VII СКАНДАЛ

«Государство, ваша жизнь, имущество и достояние, ваши жены и дети, квириты и этот оплот прославленной державы — богатейший и прекрасный город — сегодня по великому благоволению бессмертных богов моими трудами и разумными решениями, а также ценой опасностей, которым я подвергался у вас на глазах, как видите, спасены от огня и меча, можно сказать, вырваны из пасти рока, сохранены и возвращены вам».

Цицерон, 3 декабря 63 г. до н. э. [1]

Позиция Цезаря в эти месяцы казалась многим весьма двусмысленной. Вместе с Крассом он поддержал кандидатуру Катилины. Вероятно, он хорошо знал Катилину, но с другой стороны, мир римской аристократии был таким тесным, что все знали друг друга. Хотя в своих речах, начиная с 63 г. до н. э., Цицерон представлял Катилину как неисправимого злодея, он не всегда думал о нем таким образом. Еще в 65 г. Цицерон подумывал о том, чтобы защищать его в суде, надеясь, что это подтолкнет их к решению объединить силы на выборах консулов 63 г. до н. э. Цезарь гораздо дольше упорствовал в своей открытой поддержке Катилины, и, как мы могли убедиться, черты сходства между этими двумя людьми поразительны. Оба были склонны поддерживать «популярные» меры и связывать свое имя с именем Мария. Когда Катилина приблизился к армии Манлия, он поднял орла, который был знаменем одного из легионов Мария [2].

Когда Цицерон обращался к толпе на форуме, он описал многих заговорщиков как «...людей, тщательно причесанных, лощеных, либо безбородых, либо с холеными бородками, в длинных туниках с рукавами, закутанных в целые паруса вместо тог» [3]. Этот образ может быть гипертрофированным изображением самого Цезаря, который, возможно, установил моду на длинные рукава и носил длинную тунику со свободно завязанным поясом. Спустя годы Цицерон подозревал Цезаря почти во всех грехах, но даже тогда он сказал:

«Но когда я вижу, как тщательно уложены его волосы и как он почесывает голову одним пальцем[41], мне всегда кажется, что этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя» [4].

Подобно многим заговорщикам[42], Цезарь был щеголем и человеком, чьи любовные приключения и огромные долги были широко известны. Но в отличие от сторонников Катилины, он также был очень успешным политиком. Он неизменно получал каждый пост, как только мог по закону выставить свою кандидатуру, и недавно одержал оглушительную победу на выборах верховного понтифика. Цезарь не испытывал потребности в заговорах и переворотах, но это не означает, что он не присоединился бы к мятежникам, если бы считал их победу вероятной.

Красc находился в сходном положении, так как открыто поддержал Катилину на выборах. Вероятно, как и Цезарь, Красc предпочитал находиться на стороне победителей, но неопределенность ситуации заставляла нервничать любого, подозреваемого в причастности к заговору. Даже когда агенты Катилины открыто собирали армию, сам он оставался в Риме. После его отъезда стало известно, что другие заговорщики, оставшиеся в городе, замышляют недоброе. Консул почти ежедневно объявлял о раскрытии новых планов своего убийства или отравления; неудивительно, что сенаторы стали с подозрением поглядывать на многих своих коллег. И Цезарь, и Красc должны были соблюдать большую осторожность. Именно поэтому Красс немедленно отнес анонимное письмо Цицерону, как только получил его. Несмотря на это, после казни заговорщиков в сенате появился осведомитель, утверждавший, что он был послан Крассом с посланием для Катилины, где говорилось, чтобы тот не беспокоился по поводу арестов, а продолжал задуманное. По свидетельству Саллюстия,

«...как только Тарквиний назвал имя Красса, человека знатного, необычайно богатого и весьма могущественного, то одни сенаторы сочли это невероятным, другие же хоть и поверили, но все-таки полагали, что в такое время столь всесильного человека следует скорее умиротворить, чем восстанавливать против себя. К тому же большинство из них были обязаны Крассу как частные лица. Они стали кричать, что показания эти ложны, и потребовали, чтобы об этом было доложено сенату» [5].

Было принято решение поместить осведомителя под стражу до дальнейшего расследования. Историк Саллюстий утверждает, что он сам впоследствии слышал, как Красc говорил, что осведомитель действовал по наущению Цицерона, который хотел вынудить его пойти на открытый разрыв с Катилиной и мятежниками и занять четкую позицию. Безусловно, этот инцидент еще больше ухудшил и без того плохие отношения между Цицероном и Крассом [6].

В течение этих недель Цицерон находился под огромным давлением. Даже в то время он сознавал, что наступает час его высшего торжества, тот момент, когда «новый человек» из Арпиния (или Арпия) может спасти Республику. Всю оставшуюся жизнь он с упоением вспоминал этот великий успех, но победа досталась нелегко. С самого начала было трудно убедить всех сенаторов, что угроза мятежа реальна, особенно потому, что в течение долгого времени Цицерон мог открыто говорить лишь о нескольких твердо установленных фактах. В конечном счете арест и допрос главных заговорщиков в Риме убедили сенат, что угроза достаточно серьезна. Цицерона угнетало лишь одно обстоятельство — до окончания его консульского срока оставалось лишь несколько недель. Как и любой римский магистрат, он хотел эффектно завершить свою службу и уйти в ореоле славы. Как назло, Катон именно теперь выполнил свое обещание и выдвинул обвинение против Мурены — консула, избранного на 62 г. до н. э. Мурена был виновен в даче взяток перед выборами, но Катон в очередной раз некстати проявил характерную для него «принципиальность». В момент государственного кризиса было чрезвычайно опасно отстранять одного из двух главных магистратов, которому предстояло вступить в должность всего лишь через несколько недель, поэтому Цицерону пришлось взять на себя защиту Мурены. Он указывал на смертельную угрозу для государства и на службу, которую его клиент, опытный военный, мог сослужить Римской республике. Впоследствии его речь была опубликована, и, хотя говорили, что из-за усталости его выступление было менее совершенным, чем обычно, Мурена был оправдан. Оставив без внимания реальные обвинения, Цицерон высмеял мотивы обвинителей, изобразив Катона наивным идеалистом, пытающимся применить абстрактные философские принципы к суровой действительности. Предполагается, что Катон мрачно заметил: «Что за остряк наш консул!» Цицерон всегда предпочитал выступать после других защитников, в данном случае Гортензия и Красса. То обстоятельство, что Красс и Цицерон выступали вместе в суде, не только в этом, но и в других случаях указывает на сложную систему взаимных обязательств, существовавшую в римской политике. Обоим нравилось выступать на стороне защиты и получать благодарность от клиента, членов его семьи и близких друзей [7].

Суд был дополнительным бременем для консула в эти тяжелые недели. Вскоре после обвинения, выдвинутого против Красса, последовала попытка убедить Цицерона в причастности Цезаря к заговору. За обвинением стоял Катул, раздосадованный своим поражением на выборах главного понтифика, и Гай Кальпурний Пизон, которого Цезарь подверг судебному преследованию в начале этого года. Цицерон не дал уговорить себя. Возможно, он просто не верил этому, так как достаточно хорошо знал Цезаря и скорее всего часто виделся с ним в 70-е годы, когда был близок с братьями Котта. С другой стороны, он мог рассудить, что опасно загонять в угол такого человека, как Цезарь, и заставлять его присоединиться к мятежникам. В своей поздней работе, опубликованной после смерти Красса и Цезаря, Цицерон написал об их тесной связи с Катилиной, но неясно, верил ли он этому сам. Так или иначе, на исходе 63 г. он решил считать Красса и Цезаря лояльными гражданами независимо от своих личных взглядов. После допроса пяти главных заговорщиков в сенате каждый из них был отдан под попечительство одного из видных сенаторов, который должен был держать заговорщика под стражей, до того как сенат вынесет решение. Цезарь и Красс попали в число избранных; таким образом Цицерон намеренно демонстрировал веру в их преданность. Впрочем, это не помешало Пизону и Катулу продолжать распространение клеветнических слухов о Цезаре, который был их личным врагом [8].

Захваченные в плен заговорщики представляли собой разнородную группу. Двое из них, Публий Корнелий Лентул и Гай Корнелий Цетег, находились среди 64 сенаторов, изгнанных из сената цензорами в 70 г. до н. э. Цетег был тем человеком, чья любовница Преция предположительно обеспечила Лукуллу командование войском в Азии. Лентул успел побывать консулом в 71 г. до н. э. и восстанавливал свою карьеру после изгнания. В 63 г. до н. э. он во второй раз стал претором, но был лишен этого поста после ареста. Его нельзя было назвать единственным человеком, снова завоевавшим известность через повторное выставление своей кандидатуры на выборах. Коллега Цицерона, консул Антоний, тоже подвергся изгнанию по решению цензоров. Эта участь постигла и Куриона, чья любовница Фулия стала осведомительницей Цицерона. Лентул твердо верил в свою судьбу и постоянно цитировал пророчество, гласившее, что Римом по очереди будут править три Корнелия: Цинна, Сулла и он сам. Его женой была Юлия, сестра Луция Юлия Цезаря, служившего консулом в 64 г. до н. э. Ее сыном от предыдущего брака был Марк Антоний, которому в то время было около десяти лет.

За все время существования заговора Катилина отказывался брать на службу рабов и предпочитал полагаться на граждан. Лентул возражал против этого не только на словах, но и в письме, впоследствии перехваченном и зачитанном перед сенатом. Казалось, заговорщики сами приложили все силы к тому, чтобы очернить себя. Большинство из них на допросах сначала все отрицали — к примеру, Цетег утверждал, что большой запас оружия, обнаруженный в его доме, на самом деле был коллекцией старинных воинских атрибутов, — но шли на попятный, когда им показывали инкриминирующие письма, написанные их собственной рукой и запечатанные их личными печатями. 3 декабря, когда они предстали перед сенатом, их вина была твердо установлена. Через два дня сенаторы должны были встретиться снова и решить их участь [9].

БОЛЬШИЕ ДЕБАТЫ

Сенат собрался в храме Конкордии[43], а не в Курии или здании сената. В этом не было ничего необычного, так как собрания могли проходить не только в самой Курии, но и в разных храмах. Выбор божества с именем Конкордия (согласие) мог выглядеть особенно уместным или даже ироничным с учетом обстоятельств, но следует принимать во внимание, что храм находился на западном краю форума, у склона Капитолийского холма. Здесь было проще разместить большое количество вооруженных людей, в том числе многих молодых всадников, сопровождавших консула и занявших позиции для охраны собрания[44]. Цицерон, как председатель, открыл заседание официальной молитвой, а затем обратился к сенату и спросил, что следует сделать с заключенными. В прошлом консулы, действующие по чрезвычайному указу сената, сами выносили смертные приговоры тем, кого считали врагами Республики, не советуясь с сенаторами. Однако в основном такие убийства происходили в пылу схватки, когда «мятежники» еще представляли реальную угрозу. Пятеро заговорщиков уже находились под стражей и не могли причинить вреда. Ходили слухи, что Цетег пытался связаться со своими рабами и организовать вооруженную группу для освобождения пленников, но даже это нельзя было представить как попытку мятежа. Суд над Рабирием недавно поставил вопрос о том, какие действия можно считать оправданными по закону, и это делало Цицерона особенно осторожным. Сенат не обладал судебными полномочиями, но достижение консенсуса и одобрение принятого курса действий оказывало консулу моральную поддержку. Сам Цицерон объявил о своем согласии подчиниться любому решению сената, но твердо верил, что пленники заслуживают казни.

В сенате не было общепринятого порядка выступлений, но существовала иерархия в том смысле, что сначала было принято вызывать консулов, затем преторов и т. д. до младших магистратов. Порядок, в котором выступали представители каждой группы, определялся председателем, который называл их по имени. Младших членов сената, особенно тех, кто еще не занимал государственные посты, редко приглашали на трибуну. Однако каждый из присутствующих сенаторов имел право голоса и, что было исключением из римской системы голосования, каждый голос обладал равным весом. Когда начиналось голосование, сенаторы расходились по противоположным сторонам помещения, что указывало, одобряют ли они выдвинутое предложение или отвергают его. Во время дебатов было принято, чтобы те, кто поддерживает оратора, садились рядом с ним. Редко выступавших обитателей задних скамей, обладавших правом голоса, иногда называли pedarii, что примерно переводится как «ходоки». На заседании 8 ноября было очень заметно, что, когда Катилина занял свое место, сенаторы быстро отодвинулись от него, демонстрируя преданность сенату и непричастность к заговору [10].

Пятого декабря Цицерон начал дебаты, предложив Силану, мужу Сервилии, высказать свое мнение. Было принято спрашивать мнение уже избранных консулов раньше бывших консулов, или «консуляров», поскольку действующие магистраты в первую очередь могли осуществить меры, принятые сенатом. Силан объявил, что пленники должны подвергнуться «высшему наказанию», но означало смертную казнь. Мурена был вызван следующим и согласился с предыдущим оратором, как и все 14 бывших консулов, присутствовавших в тот день. Отсутствие Красса было заметно и ставило его в двусмысленное положение. С другой стороны, Цезарь находился на месте и смело высказал свое мнение, когда к нему обратились как к одному из преторов. До сих пор все ораторы высказывались за смертный приговор, и одобрительный ропот со стороны остальных сенаторов свидетельствовал о том, что эту точку зрения разделяли почти все. Ожидалось, что Цезарь, занимавший неопределенную позицию в последнее время, однозначно выразит согласие со смертным приговором как доказательство своей преданности Республике. Однако незадолго до этого он обвинил Рабирия в незаконном убийстве римских граждан и на всем протяжении своей карьеры отстаивал популярные меры, критикуя своеволие власти и произвольное использование силы сенатом или высшими магистратами. Если бы сейчас он высказал противоположное мнение, то показался бы непоследовательным, но едва ли Цезарь сильно беспокоился по этому поводу. Особая позиция не вредила ему с тех пор, как он отверг требования Суллы[45]. Аристократы высоко ценили людей, которые единолично убеждали сенат изменить господствующее мнение. Одним из знаменитых примеров был Аппий Клавдий Кек в 278 г. до н. э., убедивший сенат не вступать в переговоры с победоносным Пирром[46], а продолжать сражаться. Когда вставал выбор между возможностью слиться с большинством или выделиться из толпы, Цезарь всегда выбирал последнее. В данном случае это вполне могло быть для него вопросом совести и искренних убеждений. Желание славы и возможность поступать так, как он считал правильным, не были для него взаимоисключающими понятиями [11].

Текст речи Цезаря не сохранился, но Саллюстий дает вариант, отражающий главные аргументы, хотя довольно лаконично и в стиле самого Саллюстия. Как и в случае с любым текстом, сейчас трудно в полной мере оценить воздействие личности оратора, произносившего эти слова перед слушателями. Цезарь славился своими жестами, изяществом, величественной осанкой и обертонами своего слегка надтреснутого голоса. В изложении Саллюстия его великая речь началась следующими словами:

«Всем людям, отцы-сенаторы, обсуждающим дело сомнительное, следует быть свободными от чувства ненависти, дружбы, гнева, а также жалости. Ум человека нелегко видит правду, когда ему препятствуют эти чувства, и никто не руководствовался одновременно и сильным желанием, и пользой. Куда ты направишь свой ум, там он всесилен; если желание владеет тобой, то именно оно и господствует, а дух бессилен» [12].

На всем протяжении своей речи он сохранял спокойствие и взывал к здравомыслию, хотя и мягко подшучивал над предыдущими ораторами, пытавшимися превзойти друг друга живописными описаниями насилия, убийств и грабежа, которые последовали бы за победой Катилины. Сейчас в Цезаре не осталось и следа от того человека, который в ярости схватил Юбу за бороду. Вина обвиняемых была несомненной, и, возможно, никакое наказание не могло быть слишком тяжелым для них. Однако, возвращаясь к первоначальной теме, сенат занимал слишком ответственное положение, чтобы его члены могли давать волю своим чувствам. Они должны решить, что лучше всего для будущего Республики, зная о том, что сегодня они установят прецедент. Цезарь позаботился о том, чтобы отдать должное Цицерону. Он объявил, что никто не может подозревать консула в злоупотреблении властью, но нельзя гарантировать, что другие консулы в будущем всегда будут проявлять такую же сдержанность. Цезарь напомнил о том, что проскрипции Суллы начались с нескольких казней людей, которых все считали виновными. Вспыхнувшая эпидемия убийств превратила город в кровавую баню, а жертв убивали «за их дома или загородные виллы» [13].

Цезарь мягко укорил Силана, похвалив его за патриотизм, но предположив, что он слишком увлекся описанием тяжести преступлений обвиняемых. В обычных обстоятельствах римским гражданам — по крайней мере, состоятельным гражданам — всегда разрешалось отправиться в изгнание, даже если их признавали виновными в серьезном правонарушении, что делало смертный приговор теоретическим наказанием, не применяемым на практике. Цезарь поинтересовался, почему Силан также не предложил, чтобы этих людей подвергли бичеванию перед казнью, и тут же ответил на свой вопрос, что это было бы незаконным[47]. Он обратился к мудрости предков, прошлых поколений сенаторов, которые, как правило, избегали выносить смертные приговоры римским гражданам. Так или иначе, смерть была «...отдохновением от бедствий, а не мукой; она избавляет человека от всяческих зол — по ту сторону нет места ни для печали, ни для радости» [14]. Цезарь предложил другое решение. Конечно, было бы абсурдно отпустить обвиняемых, чтобы они могли присоединиться к Катилине. В Риме не было настоящей тюрьмы для содержания заключенных в течение долгого времени, так как большинство законов предусматривало в качестве наказания либо ссылку, либо денежные штрафы. Цезарь предложил, чтобы пленников сослали в разные города Италии, где их будут держать в заключении до конца жизни. Любой город, который не сможет выполнить это условие, должен подвергнуться тяжкому наказанию. Собственность заговорщиков конфисковывалась в пользу государства, что не давало их детям возможности участвовать в общественной жизни и искать отмщения. Постанавливалось также, что ни сенат, ни римский народ никогда не позволят заговорщикам вернуться в том смысле, в каком сам Цезарь ратовал за возвращение сторонников Лепида. Это, согласно Цезарю, было гораздо более суровым наказанием, чем смерть, поскольку заговорщикам придется жить с последствиями своих преступлений [15].

Во время своей речи Цезарь взывал к примеру былых поколений. Это было общепринятым приемом, так как римские аристократы питали глубочайшее уважение к своим предкам, а дети с раннего возраста выслушивали истории об их великих деяниях, совершенных ради Римской республики. Предложение, выдвинутое Цезарем, одновременно было радикальным и новаторским. Римляне еще никогда не содержали своих граждан в постоянной неволе, и он предложил новый способ для достижения этой цели. Хотя он постановил, что будет незаконно стремиться к освобождению осужденных и восстановлению их прав, существовали сомнения, что такое постановление можно будет осуществить на практике. Гракхи и другие народные трибуны неоднократно настаивали на праве народного собрания голосовать по любому вопросу. Конечно, было маловероятно, что кто-то решит выступить в защиту заговорщиков, но такой вариант развития событий в будущем нельзя было исключить полностью. Перед сенатом встала новая проблема, так как раньше чрезвычайный указ позволял расправляться с врагами Республики без всякого сожаления. Цезарь говорил о прецеденте, создаваемом сенатом, и предложил новое решение того, что во многих отношениях представляло собой новую проблему. Заговорщики были виновны в планировании страшных преступлений, но, даже несмотря на это, их нельзя было лишать всех гражданских прав. Они больше не могли причинить вреда Римской республике, и заключение гарантировало, что они не смогут сделать этого в будущем [16].

На всем протяжении своей речи Цезарь сохранял взвешенность и хладнокровие, призывая сенаторов не позволять эмоциям одержать верх над долгом по отношению к Республике. Такой призыв должен был найти живой отклик в сердцах людей, воспитанных на началах служения государству и гордившихся принадлежностью к одному из великих семейств. Витавшая в воздухе неизбежность смертного приговора начала было рассеиваться. Квинт Туллий Цицерон, младший брат консула, был другим претором и произнес свою речь после Цезаря, полностью согласившись с его мнением. Другой из преторов 62 г. до н. э., Тиберий Клавдий Нерон (дед императора Тиберия), избрал несколько иную тактику и сказал, что слишком рано решать участь пленников, пока Катилина еще находится на свободе вместе со своей армией. Вместо этого их следует содержать под стражей и назначить дату будущих дебатов, когда Катилина будет разбит [17]. Многие другие сенаторы колебались. В какой-то момент Силан встал и заявил, что его неправильно поняли и он ратовал вовсе не за смертный приговор, а за «высшее наказание», дозволенное законом.

Цицерон, увидевший, что мнения разделились, решил действовать и произнес длинную речь, текст которой он впоследствии опубликовал под названием «Четвертая речь против Катилины». С учетом того, что оригинал был как минимум частично сочинен во время самих дебатов, она, возможно, была несколько менее гладкой, чем современный вариант. Однако было бы ошибкой недооценивать риторическое искусство великого оратора, и вполне вероятно, что, даже импровизируя, Цицерон восхищал слушателей своими формулировками, ритмом и структурой речи. Прежде всего он напомнил, что является консулом, человеком, возглавляющим Римскую республику в это трудное время, и что в конечном счете именно он будет нести ответственность за все принятые решения. Вернувшись к тону начала дебатов до сдержанного и аргументированного вмешательства Цезаря, он заговорил о насилии, убийствах и разграблении храмов.

«Поэтому заботьтесь о себе, отцы-сенаторы: думайте о будущем нашей отчизны, берегите себя, своих жен и достояние, имя и благополучие римского народа защищайте, но меня щадить и обо мне думать перестаньте, ибо я прежде всего должен надеяться на то, что боги, покровители этого города, вознаградят меня в меру моих заслуг; затем, если что-нибудь случится, я готов умереть спокойно» [18].

Цицерон вернулся к предложению Силана, которое он по-прежнему интерпретировал как смертную казнь, и к предложению Цезаря. Первое наказание соответствовало традиции — Цицерон упомянул о Гракхах и Сатурнине, которые, по его мнению, были убиты за гораздо менее тяжкие преступления, — между тем как предложение Цезаря было беспрецедентным и неосуществимым на практике. Каким образом, спрашивал Цицерон, можно выбрать города, которые будут охранять заключенных? Сенат не имеет таких полномочий, и можно ли ожидать, что сообщество римских граждан добровольно выступит с подобными предложениями? Вместе с тем Цицерон не подвергал сомнению тяжесть предлагаемого наказания и подчеркивал, что пожизненное заключение и конфискация имущества во многих отношениях более жестокая мера, чем быстрая смерть.

Цицерон также был подчеркнуто вежлив по отношению к самому Цезарю, продемонстрировавшему «преданность Республике» cвоими словами и поступками. Он противопоставил его, «человека, чье сердце радеет о благе народа», другим демагогам, играющим на настроениях римской черни. Далее последовал недвусмысленный намек на Красса: «Я вижу, что кое-кто из тех, которые хотят считаться сторонниками народа, не явился сюда — видимо, чтобы не выносить смертного приговора римским гражданам. Между тем эти лица отдали третьего дня римских граждан под стражу и голосовали за молебствие от моего имени, а вчера щедро наградили доносчиков».

Имя Красса не прозвучало, но всем было ясно, о ком идет речь. Далее Цицерон попытался воспользоваться присутствием Цезаря, чтобы ослабить его аргументы. Если Цезарь согласен, что сенат вообще имеет право решать судьбу заговорщиков, значит, он должен признать, что они фактически перестали быть римскими гражданами и утратили все права на законную защиту. Цицерон знал, что если сенат выберет предложение Цезаря, то личная популярность претора поможет им убедить толпу, собравшуюся на форуме, в справедливости этого предложения. Вместе с тем Цицерон говорил о своей убежденности в том, что природная мудрость людей заставит их признать необходимость казни заключенных. Он снова напомнил о безмерности их преступных деяний и о том, как он «содрогается при мысли о плачущих матерях, бегущих юношах и девушках и осквернении девственных весталок» [19]. Цицерон заверил сенаторов, что он предпринял все необходимые меры для защиты этого собрания и обороны города, поэтому они вольны делать то, что сочтут правильным. Будучи консулом, он был готов принять на себя ответственность за последствия их решения и любую ненависть или поношение, которые может навлечь казнь осужденных. Он готов лично заплатить любую цену за службу Республике.

Речь консула всколыхнула чувства некоторых сенаторов, но положение по-прежнему оставалось неопределенным. Нужно было выслушать других ораторов, поэтому к Катону обратились как к одному из недавно избранных трибунов. Здесь нам снова приходится полагаться в основном на пересказ Саллюстия, но, по сообщению Плутарха, его речь была записана и впоследствии опубликована помощниками Цицерона, которые следили за дебатами. По его версии, Катон начал с того, что его коллеги-сенаторы как будто забыли, что Катилина все еще находится на свободе, а заговорщики представляют потенциальную угрозу Республике. Само выживание государства было поставлено на карту, и было бы глупостью «пощадить нескольких злодеев и обречь на гибель всех добрых людей» [20]. Катон отверг точку зрения Цезаря, что смерть была бы слишком легким наказанием, и вспомнил традиционные истории о наказаниях, назначаемых злодеям в загробной жизни. Он раскритиковал и предложение разослать пленников по разным городам. Почему их будут содержать более надежно, чем в Риме, и что помешает мятежникам Катилины освободить их? Как это было обычно для него на протяжении всей жизни, Катон предлагал самые суровые и бескомпромиссные меры. Милосердие было неуместным и даже опасным до тех пор, пока сохранялась угроза Республике.

«Поэтому, когда будете принимать решение насчет Публия Лентула и остальных, твердо помните, что вы одновременно выносите приговор войску Катилины и всем заговорщикам. Чем непреклоннее вы будете действовать, тем больше они будут падать духом; если они усмотрят малейшую вашу слабость, то все, кто преисполнен наглости, немедленно окажутся здесь...

Заговор устроили знатнейшие граждане, чтобы предать отечество огню; галльское племя, яростно ненавидящее все, что именуется римским, склоняют к войне; вражеский полководец с войском у нас на плечах. А вы? Медлите даже теперь и не знаете, как поступить с врагами, схваченными внутри городских стен?» [21]

Как и Цезарь, Катон приводил примеры из римской истории в попытке заручиться поддержкой своих взглядов. Ораторы, высказывавшие разные мнения, довольно часто утверждали, что за ними стоят старинные римские обычаи. Саллюстий изображает дебаты главным образом как борьбу между Цезарем и Катоном. Их дискуссия как бы предвосхищала гражданскую войну, в которой Катону предстояло стать самым жестким и непримиримым оппонентом Цезаря. Это была распространенная точка зрения, особенно в последующие годы. Цицерон был глубоко раздосадован, когда Брут сочинил воспоминания, в которых приуменьшал его собственную роль и выпячивал роль Катона. Как и Цезарь, Катон хорошо понимал, как много поставлено на карту, и постарался произвести сильное впечатление на слушателей. Когда он закончил речь и опустился на свое место, все бывшие консулы и многие другие сенаторы разразились аплодисментами. Цезарь остался непреклонен и продолжал отстаивать свое мнение. Двое ораторов сидели недалеко друг от друга, и реплики Катона становились все более язвительными и ожесточенными, хотя он так и не смог спровоцировать своего оппонента. В отличие от Цицерона, он открыто говорил о подозрительном поведении Цезаря в последние месяцы и утверждал, что нежелание поддержать смертный приговор свидетельствует о сочувствии заговору, если не об участии в нем. В этот момент кто-то (предположительно один из рабов) передал Цезарю записку. Катон усмотрел в этом благоприятную возможность и заявил, что его оппонент явно состоит в тайных сношениях с противником. Цезарь, читавший записку, не отреагировал, но ответил отказом, когда Катон потребовал, чтобы он прочитал послание вслух. Тогда Катон стал настаивать, поощряемый одобрительными криками со всех сторон. Наконец Цезарь просто вручил записку Катону, который был потрясен, когда увидел, что на самом деле это страстное любовное письмо от Сервилии. С отчаянным криком: «Возьми ее обратно, пьяница!» — он швырнул записку Цезарю, чье патрицианское достоинство и самоуверенное спокойствие ничуть не были поколеблены этим инцидентом. Оскорбление прозвучало довольно странно, так как Цезарь славился своей воздержанностью по отношению к алкоголю, в то время как сам Катон был замечен в пьянстве [22].

Этот инцидент проливает интересный свет на отношения между Цезарем и Сервилией. Он явно указывает на неподдельную страсть и потребность в частом общении между любовниками. Отправка любовного письма на заседание сената, где Цезарь сидел рядом с ее мужем и сводным братом, была чрезвычайно смелым шагом со стороны Сервилии. Вероятно, она, как и Цезарь, находила удовольствие в таких рискованных мероприятиях. Об отношении Силана трудно судить, и не ясно, знал ли он вообще, что у его жены был роман с Цезарем. Как бы то ни было, он не предпринял никаких действий против любовника своей жены. Политическая поддержка Цезаря была ценным приобретением, особенно для человека, который смог получить должность консула лишь со второй попытки и не имел высокой репутации. Предполагалось даже, что он мог поощрять свою жену к интриге с Цезарем, чтобы заручиться его поддержкой.

Исход голосования, проведенного по предложению Катона, а не его шурина Саллюстия, так как оно считалось лучше сформулированным, показал, что подавляющее большинство сенаторов склоняется к казни пленников. Луций Цезарь, шурин Лентула, поддержал это решение, как и родной брат Цетега, который сам был сенатором. Цезарь не изменил свою позицию и был освистан возмущенной толпой, когда выходил из храма Конкордии. Как обычно, во время сенатских дебатов двери оставались открытыми, и многое из того, что происходило внутри, сообщалось людям, столпившимся на форуме и вокруг него. Страх перед заговором и особенно слухи о готовящихся поджогах в Риме — смертельная угроза для множества римских граждан, живших в переполненных и плотно скученных деревянных каморках, — оправдывали враждебное настроение римской толпы. Цицерон продолжал открыто поддерживать Цезаря и проследил за тем, чтобы ему не причинили вреда. Последний акт был разыгран в близлежащем Туллиане — маленькой, похожей на пещеру темнице, где заключенных содержали в течение короткого времени в ожидании наказания. Заговорщиков отвели туда. Несмотря на то что Лентула лишили преторского поста, он удостоился чести пройти в темницу в сопровождении консула. После этого палач задушил осужденных одного за другим. Цицерон вышел наружу и лаконично объявил: «Они жили» (vixerunt). Несмотря на почти единогласное голосование сената, в глазах народа ответственность за казнь лежала на нем [23].

ЦЕЗАРЬ В 62 ГОДУ ДО Н. Э.

Прошло немного времени, прежде чем на Цицерона обрушились первые нападки. Новые трибуны заняли свои посты 10 декабря 63 г. до н. э., и среди них был Квинт Метелл Непот — человек, чья бунтарская репутация якобы побудила Катона выставить свою кандидатуру на выборах трибунов в этом году. Вскоре он заговорил о «незаконности» наказания заговорщиков. В последний день декабря, когда консулы официально слагали свои полномочия, было принято произносить речи с перечислением их заслуг и достижений. Непот и один из его коллег по имени Луций Бестия воспользовались своим правом вето, чтобы помешать выступлению Цицерона, что было почти неслыханным оскорблением. Впрочем, он не смог помешать уходящему консулу произнести традиционную клятву, и Цицерон воспользовался этой возможностью, чтобы заявить о себе как о спасителе Римской республики. Непот был шурином Помпея и в течение некоторого времени служил одним из его легатов на Востоке, но вернулся в Рим, где его рассматривали как человека, представляющего интересы великого полководца. Война закончилась, и вскоре Помпею предстояло возвращение в Рим, но оставался вопрос о том, как он вернется. Уже ходили разговоры о том, что необходимо призвать самого прославленного и успешного военачальника, который сокрушит мятежную армию Катилины [24].

Первого января Цезарь вступил в должность претора и сразу же организовал атаку на Катула. В 83 г. до н. э. храм Юпитера на Капитолийском холме был сожжен дотла, а через пять лет Катулу, который тогда занимал должность консула, было поручено проследить за восстановительными работами. Реставрация до сих пор не завершилась, и претор призвал Катула к ответу за это безобразие перед собранием граждан на форуме, обвинив его в разбазаривании средств, выделенных сенатом. Он сознательно унизил бывшего консула, когда помешал ему подняться на ростру и заставил его говорить, стоя на уровне земли. Цезарь предложил внести законопроект, передающий полномочия по реставрации храма кому-то другому, видимо, Помпею, так как он продолжал приобретать популярность, при каждом удобном случае поддерживая народного героя. Впрочем, на форуме собралось большое количество сторонников Катула, заставивших претора отступиться от задуманного. Как часто бывало в карьере Цезаря до сих пор, успех его мероприятия имел для него менее важное значение, чем рост популярности в народе [25].

Затем Цезарь активно поддержал Непота, предложившего законопроект, призывающий Помпея вернуться со своей армией и навести порядок в Италии. Катон, его коллега по трибунату, резко выступил против и поклялся, что, пока он дышит, Помпей не войдет в Рим во главе армии. В день голосования по законопроекту Непот, как обычно, проводил неофициальное обсуждение с народом. Он занял свое место на подиуме храма Кастора и Поллукса. Этот высокий помост часто использовался как альтернатива ростре, поскольку здесь, на восточном краю форума, было больше места для толпы слушателей. Цезарь уселся рядом с трибуном, чтобы продемонстрировать свою поддержку. В толпе было много физически сильных людей, включая гладиаторов, расположенных в стратегических местах для защиты трибунов в случае неприятностей. Неприятности не замедлили последовать в образе Катона и его коллеги, трибуна Квинта Минуция Терма, которые вместе со своими сторонниками прибыли для того, чтобы наложить вето на законопроект. Когда они с Минуцием поднялись на подиум, Катон занял место между Непотом и Цезарем и на мгновение привел их в замешательство своей отвагой. Многие в толпе приветствовали его, но другие поддерживали Непота, и атмосфера становилась все более напряженной. Оправившись от удивления, Непот приказал своему помощнику зачитать текст законопроекта. Катон воспользовался своим правом вето и запретил ему делать это, а когда сам Непот взял документ и начал читать, выхватил пергамент из его рук. Трибун, знавший текст наизусть, продолжал говорить до тех пор, пока Терм не зажал ему рот ладонью. Тогда Непот подал знак своим вооруженным сторонникам, и началась драка сначала камнями и палками, но потом дело дошло и до мечей. Терма и Катона изрядно потрепали, но последний находился под физической защитой Мурены — того самого консула, против которого он недавно выступал с обвинениями. В конце концов сторонники Непота были рассеяны. Тем же вечером сенат собрался на заседание и издал очередной чрезвычайный указ. Предложение о лишении Непота должности трибуна было отвергнуто по рекомендации самого Катона. Тем не менее Непот, снова собравший народ на форуме и обвинивший Катона и сенаторов в заговоре против Помпея, бежал из Рима со словами, что скоро они заплатят за это. Трибуну не полагалось покидать пределы города до истечения срока службы, но Непот пошел еще дальше и отплыл из Италии, чтобы присоединиться к Помпею на Родосе. Его противники, обрадованные бегством смутьяна, даже не поставили вопрос о законности его действий [26].

Цезарь явно совершил тактическую ошибку. Все наши источники рисуют Непота как главного инициатора насилия в этом эпизоде и как импульсивного и непредсказуемого человека. Но Цезарь — по крайней мере, сначала — с энтузиазмом поддерживал его. Непот был сторонником Помпея главным образом потому, что его сводная сестра Муция была замужем за полководцем и он надеялся получить политические и материальные дивиденды после его возвращения. Цезарь не имел родственных связей с Помпеем и до сих пор не вступал в непосредственные отношения с ним, хотя и спал с Муцией, пока ее муж воевал в дальних странах, но продолжал славить и поддерживать народного кумира с целью увеличения собственной популярности. Теперь это зашло слишком далеко, и сенат постановил лишить его должности претора, которую он занимал лишь несколько недель. Сначала Цезарь делал вид, будто ничего не произошло, и продолжал повсюду появляться, облаченный в официальные регалии, и выполнять свои обязанности. Прослышав о том, что некоторые сенаторы готовы насильно усмирить его, Цезарь отпустил шестерых ликторов, положенных ему по чину. Эти люди несли фасции — пучки прутьев с воткнутыми в них топориками, символизировавшие власть магистрата и его право назначать телесные наказания. Затем он снял свою парадную тогу (toga praetexta), надеваемую сенаторами в официальных случаях, и удалился в свой дом, давая понять, что он намерен отойти от общественных дел. На следующий день перед его домом на форуме собралась целая толпа; люди громогласно заявляли, что готовы помочь ему вернуть былое влияние. Цезарь вышел и обратился к ним, успокаивая разбушевавшиеся эмоции и убеждая их разойтись. Такое предумышленное или спонтанное (возможно, и то и другое) проявление ответственности и личного достоинства убедило сенат восстановить его в должности. Хотя политическое чутье Цезаря в этот период несколько раз подвело его, он продемонстрировал способность учиться на ошибках и с честью выходить из трудного положения [27].

Тем временем Катилина был разгромлен армией, формально находившейся под командованием Антония, бывшего коллеги Цицерона, но фактически возглавляемой одним из его подчиненных. Слова Катона о том, что решительные действия устрашат мятежников, оказались необоснованными, так как большинство из них сохранило преданность Катилине и погибло вместе с ним. Что бы о нем ни думали при жизни, римляне неохотно признавали, что Катилина умер с честью и высказал мужество, подобающее аристократу. Но, несмотря на его гибель и поражение мятежников, в Риме по-прежнему царила атмосфера мстительности и взаимных подозрений. Квинт Курий, чья любовница убедила его предать мятежников и который теперь был восстановлен в правах сенатора, называл имя Цезаря среди людей, участвовавших в заговоре. Другой осведомитель, Луций Веттий, повторил эти обвинения и заявил, что у него есть письмо, написанное Цезарем Катилине. Претор, восстановленный в должности, дал ответ Курию, обратившись к Цицерону, который засвидетельствовал, что Цезарь предоставил ему некоторые сведения и таким образом доказал свою лояльность. В результате Курий не получил награду, положенную осведомителю. Веттий, принадлежавший к всадническому сословию и не имевший политического влияния, не представлял значительной угрозы. Воспользовавшись своими преторскими полномочиями, Цезарь приказал ему предстать перед рострой, где его избили и бросили в темницу. Вероятно, вскоре он был отпущен, но никто больше не выдвигал публичных обвинений против Цезаря [28].

«ДОБРАЯ БОГИНЯ»

Больше нам почти ничего не известно о преторстве Цезаря, скорее всего он старался не привлекать к себе лишнего внимания и исполнял свои главные обязанности, выступая в роли судьи. Ближе к концу года он оказался причастным к скандалу, связанному с женщиной, хотя на этот раз — вероятно, единственный — выступал в роли пострадавшего. Каждый год в доме одного из старших магистратов проводилось празднество Bona Dea, или «Доброй Богини». В 62 г. до н. э. выбор пал на резиденцию Цезаря — вероятно, потому, что он был верховным понтификом, а не только претором. Хотя празднество происходило в доме магистрата, ни ему, ни любому другому мужчине не разрешалось присутствовать при этом, так как церемонии проводились исключительно женщинами — в основном аристократическими матронами и их служанками. После жертвоприношений и других ритуалов начинался праздник, продолжавшийся до конца ночи. Обрядами заведовали жрицы-весталки; согласно Плутарху, жена магистрата принимала деятельное участие в организации торжеств. В данном случае Аврелия, вероятно, сыграла более значительную роль, чем Помпея. Юлия, сестра Цезаря, тоже должна была присутствовать на празднике.

Помпея имела любовника, тридцатилетнего квестора Публия Клодия Пульхра. Они решили, что празднество будет хорошим предлогом для тайного свидания. Клодий переоделся девушкой-арфисткой, одной из множества профессиональных исполнительниц, в основном из числа рабынь, которые принимали участие в праздничных мероприятиях. Вечером он был впущен в дом Хаброй, одной из личных служанок Помпеи, знавшей о секрете своей госпожи. Затем она побежала за хозяйкой и оставила Клодия ждать в течение некоторого времени. Сгорая от нетерпения, он начал бродить по дому и столкнулся с одной из рабынь Аврелии, которая попыталась убедить молодую и застенчивую арфистку присоединиться к остальной компании. Не в состоянии отделаться от ее навязчивости, Клодий заявил, что не может пойти с ней, потому что ждет свою подругу Хабру, но мужской голос выдал его. Рабыня убежала с криком, что в доме находится мужчина, и начался переполох. Клодий скрылся в темноте. Аврелия начала действовать с хладнокровной методичностью, присущей ее характеру и унаследованной ее сыном. Она немедленно прервала церемонию и приказала закрыть священные принадлежности, используемые в ритуалах, чтобы они не подверглись осквернению от мужского взгляда. Рабов послали запереть все двери, чтобы нарушитель не смог ускользнуть наружу, потом мать Цезаря возглавила поиски с факелами и вскоре обнаружила Клодия, который прятался в комнате Хабры. Его внимательно рассмотрели, чтобы убедиться, кто он такой — мир римской аристократии был довольно тесен, и большинство ее членов знали друг друга в лицо, — а затем выдворили из дома. Аврелия отпустила собравшихся женщин по домам, чтобы они рассказали своим мужьям о святотатстве Клодия [29].

Цезарь сразу же приступил к разводу с Помпеей. В древнейшем римском законодательном кодексе Двенадцати Таблиц, который дети аристократов заучивали наизусть даже во времена Цезаря, не существовало такого понятия, как развод, но тем не менее эта процедура имела долгую традицию. Как и многие другие аспекты римской жизни, вопрос о разводе решался в индивидуальном порядке внутри каждой семьи. В эпоху поздней Республики каждый из супругов мог развестись с другим в одностороннем порядке. В простейшей форме муж говорил: «Забери свои вещи!» (tuas res tibi habeto). Цезарь мог воспользоваться этой традиционной фразой или послать письмо Помпее, но в любом случае их брак быстро прекратился. Причины развода не оглашались, но в этом не было ничего необычного, несмотря на предшествующие обстоятельства. Судя по всему, их союз никогда не был таким же прочным, как его брак с Корнелией, и, хотя супруги проводили вместе большую часть времени, Помпея так и не смогла родить ребенка. У нас нет сведений о том, заводили ли любовников другие жены Цезаря, но в данном случае личного обаяния Цезаря оказалось недостаточно, чтобы обеспечить верность Помпеи. Возможно, в эти годы он проводил слишком много времени в обществе Сервилии и других своих любовниц, или же его молодой жене опостылела жизнь в доме, где властвовала ее невестка. Не стоит недооценивать и привлекательность Клодия, который был умным, миловидным — его семья славилась своей красотой — и обаятельным, с репутацией молодого повесы, которая делала его еще более притягательным. Такое описание могло бы подойти и самому Цезарю, как и готовность совращать чужих жен. Независимо от причины неверности Помпеи, Цезарь не собирался прощать своей жене такие же вольности, какие он позволял самому себе. Такая позиция была распространенной среди римских аристократов [30].

Развод имел важное значение для участвующих сторон, но последствия этого эпизода для Римской республики были еще более значительными. Никогда раньше праздник Bona Dea не подвергался подобному осквернению. Некоторые сенаторы, в том числе Цезарь и Цицерон, в личных беседах высказывали скептические мнения о богах или, по крайней мере, о многих аспектах традиционной религии, но никто из них публично не сомневался в значении ритуалов, пронизывавших многие аспекты жизни общества. Считалось, что успехи Рима основаны на благосклонности богов, и никакими церемониями, призванными обеспечить эту благосклонность в будущем, нельзя было пренебрегать или исполнять их неподобающим образом. Сенат учредил особую комиссию для расследования дела и принятия соответствующих мер. Сам праздник был перенесен на следующую ночь и прошел по всем правилам. После консультаций с весталками и коллегией понтификов было решено, что Клодий предстанет перед судом. По-видимому, Цезарь с самого начата хотел замять дело, но, даже будучи главой коллегии и верховным понтификом, скорее играл роль председателя и не обладал решающим голосом. На заседании трибунала Цезарь отказался свидетельствовать против Клодия и заявил, что он не знал о романе квестора с его бывшей женой. Когда его открыто спросили, почему он развелся с женой, если не из-за ее измены, он ответил знаменитой фразой: «Жена Цезаря должна быть выше любых подозрений». Клодий был подающим надежды молодым человеком, имевшим могущественных друзей, которые делали все возможное для вынесения оправдательного приговора. Цезарь мог рассматривать личную вражду с таким человеком как неоправданный риск, а возможно, он даже считал, что в будущем Клодий может стать полезным союзником. Теперь нам известно, что это произошло на самом деле, но в то время мало кто мог об этом подумать. Несмотря на частые обвинения и нападки на таких людей, как Катул, вся карьера Цезаря была основана на попытках приобретения новых друзей, а не на создании врагов. Он прославился своей щедростью и благосклонностью в отличие от Катона, который был больше известен своей непреклонной суровостью (Катон, как ему и подобало, был среди тех, кто ратовал за самое жестокое наказание для Клодия).

Политические заботы всегда были на уме у сенатора, но нельзя забывать и о личных чувствах. В античные времена, как и в наше время, оказаться в положении обманутого мужа означало выставить себя на посмешище. С другой стороны, защитники Клодия не замедлили бы воспользоваться собственной репутацией Цезаря как великого любовника против него, если бы он выступил на слушании в качестве обвинителя. Вероятно, он искренне считал, что с его стороны было бы лицемерием обвинять другого человека в том, что он сам проделывал с завидной частотой, хотя и в менее эксцентричных и кощунственных обстоятельствах. Несмотря на его отказ, Аврелия и Юлия выступили в суде и засвидетельствовали вину Клодия. Цицерон тоже выступил в суде и заявил, что встречался с Клодием в Риме в день церемонии; таким образом, он опроверг алиби защиты, утверждавшей, что во время совершения преступления Клодий находился далеко от города. Несмотря на очевидную вину, Клодий был оправдан, после того как он со своими друзьями устроил настоящую кампанию устрашения, подкрепленную щедрыми взятками. Перед последним заседанием члены коллегии потребовали обеспечить охрану для себя, и их требование было удовлетворено. Когда они проголосовали за оправдание (31 против 25), Катул с презрением сказал: «Для чего вы просили нас об охране? Боитесь, что вас ограбят?» Это последняя известная шутка пожилого сенатора, умершего спустя несколько месяцев [31].

ИСПАНИЯ

Задолго до окончания суда Цезарь покинул Рим в должности пропретора и губернатора Дальней Испании (Hispania Ulterior). В его свите находился тайно вывезенный из города нумидийский клиент, которого он безуспешно защищал в деле против царя Гиемпсала и который в течение нескольких месяцев жил в его доме. Его сопровождал квестор Вет, сын того человека, для которого Цезарь исполнял такую же роль. Другим членом его группы в звании ргаеfectus fabrum (нечто вроде штабного капитана) был Луций Корнелий Бальб, испанец из состоятельной семьи, получивший римское гражданство по ходатайству Помпея. Новый губернатор несомненно покинул Рим с некоторым облегчением, оставив скандал за спиной, но в какой-то момент казалось, что его дальнейшая карьера находится под угрозой. Многие кредиторы Цезаря начали проявлять нетерпение, вероятно, из-за того, что наступил срок выплаты долгов, а его временное смещение с должности претора в начале года могло заставить их усомниться в долгосрочных перспективах должника. Были предприняты определенные меры, препятствующие отъезду Цезаря, но он обратился к Крассу, который выдал ему денежное поручительство на 830 талантов, что составляло значительную сумму, но лишь небольшую часть его общего долга. Это первый официально подтвержденный случай, когда Цезарь брал ссуду у Красса, но более чем вероятно, что в прошлом он часто полагался на огромное состояние своего благодетеля. Как бы то ни было, Цезарь покинул город еще до того, как сенат официально объявил о назначениях в провинциях на этот год. Объявление было пустой формальностью, так как назначения утверждались заранее, но все же Цезарь нарушил общепринятые правила. Интересно, что одной из первых проблем, с которой ему пришлось столкнуться в Испании, были повсеместные долги, вынудившие многих законопослушных граждан пополнять ряды бандитов, заполонивших этот регион. Цезарь постановил, что должник должен выплачивать кредиторам две трети своих доходов до полной выплаты долгов, но оставлять одну треть для прокормления себя и членов своей семьи [32].

Назначение на должность в провинции было возможностью для личного обогащения. В прошлом Цезарь не раз обвинял возвращавшихся губернаторов в коррупции и вымогательстве. Вскоре его оппоненты в сенате заявили, что он без какой-либо надобности спровоцировал войну в Испании и даже нападал на поселения союзных иберийских племен с целью грабежа. В подобных обвинениях не было ничего нового, и многие римские губернаторы поступали таким же образом, но у нас недостаточно свидетельств, подтверждающих виновность Цезаря. В 61 г. до н. э. в Испании оставалось еще много незаживших шрамов недавней войны с Серторием. Бандитские набеги в течение многих поколений были частью повседневной жизни на Иберийском полуострове, особенно для жителей гористых регионов, которые были не в состоянии обеспечить себя земледелием и скотоводством. Северо-западная Лузитания, где развернулись основные военные действия Цезаря, в то время была небогатой областью, и сомнительно, что какой-либо военачальник мог обогатиться здесь в ходе военной кампании. С другой стороны, у Цезаря имелись все основания для проведения военной операции, так как все наши источники подчеркивают, что Лузитания была территорией, где римские законы практически не действовали. Цезарь сразу же предпринял решительные меры и наполовину увеличил численность существующего гарнизона. Выдвинувшись в гористую местность между реками Табо и Дуэро, он обратился к жителям одного из укрепленных поселений на вершине холма с требованием капитуляции и переселения на равнину. После вполне ожидаемого отказа Цезарь взял крепость приступом. Затем он двинулся на соседние города, избегая засад, когда лузитанцы пытались заманить его в ловушку, пользуясь своими стадами в качестве приманки. Вместо этого Цезарь атаковал и разгромил их главную армию. Тактика засад была общепринятой для горной Испании, но Цезарь со своими войсками избежал другой ловушки, не последовав по самому очевидному маршруту через сильно пересеченную местность. Впоследствии он вернулся, дал бой на территории по своему выбору и победил. После этого успеха он преследовал лузитанцев вплоть до побережья Атлантики, где они нашли убежище на небольшом острове. Первая попытка штурма закончилась неудачей, но Цезарь вызвал на помощь боевые суда из Гадеса (современный Кадис) и вынудил защитников сдаться. Затем он проплыл вдоль побережья, и одного вида боевых судов, почти неизвестных в этом регионе, оказалось достаточно, чтобы склонить как минимум одно непокорное племя к полной капитуляции [33].

Мы видим много признаков, хорошо знакомых по собственным «Запискам» Цезаря, посвященным более поздним кампаниям в Галлии. Это быстрые, но расчетливые действия, хладнокровие перед лицом естественных препятствий или первоначальных неудач и неуклонное развитие успеха. Цезарь также проявлял готовность принимать капитуляцию и милосердно обходиться с покоренными народами в надежде превратить их в законопослушных поселенцев. Его победы сами по себе не завершили этот процесс, но обозначили один из важных этапов. Цезаря провозгласили императором, что на самом деле было формальным внешним признаком заслуг, дававших губернатору право требовать триумфа по возвращении в Рим. Впрочем, этот термин относился не только к военным победам, и Цезарь многое сделал для реорганизации гражданского управления в провинции, выступая в роли третейского судьи в решении разногласий между местными общинами. Он также запретил человеческие жертвоприношения, принятые в некоторых местных культах. Труднее судить, насколько эффективными были его действия в долгосрочной перспективе, так как другие губернаторы провинции в прошлом уже предпринимали такие же шаги. Человеческие жертвоприношения были довольно широко распространены в Европе в эпоху железного века. Римляне в последний раз принесли такую жертву всего лишь за несколько лет до рождения Цезаря, когда угроза со стороны кимвров и тевтонов казалась очень реальной. Тем не менее это был один из немногих религиозных обрядов, которые римляне активно подавляли в своих провинциях. Губернаторство Цезаря в Испании почти не отражено в сохранившихся исторических документах, но, по-видимому, было отмечено характерной для него энергичной деятельностью. Вероятно, он получил некоторую прибыль от своего положения, хотя, разумеется, не в таком масштабе, чтобы оплатить хотя бы малую долю его огромных долгов. Он заслужил похвалы местных жителей и имел перспективу триумфа по возвращении в Рим. Пост губернатора дал Цезарю то, чего он хотел, но он всегда смотрел в будущее и покинул провинцию еще до прибытия своего преемника. Это было довольно необычно, но не вызывало большого удивления: Цицерон поступил так же, когда наконец отправился в свою провинцию через десять лет после пребывания на посту консула. Скорее всего Цезарь оставил в Испании своего квестора в качестве временного управляющего [34].

По свидетельству Плутарха, обратный путь Цезаря и его отряда пролегал через небольшой альпийский поселок. Друзья шутливо спросили его, может ли человек, даже находясь в столь заброшенном уголке, стремиться к власти и высокому положению. Цезарь серьезно ответил, что он предпочитает быть первым человеком здесь, чем вторым человеком в Риме. Эта история может быть вымышленной, но она многое объясняет в характере Цезаря. Он уже многого достиг на политической арене и теперь вполне мог рассчитывать на хорошую карьеру. Цезарь всегда считал себя созданным для великих свершений, и успеха как такового было недостаточно, потому что он метил на самый верх [35].

На вершине имелось свободное место, так как в последние годы лишь Помпей мог рассматриваться как серьезный соперник Цезаря. Некоторые из богатейших людей Римской республики, особенно Лукулл, удалились от общественных дел и жили в праздной роскоши. Сенат в те годы насчитывал около 600 членов, но не блистал талантами. Наследие гражданской войны, выкосившей многих видных и способных людей, по-прежнему сильно ощущалось в стране. Поразительно, но на дебатах по заговору Катилины, имевших судьбоносное значение, присутствовали лишь 14 бывших консулов. Красс намеренно не явился на заседание, а Помпей и несколько других «консуляров» находились за пределами страны. Даже исходя из самого приблизительного предположения, что человек мог прожить как минимум двадцать лет после избрания на пост консула, явилось менее половины тех, кто мог бы прийти. По сравнению с предыдущими случаями там находилось гораздо меньше видных сенаторов, чей авторитет позволял им направлять ход сенатских дискуссий. По этой причине наряду с некоторыми другими такие люди, как Цезарь и Катон, могли блистать в сенате, хотя им обоим еще не исполнилось и сорока лет.