ли Цезарь лично противостоять сенату или через посредство трибуна: и то и другое не возымеет действия. Цицерона в то время не было в Риме — он неохотно покинул город и отправился управлять Киликией в результате новых постановлений, введенных в 52 г. до н. э. Один из его друзей — Целлий Руф, которого он успешно защищал в 56 г. до н. э. и который теперь стал эдилом, прислал ему подробный отчет о событиях, где упоминается последний вопрос, обращенный к Помпею. Кто-то спросил: «Что, если он (Цезарь) захочет стать консулом и сохранить свою армию?» На это Помпей спокойно ответил: «Что, если мой сын захочет напасть на меня с хворостинкой?» Эти слова убедили всех, что Помпей находится в ссоре с Цезарем [7].

Вопрос о точном сроке истечения командных полномочий Цезаря долго был предметом академических дискуссий и вряд ли когда-либо будет окончательно разрешен. Очевидно, что дата 1 марта 50 г. до н. э. имела важное значение, так как Помпей выбрал ее в качестве крайнего срока, после которого можно было обсуждать замену Цезаря. По всей видимости, закон, изданный в 55 г. до н. э. и продлевавший полномочия Цезаря, вступил в силу в феврале того же года. Таким образом, пять лет, полученные Цезарем, истекали в первый день марта 50 г. до н. э., известный римлянам как день мартовских календ. Начиная с этого дня сенат мог назначить преемника Цезарю, и полномочия последнего прекращались сразу же после того, как новый губернатор прибывал на место. Цезарь явно трактовал этот закон по-другому и предпочитал рассматривать продление своих командных полномочий как продолжение первого пятилетнего срока, то есть новый период начинался только по окончании предыдущего. Впрочем, он не делал никаких официальных заявлений, прояснявших его точку зрения по этому вопросу. Вполне возможно, что первоначальный закон содержал неточности, так как его готовили в крайней спешке и в то время, когда союз между членами триумвирата был достаточно прочным. Ситуация осложнялась законопроектом, проведенным всеми десятью трибунами и дававшим Цезарю право выставлять свою кандидатуру на выборы безличного присутствия в городе. По его мнению, это означало, что он не мог быть смешен со своего поста в Галлии до начала выборов, которые должны были состояться осенью 49 г. до н. э. [8].

Домиций Агенобарб уже давно хотел захватить командование в Галлии и с момента своего избрания на пост претора открыто подвергал критике действия Цезаря в бытность того консулом. Катон проявлял еще большую решимость: он неоднократно заявлял о своем намерении выдвинуть обвинение против Цезаря за события 59 г. до н. э. и даже поклялся сделать это. Впоследствии он заявил, что Цезарь должен предстать перед судом точно так же, как Милон, когда судебное заседание находилось под охраной вооруженных солдат. Бибул тоже не утратил мстительных чувств к Цезарю, хотя в настоящее время, как и Цицерон, он оказался на должности губернатора Сирийской провинции. Марцелл, его брат и племянник выказывали не меньшую враждебность, а Метелл Сципион в лучшем случае был недружелюбно настроен по отношению к Цезарю. Все они были едины в своем желании помешать Цезарю во второй раз стать консулом и избежать суда. Однако их ненависть и ожесточение не имели бы никакого значения, если бы Помпей решил оказать Цезарю полную поддержку. Помпей обладал проконсульской властью и имел армию в Испании. Без него не было силы, способной угрожать Цезарю, а тем более сразиться с ним, если бы дело дошло до открытого конфликта. Недруги Цезаря не могли достигнуть ничего существенного без поддержки Помпея, о чем свидетельствует неудачная попытка Марцелла отозвать проконсула из Галлии в 51 г. до н. э. С другой стороны, Цезарю было бы чрезвычайно трудно сохранить командную должность и вернуться в Рим без поддержки или, по крайней мере, нейтрального отношения Помпея. Как это часто бывало, намерения Помпея оставались неясными для всех до последней минуты. Целлий Руф уже заподозрил существование раскола между двумя оставшимися триумвирами осенью 51 г. до н. э. Позиция Помпея была очень сильной, и в конечном счете его главной целью было сохранение своего господствующего положения и извлечение личной выгоды. Цезарь, старый союзник Помпея, нуждался в его помощи, чтобы получить желаемое. То же самое относилось к противникам Цезаря, с которыми Помпей сблизился за последние несколько лет. Если бы Цезарь вернулся во всей славе и с богатством — плодом своих побед в Галлии, он мог бы сравняться с Помпеем, а в будущем, возможно, и превзойти его благодаря своему политическому мастерству, но если бы Цезарь лишился такой возможности, как хотели Катон, Домиций, Марцеллы и их союзники, то в дальнейшем они испытывали бы меньшую необходимость в помощи Помпея, и он легко мог быть оттеснен на задворки политической сцены, как это уже произошло после его возвращения с Востока в 62 г. до н. э. Пока что Помпей обладал преимуществом и демонстрировал Цезарю и его оппонентам, что они нуждаются в нем, но никто не может воспринимать его помощь как должное [9].

Казалось, что новый год предвещает хорошие новости для противников Цезаря. Еще один представитель семейства Марцеллов стал консулом, несмотря на то что его обвинили в предвыборных взятках, а Луций Эмилий Лепид стал его коллегой. Последний был сыном того Лепида, который в 78 г. до н. э. устроил мятеж, подавленный Помпеем. Он не питал особого расположения по отношению к Цезарю, но его усилия были сосредоточены в первую очередь на перестройке базилики Фульвия и Эмилии, величественного монумента, воздвигнутого в честь его предков. Одним из новых трибунов был Курион Младший, который в 59 году принадлежал к числу немногих людей, открыто критиковавших триумвират. Целлий, поддерживавший оживленную переписку с Цицероном, в то время был близок с трибуном. Оба принадлежали к поколению молодых римлян, снискавших дурную славу своим беспорядочным и необузданным образом жизни, который в сочетании с огромным честолюбием часто ввергал их в большие долги. Марк Антоний тоже был членом этой группы, и Курион якобы впервые приобщил его к утехам с любовницами, выпивке и роскошествам. В результате Антоний вскоре влез в большие долги, и отец Куриона отказал ему от дома, чтобы его собственный сын ненароком не расплатился за друга. Впоследствии Курион потратил огромные деньги на подготовку живописных поминальных игр в честь Куриона Старшего, умершего в 53 г. до н. э. Он даже соорудил вращающийся деревянный амфитеатр, который можно было разделить на два полукруглых театра для отдельных сценических постановок. Немногим позже он женился на вдове Клодия, властной и своенравной Фульвии. Эти молодые люди, которые до сих пор считались «подростками» в римском понимании этого слова, были одаренными, но слишком ветреными и ненадежными в глазах старшего поколения.

Целлий был убежден, что Курион замышляет полномасштабную атаку на Цезаря, но одним из первых действий трибуна было предложение новой программы распределения земель для бедняков. Оба консула враждебно отнеслись к его начинанию, и он предложил взамен законопроекты о новых долях раздачи зерна римским гражданам и о пятилетней программе строительства дорог в Италии. В то же время он начал выступать на общественных собраниях с речами в защиту Цезаря. Впоследствии пошли разговоры о том, что Цезарь купил его поддержку, выплатив его огромные долги золотом из галльских трофеев. Веллей Патеркул упоминает о взятке в два с половиной миллиона денариев, а Валерий Максим говорит о головокружительной сумме в 15 миллионов. Слухи, несомненно, раздули эту цифру, но в некотором смысле Цезарь делал для Куриона то же самое, что Красс некогда сделал для него, выплатив его долги с целью приобрести полезного политического союзника. Ходили также слухи о том, что Эмилий Лепид разбогател на 9 миллионов денариев, помогая трибуну в осуществлении его строительных планов. Оба были честолюбивыми римскими аристократами и искали собственную выгоду, когда перешли на сторону Цезаря. На некоторое время их удалось убедить, что поддержка Цезаря в их интересах [10].

Капитал Цезаря помогал ему завоевывать друзей и сторонников среди римских магистратов. Первого мая 50 года, когда Марцелл, как и было предусмотрено, поставил вопрос о командовании Цезаря, коллега неожиданно не поддержал его. Но настоящую контратаку устроил Курион, сосредоточивший внимание на положении Помпея. Трибун утверждал, что если Цезаря предполагается заменить на посту командующего в Галлии, то будет не только справедливо, но и безопаснее для Республики, если Помпей одновременно сдаст свои чрезвычайные полномочия и командование провинциями в Испании. Его предложение, оглашенное на общественных собраниях, встретило поддержку толпы. Цезарь явно одобрял такую тактику и, возможно, с самого начала предложил ее. Командование Помпея в Испании было продлено в 52 г. до н. э., и ему оставалось пребывать на этом посту еще несколько лет, поэтому предложение не имело законных оснований, но служило напоминанием о беспрецедентности полномочий Помпея. Оно ставило Помпея и Цезаря на один уровень, намекая на то, что либо оба они должны остаться на своих постах, либо ни один из них не должен пользоваться почестями, добровольно отданными им римским народом. С другой стороны, это напоминало Помпею, что для него выгодно сохранять союз с Цезарем, так как его собственное положение на самом деле может оказаться не таким прочным, как он думает. Внесение этого элемента в дискуссию повышало ставки, но вместе с тем до некоторой степени отнимало инициативу у оппонентов Цезаря. Сначала они были поражены, и в течение нескольких месяцев продолжалась тупиковая ситуация, когда Курион блокировал любые попытки сената предпринять меры против Цезаря. В апреле Целлий снова написал Цицерону:

«Что касается положения в Республике, все раздоры сосредоточены на одном, а именно на положении в провинциях. В данный момент Помпей поддерживает сенат в требовании о том, чтобы Цезарь покинул свою провинцию к ноябрьским идам [13 ноября]. Курион решительно настроен помешать этому и отложил все свои другие мероприятия. Наши «друзья» (ты хорошо знаешь их!) боятся довести дело до последней черты. Помпей, как если бы он не нападал на Цезаря, а заключил с ним честное соглашение, обвиняет Куриона в том, что тот мутит воду, в то же время он абсолютно против того, чтобы Цезарь стал консулом прежде, чем сдал свою армию и провинцию. В то же время Курион нападает на него и ставит вопрос о его третьем консульском сроке. Попомни мои слова, если они попытаются сокрушить Куриона всей своей мощью, Цезарь придет на выручку; если же, что более вероятно, они побоятся рисковать, то Цезарь будет ждать так долго, сколько он захочет» [11].

Неясно, почему Помпей выбрал 13 ноября в качестве новой даты для окончания полномочий Цезаря. Это была небольшая уступка, поскольку Цезарю все равно пришлось бы ждать большую часть года до консульских выборов осенью 49 г. до н. э. Такой выход мог бы быть приемлемым для Цезаря, если бы он захотел выставить свою кандидатуру на выборах в конце 50 года, но он не предпринимал попыток добиться для себя исключения из закона, устанавливавшего десятилетний промежуток между двумя консульскими сроками. Так или иначе, принимая во внимание обстоятельства, он мог решить, что у него почти нет шансов на успех. В июле Целлий сообщил, что Марцелл предложил вступить в переговоры с трибунами, но сенат проголосовал против любых компромиссов. Курион продолжал настаивать на том, что вопрос о командовании Цезаря можно обсуждать только в связи с вопросом о полномочиях Помпея и к обоим следует относиться одинаково. За год до этого ходили разговоры о том, что Помпей собирается в Испанию, а теперь некоторые предполагали, что либо он, либо Цезарь должен отправиться в Парфию и отомстить за смерть Красса. Цицерон опасался, что парфяне могут начать крупномасштабное вторжение в восточные провинции Рима до того, как он оставит свой пост губернатора Киликии; он знал, что в случае нападения не сможет оставить свой пост, иначе покроет себя позором. Летом сенат решил забрать один легион у Помпея, а другой у Цезаря и послать эти войска для подкрепления римской армии на границе с Парфией. Помпей решил отправить тот легион, который он «дал взаймы» Цезарю в 54 г. до н. э. и который с тех пор воевал только в Галлии. По сути дела, это означало, что Цезарь терял два легиона, но перед отправкой он выделил каждому солдату по 250 денариев — сумму, эквивалентную годовому жалованью. Действия Помпея показались еще более подозрительными, когда два легиона вернулись в Италию и остались там и никто даже не попытался снарядить их для похода к границам Парфии. Молодой член рода Клодиев, забравший войска из Галлии, по возвращении заявил, что вся армия Цезаря проявляет сильное недовольство. Это была именно та новость, в которую Помпею хотелось поверить.

Вскоре Помпей заболел и слег с приступом регулярно повторяющейся лихорадки (возможно, малярии). Почти одновременно люди по всей Италии стали молиться и приносить жертвы ради выздоровления человека, сослужившего такую великую службу Римской республике. Выздоровление Помпея сопровождалось празднествами: толпы римлян приветствовали его по всему пути из Неаполя в пригороды столицы. Помпею всегда льстило открытое восхищение, независимо от того, кто его высказывал — жены, солдаты или народ, — и он был глубоко тронут. Более того, он истолковал этот энтузиазм как явный признак всенародной поддержки его дела. Еще будучи больным, он отправил в сенат уведомление о своей готовности сдать командные полномочия и заверил сенаторов, что Цезарь сделает то же самое. В ответ Курион заявил, что это будет очень хорошо, но при условии, что Помпей первым оставит свой пост. В августе Целлий говорил с Цицероном о возможности гражданской войны: «Если ни один из них не отправится на войну в Парфию, я предвижу большой раздор, который будет решен холодной сталью и грубой силой. Оба соперника имеют высокий боевой дух и располагают армиями» [12].

Но перспектива конфликта не вызывала энтузиазма ни у кого, кроме его непосредственных участников, как показали сенатские дебаты по этому вопросу 1 декабря. Курион снова предложил, чтобы Цезарь и Помпей одновременно сложили свои полномочия. Консул Марцелл разделил это предложение на две части и представил сенату отдельные петиции. Первая, согласно которой Цезарь должен был уйти в отставку, была принята значительным большинством голосов, но вторая, предлагавшая Помпею сделать то же самое, была отклонена таким же большинством. Но когда Курион направил свою петицию, предлагая сенату проголосовать за отставку обоих полководцев, результат был очень красноречивым. Лишь 22 сенатора проголосовали против этого, и не менее 370 проголосовали за предложение. «Обитатели задних скамей» (peclarii) подтвердили свое прозвище и проголосовали ногами, несмотря на то что большинство из 22 сенаторов были представителями самых знатных семейств. Марцелл распустил собрание, объявив: «Если это то, чего вы хотите, будьте рабами Цезаря!» — и проигнорировав результаты голосования. Результат заседания не был победой для Цезаря, так как большинство сенаторов хотели, чтобы он отдал свои провинции и распустил армию, и одновременно поддержали желание Помпея сохранить свои полномочия. В конечном счете заседание продемонстрировало, что практически все сенаторы больше всего хотели мира. Они определенно не поддерживали Цезаря, но и не хотели рисковать возможностью гражданской войны на стороне Помпея, а тем более Катона, Домиция и их соратников. К этому времени Цицерон вернулся в Италию из своей провинции и высказал сходное мнение. Он считал требования Помпея чрезмерными, но, даже несмотря на это, предпочитал удовлетворить их, вместо того чтобы ввергнуть Римскую республику в пучину бедствий. Он, как и многие другие, помнил мрачные дни борьбы между Суллой и Марием и не хотел повторения кровавой междоусобицы. По его мнению, еще оставалась возможность для компромисса и мирной договоренности. Вероятно, так оно и было, но настроение главных участников раздора уже приближалось к той черте, после которой война становилась неизбежной [13].

Знатнейшие сенаторы ненавидели Цезаря как по личным, так и по политическим причинам, но большей частью эта ненависть была не вполне рациональной. Многие сохранили неприятные воспоминания о его популистской деятельности на посту эдила и претора, а также бурных событиях его консулата. Для Катона и его единомышленников Цезарь был тем же Катилиной, который просто лучше умел скрывать свою злодейскую натуру. Они видели, как его обаяние влияет на других людей — на чужих жен, а также на толпу, собравшуюся на форуме, — они считали, что видят его подлинные намерения, и тем больше удивлялись недогадливости сограждан. Не имело значения, что сводная сестра Катона была одной из самых преданных любовниц Цезаря. Сам Катон, его зять Бибул и шурин Домиций Агенобарб противостояли Цезарю в прошлом и временами добивались успеха. Они презирали Цезаря как человека, что делало для них его несомненный военный и политический талант еще более вызывающим и нестерпимым. Клавдий, старший брат Клодия, который большей частью сотрудничал с Цезарем, был одержим сохранением и укреплением достоинства своего древнего патрицианского рода. Одна из его дочерей вышла замуж за сына Сервилии и Брута, племянника Катона, а другая — за старшего сына Помпея. Центр оппозиции находился не только в большой семье Катона, поскольку такие семейства, как Марцеллы и Лентулы, не хотели, чтобы их недавний успех на выборах был омрачен триумфальным возвращением Цезаря. Со своей стороны Метелл Сципион был озабочен тем, чтобы его престиж соответствовал деяниям его прославленных предков, и стремился извлечь выгоду из своей новой родственной связи с Помпеем.

Ни одному римскому сенатору не нравилось видеть, как другие превосходят его славой и влиянием. Их враждебность была вызвана не столько победами Цезаря, сколько его личностью: большинство из них с радостью восхваляли бы покорение Галлии, если бы только они были совершены кем-то еще, а лучше — сразу несколькими полководцами, чтобы один честолюбец не снискал слишком большую славу. Члены старинных аристократических семейств воспитывались с верой в то, что они имеют исконное право управлять государством, но возвышение Цезаря во многом лишило их этой роли. Теперь предоставлялась возможность покончить с его карьерой — предпочтительно в суде, который будет разделять их точку зрения, но если не получится, то и с помощью вооруженной силы. Все это стало возможным не без содействия Помпея, и, пока он оставался полезным, можно было закрыть глаза на его положение, потенциально опасное для существования Республики. Сенаторы рассчитывали избавиться от него в будущем или, по крайней мере, уменьшить его влияние. Помпей дал надежду противникам Цезаря, когда намекнул, что не собирается твердо поддерживать его требования. Из числа этих людей следует выделить Катона, который, по крайней мере, надеялся избежать гражданской войны, а после ее начала прилагал некоторые усилия для смягчения позиций сторон. Он ожидал, что Цезарь будет вынужден подчиниться. Позиция его союзников представляется менее ясной. Некоторые из них, очевидно, надеялись нажиться на войне. Катон был неприятно удивлен бахвальством и воинственными речами многих из этих людей. Он не видел смысла сражаться с Цезарем, после того как этому «выскочке» в течение многих лет позволяли без помех достичь высот славы и могущества [14].

Отношение Помпея было иным. До самого конца он соглашался с тем, чтобы Цезарь вернулся к политической деятельности при условии, что он не будет считаться равным самому Помпею, а тем более в чем-то превосходить его. С течением времени это желание укрепилось, особенно после того как Курион предпринял попытку поставить обоих на один уровень. Он мог принимать Красса как равного, поскольку тот был на несколько лет старше и сражался вместе с ним за Суллу. Кроме того, Помпей всегда был уверен, что его собственная харизма и широко известные военные подвиги (целых три триумфа по сравнению с одной овацией у Красса) давали ему значительные преимущества над соперником. Цезарь был моложе его только на шесть лет, но еще ничего не успел достигнуть, когда Помпей привел свои армии к победе, и в этом отношении его карьера находилась далеко позади. Раньше Помпей предпочитал Цезаря Крассу, но отчасти потому, что не рассматривал его как соперника — во всяком случае, как главного соперника. Даже после успехов Цезаря в Галлии, Германии и Британии Помпей воспринимал его как младшего союзника. В конце концов, он сам одержал триумфальные победы на трех континентах — в Азии, Африке и Европе — и разгромил много врагов, в том числе римлян, а не только варварские племена. Его замечание («Что, если мой сын захочет напасть на меня с хворостинкой?») показывает, что он считал возможность конфронтации с Цезарем невероятной и даже абсурдной. Помпей не хотел гражданской войны, но не сомневался в своей победе, если произойдет худшее. Примерно в то время он похвалился, что ему достаточно топнуть ногой — и целые армии вырастут из итальянской почвы. Цезарь должен был понять, что ему нужно уважать Помпея, принять его условия и доверять его дружбе ради защиты от суда. Атака Куриона на его собственные позиции еще более убедила Помпея в его нежелании идти на какие-либо значительные уступки проконсулу Галлии. Цезарь должен был образумиться, и вместе с тем он по-прежнему мог очень пригодиться Помпею, понимавшему, что Катон и его союзники не питают большой любви к обоим.

Впоследствии Цезарь утверждал, что ему пришлось начать гражданскую войну, чтобы отстоять свое достоинство и репутацию (dignitas). По его мнению, законодательные инициативы, принятые во время его пребывания на посту консула, особенно законы о земле, были необходимыми и эффективными. С тех пор он хорошо послужил Республике, отстаивал ее интересы, защищал ее союзников и заставил уважать власть Рима в тех регионах, где раньше никогда не ступала нога римского солдата. За эти достижения сенат наградил его тремя общественными благодарениями беспрецедентной продолжительности. Теперь его командование преждевременно (во всяком случае, с его точки зрения) подходило к концу, а закон, выдвинутый всеми десятью трибунами в 52 г. до н. э. как выражение воли римского народа, был отвергнут как по форме, так и по содержанию. Враги, игнорировавшие все его успехи, выступали с бесконечными нападками и осуждали его за события почти десятилетней давности. Великих деятелей Римской республики не привлекают к суду. Никто не дерзал выдвигать обвинения против Помпея со времен его молодости, еще до того как он сформировал собственные легионы. Никто не осмеливался привлечь Красса к суду. Сама необходимость защищать себя стала бы тяжким ударом по гордости и самолюбию Цезаря. Существовала также вполне реальная опасность осуждения, особенно если суд будет находиться под контролем его противников. Его поведение на посту консула было по меньшей мере спорным, хотя реальные доказательства вины или невиновности редко играли решающую роль на заседаниях римских судов. Участь Милона была предупреждением для Цезаря, как и судьба Габиния — того самого, кто на посту трибуна в 67 году обеспечил Помпею командование в войне против пиратов, а будучи консулом 58 года вместе с тестем Цезаря Кальпурнием Пизоном, помог укрепить позицию триумвирата. После этого он отправился управлять Сирией, а затем в основном по собственной инициативе повел армию в Египет для восстановления на престоле низложенного Птолемея XII, что было очень выгодным мероприятием. Однако он совершенно не пользовался популярностью в Риме и, несмотря на свои деньги и поддержку Помпея, в конце концов был осужден после возвращения в Рим в 53 г. до н. э. и отправился в изгнание.

Цезарь вполне мог разделить его участь и в любом случае потерпел бы политический ущерб. Таким образом, он пошел бы на огромный риск, если бы доверился защите Помпея и сложил командные полномочия. Даже если бы Помпей решил поддержать Цезаря, он, вероятно, не смог бы спасти его. В любом случае ссылка Цицерона показала, что на Помпея не всегда можно полагаться. Если бы Цезарь отказался от командования, он все же сохранил бы право imperium и командование некоторыми подразделениями, оставаясь за пределами Рима и ожидая празднования триумфа, который обязательно должен был состояться, принимая во внимание его победы в Галлии. До вступления в город и полного сложения полномочий он не мог подвергнуться судебному преследованию. Вместе с тем не было никакой гарантии, что, если он сделает это, ему разрешат стать кандидатом на выборах консулов в соответствии с законом десяти трибунов. Находясь на посту губернатора трех провинций и располагая десятью легионами, он находился в гораздо более выгодном положении для переговоров. После почти полутора лет регулярных нападок ему совсем не хотелось жертвовать тем, что он имел. Между тем Помпей вел себя уклончиво и вставал то на одну, то на другую сторону. В конце 50 г. до н. э. Цезарь чувствовал себя загнанным в угол и не мог полностью доверять своему старому союзнику [15].

Через сто лет поэт Лукан написал, что «Цезарь не мог признать высшего над собой, а Помпей — равного себе». Для него гражданская война стала практически неизбежной после того, как смерть Юлии оборвала тесную связь между ними, а поражение Красса в Парфии избавило бывших триумвиров от вечных опасений, что двое могут объединиться против одного. Впрочем, рассуждая о неизбежности гражданской войны, не стоит заходить слишком далеко. Даже в последние месяцы перед ее началом Цезарь и Помпей не верили, что другой в последний момент пойдет на попятный или, по крайней мере, предложит приемлемые условия. Давние разногласия подточили их веру друг в друга, и это сделало компромисс значительно более трудным.

Итог осенних выборов только усилил напряжение. Третий Марцелл стал консулом в новом году, а его коллега происходил из другой аристократической семьи. Они одержали победу над Сервием Сульпицием Гальбой, который верно служил Цезарю на посту легата большую часть его галльских кампаний (он был одним из немногих патрициев, служивших Цезарю в течение долгого времени). Аппий Клодий и тесть Цезаря Кальпурний Пизон стали цензорами. Первый начал очищать сенат от людей, которых он считал непригодными, что для большинства римлян выглядело достаточно странно с учетом его собственной сомнительной репутации. Его жертвами становились главным образом те, кого подозревали в связи с Цезарем. Будущий историк Саллюстий подвергся гонениям в этот период и вскоре присоединился к Цезарю. Атака на Куриона была отражена Пизоном, но привела к драке в сенате, во время которой трибун порвал тогу цензора. В жреческой коллегии авгуров появилось вакантное место, и Домиций Агенобарб был разъярен, проиграв в борьбе за него Марку Антонию, который также был избран трибуном на предстоящий год. Большинство противников Цезаря объединяла лишь их ненависть к нему, поэтому было бы ошибкой считать их действия хорошо скоординированными. Вместе с тем все они считали, что проконсул Галлии уязвим, и это поощряло их к дальнейшим враждебным действиям. Настроение обеих сторон едва ли способствовало достижению компромисса [16].

Марк Антоний сыграл крупную роль в последующих событиях, поэтому стоит подробнее остановиться на этом ярком персонаже. Он уже показал себя мужественным и умелым солдатом, когда возглавил конницу Габиния во время военных действий в Египте и Иудее. В 52 г. до н. э. он был квестором Цезаря и служил в кампаниях против Верцингеторига, а также участвовал в подавлении мятежей в следующем году. Цезарь и Марк Антоний приходились друг другу дальними родственниками (матерью Антония была Юлия, принадлежавшая к другой ветви семьи). Ее брат Луций Юлий Цезарь был консулом в 64 г. до н. э. По распространенному римскому обычаю отец и дед Антония тоже носили имя Марка Антония. Его дед прославился как один из ведущих ораторов своего времени, но был убит во время проскрипций, сопровождавших возвращение Мария в Рим в 87 г. до н. э. Его отец получил особые командные полномочия, для того чтобы справиться с пиратами на Средиземноморье в 74 г. до н. э., но он не располагал теми ресурсами, какие впоследствии были предоставлены Помпею, потерпел поражение и умер вскоре после этого. В то время Антонию было лишь девять лет. Его мать вскоре снова вышла замуж, и мальчик провел большую часть своей ранней юности в доме приемного отца Лентула, одного из участников заговора Катилины. казненного по приказу Цицерона в 63 г. до н. э. Это вполне могло дать Антонию основания для нелюбви к оратору, но, судя по всему, непримиримая вражда между ними началась гораздо позднее. После смерти Цезаря риторические произведения Цицерона — особенно его знаменитые «Филиппики», ряд обличительных речей, составленных по образцу знаменитого оратора Демосфена, предупреждавшего афинян об угрозе, исходившей от македонского царя Филиппа II, отца Александра Великого, — многое сделали для очернения имени Антония. Но, несмотря на преувеличения и предубежденное отношение со стороны оратора, другие источники подтверждают, что Антоний действительно мог дать Цицерону богатый материал для обвинительных речей. Как уже упоминалось, в Риме ходили слухи, что Курион приобщил Антония к разнузданным вечеринкам, вину и женщинам. Независимо от того, правдивы ли эти слухи или нет, Антоний увлекся развлечениями всякого рода и почти не знал меры. В этом человеке жила неукротимая страсть, всегда готовая вырваться наружу и придававшая силу и решимость всем его поступкам. Его ораторские выступления, военная служба, а также пьянство и волокитство подкреплялись мощью его характера, а не мастерством или тщательной подготовкой. Крупный, пышущий здоровьем мужчина, он любил сравнивать себя с Геркулесом, точно так же, как Помпею нравилось, когда его сравнивали с Александром Великим. Его жесткие высказывания на посту трибуна было трудно игнорировать, но противники Цезаря опасались открыто выступать против него. Однако для более деликатных переговоров Цезарь полагался на таких людей, как Бальб, который был всадником из Испании, выступавшим в роли его частного агента. Антоний вряд ли мог создать у кого-либо впечатление, что проконсул склонен к компромиссам и не собирается во второй раз стать консулом [17].

«ЖРЕБИЙ БРОШЕН»

Слухи и дезинформация тоже сыграли заметную роль в разрастании кризиса. В октябре римляне заговорили о том, что Цезарь сосредоточил четыре легиона в Цизальпийской Галлии, и это было воспринято как знак подготовки к войне. На самом деле в провинции находился лишь один легион, Тринадцатый, который, по утверждению самого Цезаря, охранял приграничные районы от варварских набегов. В начале декабря, вскоре после того, как разочарованный Марцелл покинул сенат, до Рима дошло новое сообщение о том, что Цезарь уже собрал свою армию и вторгся в Италию. Сообщение было ложным, но консул, вероятно, не знал этого и обратился к сенату с требованием принять срочные меры. Он получил отказ не только из-за действий Куриона, несомненно заинтересованного в таком исходе, но и потому, что подавляющее большинство сенаторов не разделяло его желания начать войну. В сопровождении консулов, избранных на следующий год (но не собственного коллеги), Марцелл отправился к Помпею, вручил ему меч и призвал встать на защиту Республики. Он получил командование над двумя легионами, отозванными из Галлии под предлогом готовящейся войны с Парфией, и приказ собрать новые войска. Все это было противозаконно, так как сенат не одобрил эти действия и не наделил Помпея чрезвычайными полномочиями. Он заявил, что готов принять вызов и сражаться, если это будет необходимо. Он тоже начал собирать войска, но пока не предпринимал никаких наступательных действий. Отчасти это объяснялось тем, что новые войска были не готовы к бою, но опровержение лживых слухов тоже должно было сыграть свою роль.

Общественная жизнь в Риме продолжалась так, как если бы ничего не произошло. Цезарь фактически не начал войну, поэтому его оппоненты избегали любых действий, которые впоследствии могли бы навлечь на них обвинения в разжигании конфликта. Помпей и Марцелл все еще были больше заинтересованы в том, чтобы сделать широкий жест: показать сенаторам свою уверенность, а Цезарю — решимость сражаться, если он спровоцирует их. Они по-прежнему надеялись, что он отступится от своих требований. Цезарь оставался в невыгодном положении, потому что не мог покинуть свою провинцию для переговоров и полагался лишь на письма и своих представителей. Курион попытался убедить сенат издать указ, осуждающий новый сбор войск, объявленный Помпеем, и советующий всем законопослушным гражданам игнорировать призыв к оружию. Эта инициатива не прошла, а поскольку срок службы трибунов начинался и заканчивался с опережением обычного политического цикла, он сложил свои полномочия и отправился к Цезарю для консультации. Слова и поступки «людей Цезаря» обсуждались с такой же тщательностью, как и их отсутствие. 6 декабря Гирций, доверенный представитель Цезаря, прибыл в Рим, но уехал обратно уже через несколько часов. Он не посетил Помпея и не стал ждать встречи с Метеллом Сципионом, назначенной на следующее утро. Помпей сообщил Цицерону, что он истолковал это как знак непоправимого раскола между ним и Цезарем. Однако хотя он и другие теперь ожидали войны, они не хотели начинать ее [18].

Первого января новые консулы приступили к исполнению своих обязанностей. Лентул, имевший огромные долги и, согласно Цезарю, желавший стать вторым Суллой, показал себя человеком гораздо более крайних взглядов, чем Марцелл. Однако теперь Марк Антоний стал трибуном и вместе с одним из своих коллег, Квинтом Кассием Лонгином, исполнял роль Куриона. Лишь благодаря настойчивости этих людей в сенате было разрешено зачитать письмо Цезаря, хотя консулы запретили дискуссию о его содержании. В письме проконсул перечислял свои великие заслуги перед Римской республикой и возвращался к тому, что будет вынужден сложить свои полномочия, лишь если Помпей сделает то же самое, угрожая войной в случае отказа последнего. Цицерон, недавно вернувшийся в пригороды Рима, назвал это письмо «яростным по тону и угрожающим по содержанию». По предложению Метелла Сципиона было проведено голосование о том, что Цезарь должен сложить свои полномочия в назначенный день — или же он будет считаться врагом Республики. Предложение было принято, но Антоний и Кассий сразу же наложили на него свое вето. В частных обращениях тон Цезаря был более примирительным; по всей видимости, он написал письма или отправил своих представителей ко многим ведущим сенаторам, включая Катона. Он предлагал отдать Трансальпийскую Галлию и все свои легионы, кроме двух, если ему разрешат сохранить остальное и воспользоваться привилегией, данной ему трибунами в 52 г. до н. э. Такой шаг уравновешивал силы, имевшиеся под командованием Помпея в Италии, но резко ограничивал возможность Цезаря вести наступательную войну. Цицерон принял участие в переговорах, так как считал, что нужно сделать все возможное для предотвращения конфликта, и видел, что подавляющее большинство сенаторов согласно с ним. Он разговаривал с противниками и друзьями Цезаря, и последние согласились на еще большие уступки, позволив ему сохранить лишь Цизальпийскую Галлию и один легион. Этого все равно оказалось недостаточно. Катон заявил, что он не согласен рассматривать любые предложения, внесенные в частном порядке, а не представленные сенату в целом, но на самом деле ни он, ни его союзники не хотели одобрять ничего, что могло бы открыть Цезарю путь ко второму консульскому сроку. Уже в конце декабря у Цицерона сложилось впечатление, что Помпей не просто ожидает войны, но хочет ее. Источники дают противоречивые сведения, но по всей вероятности, Помпей отверг первое предложение Цезаря. Второе предложение (один легион и Цизальпийская Галлия) удовлетворяло его, но никак не могло устроить Катона, Метелла Сципиона и остальных «непримиримых». В целом было трудно кому-либо доверять в обстановке взаимной ненависти и подозрений. Расстояние между противниками никак не влияло на их отношение друг к другу. Цезарь, остававшийся в Галлии во главе закаленной в боях армии, был достаточно зловещей фигурой даже для представителей умеренного крыла в сенате. Ему так и не дали возможности воспользоваться своим личным обаянием [19].

Заседания сената заканчивались ничем, так как Антоний и Кассий блокировали неоднократные предложения объявить Цезаря врагом Республики, выдвигаемые консулами. Положение было очень сложным, и бурный темперамент Антония лишь усугублял его. Он был человеком, постоянно, но безуспешно сдерживавшим свои страсти. Годы спустя Цицерон написал, что он «извергал слова и выплевывал их», когда произносил речь. За несколько недель до этого трибун выступил в сенате с особенно страстной и непримиримой речью: он напомнил сенаторам всю карьеру Цезаря и угрожал вооруженным конфликтом. Впоследствии Помпей заметил: «Как вы думаете, каким будет поведение Цезаря, если он добьется власти над Римом, если сейчас его слабый и недостойный квестор ведет себя подобным образом?» После одного заседания Помпей пригласил всех сенаторов в свой особняк за городской чертой, чтобы заверить их в своей неизменной поддержке и готовности сражаться за правое дело. Пизон, тесть Цезаря, попросил, чтобы ему и одному из преторов разрешили отправиться в Цизальпийскую Галлию и напрямую поговорить с Цезарем, прежде чем сенат предпримет что-то еще. Другие предлагали отправить более многочисленную делегацию. Лентул, Катон и Метелл Сципион дружно выступили против, и предложение не получило дальнейшего развития. Седьмого января 49 г. до н. э. сенат издал чрезвычайный указ, призывавший «консулов, преторов, трибунов и всех проконсулов в окрестностях города обеспечить безопасность Республики». Там не было конкретного упоминания о Цезаре, а обращение к проконсулам явно предназначалось для того, чтобы поставить Помпея в центре событий, но цель указа была ясна для всех. По утверждению Цезаря, Лентул, Помпей, Катон и Сципион наряду с многими другими теперь были решительно настроены на войну. Цезарю в последний раз давали понять, что он не сможет добиться своего без вооруженной борьбы и поэтому должен отступить. Чрезвычайный указ сената приостанавливал действие обычных законов и не мог быть заблокирован с помощью вето. Лентул предупредил Антония и Кассия, что он не может гарантировать их безопасность, если они останутся в Риме. Вместе с Курионом, который вернулся с письмом Цезаря, зачитанным 1 января, трибуны переоделись рабами и тайком выбрались из города на повозке [20].

Хронология событий следующих нескольких дней не может быть точно установлена. Цезарь некоторое время находился в Цизальпийской Галлии, сначала прибыв туда для поддержки кандидатуры Марка Антония на выборах в жреческую коллегию авгуров, но поскольку к моменту его приезда выборы уже завершились успешно для Антония, он поддержал своего ставленника на выборах трибунов. Он остановился в Равенне, рядом с границей своей провинции. Вместе с ним находился Тринадцатый легион и примерно 300 всадников. Некоторые наши источники утверждают, что этот легион был укомплектован почти полностью (5000 человек), но сомнительно, что кто-либо из них обладал надежной информацией. С начала осени Цезарь передислоцировал свою армию и разместил некоторые легионы в полной боевой готовности, чтобы воспрепятствовать любой угрозе, исходившей от армии Помпея в Испании, а еще три или четыре легиона были готовы форсированным маршем перейти через Альпы и присоединиться к нему. Тем не менее он тщательно избегал сосредоточения армии, чтобы его оппоненты не могли воспользоваться этим как доказательством подготовки к войне. Помпей, с его огромным военным опытом, по-видимому, был убежден, что Цезарь не готов к вторжению в Италию. На дороге из Равенны в Арминий (современный Римини) границу между провинцией и Италией обозначала небольшая река Рубикон, которую до сих пор не удалось точно идентифицировать. Цезарь быстро узнал о нападках на него в сенате в начале января, об издании чрезвычайного указа и бегстве трибунов. Эти вести достигли его еще до прибытия беженцев. Так или иначе, он решил действовать.

В «Записках о гражданской войне» этот момент опущен, а о Рубиконе вообще не упоминается, но позднейшие источники дают более подробную версию. Цезарь провел день в Равенне, спокойно занимаясь обычными делами, как если бы ничего не случилось. Вероятно, это было 10 января, хотя мы опять-таки не можем точно датировать этот переломный эпизод в истории античного мира. Цезарь уже отправил некоторых центурионов вместе с легионерами в гражданской одежде и с замаскированным оружием, чтобы захватить контроль над Арминием. Проконсул провел несколько часов, наблюдая за тренировками гладиаторов и изучая план создания гладиаторской школы, которую он хотел построить. С наступлением темноты он искупался и отправился ужинать, сначала поприветствовав многочисленных гостей. Он вышел из-за стола гораздо раньше обычного и попросил их остаться и подождать его возвращения. Несколько старших командиров, предупрежденных заранее, встретили его снаружи. Одним из них был Асиний Поллион, который впоследствии написал историю гражданской войны, использованную в качестве источника Плутархом, а возможно, и Светонием. Солдаты Тринадцатого легиона и всадники получили приказ двигаться следом сразу же после того, как они снимутся с лагеря. Цезарь и несколько его командиров выехали на телеге, запряженной мулами, которая, по свидетельству Светония, была позаимствована из ближайшей лавки хлебопека. Они отправились в ночь по дороге в Арминий. Светоний утверждает, что поездке сопутствовал элемент фарса, когда Цезарь заблудился в темноте и блуждал почти до рассвета, пока не нашел проводника, который направил их на верный путь. Плутарх и Аппиан не упоминают об этом, и оба говорят, что на рассвете он уже был в Арминии. Таким образом, уже ранним утром 11-го числа Цезарь присоединился к войскам на марше и подошел к Рубикону. Перед тем как пересечь мост, он якобы остановился и провел некоторое время в молчании, прежде чем заговорить со своими командирами, в том числе с Поллионом. Он говорил о том, какую цену ему придется заплатить, если он не предпримет этот шаг, и какую цену придется заплатить всему римскому миру, если он это сделает. В повествовании Светония появляется сверхъестественное существо в образе человека, играющего на свирели, который затем вырвал трубу (букцину) у одного из горнистов, протрубил боевой сигнал и бросился в реку, призывая войско следовать за ним. Маловероятно, что Поллион был источником этой выдумки, но возможно, он повторил последние слова Цезаря перед переправой, хотя даже здесь есть несколько слегка отличающихся вариантов. Плутарх утверждает, что Цезарь говорил по-гречески и процитировал строку из поэта Менандра «Пусть жребий будет брошен!» (aneristho kubos). Светоний приводит более знакомое латинское выражение «Жребий брошен» (iacta alea est) [21].

Традиционная фраза игрока в кости прозвучала уместно, так как Цезарь отправлялся на гражданскую войну, располагая не более чем десятой частью своих сил. Даже когда все его войска сосредоточились в одном месте, их численность и ресурсы заметно уступали противнику. Конечно, мы знаем, что Цезарь одержал верх, но тогда это ни в коей мере не казалось предопределенным и даже вероятным. Он выбрал войну, так как с его точки зрения все остальное было еще хуже. В Риме возобладала фракция, пренебрегшая требованиями закона и отказавшаяся признать права и привилегии трибуната. Но Цезарь не скрывал, что главной причиной выступления были личные нападки на него. Римский мир погрузился в хаос и кровопролитие, потому что один человек был так же исполнен решимости защитить свое достоинство и репутацию, как другие стремились уничтожить их. За предшествующие полтора года ставки поочередно поднимались обеими сторонами. Позиции ужесточались, подозрения возрастали, а доверие стало слишком хрупким для достижения компромисса. Гражданская война, начавшаяся в январе 49 г. до н. э., не началась бы без неприкрытой, почти бешеной ненависти, питаемой к Цезарю такими людьми, как Катон, Домиций Агенобарб и другие, которые не могли допустить даже мысли о его возвращении на пост консула. Но даже это не имело бы значения, если бы Помпей не увидел возможности продемонстрировать свое превосходство и показать этим людям, как и Цезарю, что все зависит только от него. И, наконец, схватка бы не началась, если бы Цезарь не так высоко ценил свой престиж и положение. Его жизнь вплоть до этого момента показала, что он готов идти на любой риск при возможности получить новый ценный трофей. Лишь в редких случаях (например, когда он был смещен с должности претора) он мог отступить и то лишь потому, что это было единственным средством для продолжения его карьеры. В 49 г. до н. э. такой выбор был закрыт для него или, по крайней мере, сопряжен с риском, который казался еще более реальным, чем опасность погибнуть в бою.

Но, несмотря на сомнительную законность действий противников Цезаря, в конце концов лишь одно имело значение. К северу от Рубикона Цезарь обладал законным правом imperium, а к югу от реки утрачивал его. Сразу же после переправы Цезарь стал мятежником, какие бы причины ни побудили его к этому шагу. Его врагам все-таки удалось одержать моральную победу, и они могли с большим основанием утверждать, что сражаются за закон и справедливость. Теперь они были исполнены решимости сокрушить его вооруженной силой, как это сделали с Катилиной, а еще раньше с Лепидом. Вооруженное выступление было признаком неудачи Цезаря в его стремлении достичь желаемого политическими средствами. Жребий был брошен, но никто не знал, что покажут кости и где они остановятся.