XXIII МАРТОВСКИЕ ИДЫ

«У некоторых друзей осталось подозрение, что Цезарь сам не хотел больше жить, а оттого и не заботился о слабеющем здоровье и пренебрегал предостережениями знамений и дружескими советами... Некоторые даже передают, что он часто говорил: жизнь его дорога не столько ему, сколько государству — сам он давно уже достиг полноты власти и славы, государство же, если с ним что случится, не будет знать покоя, а только ввергнется во много более бедственные гражданские войны».

Светоний, начало II века н. э. [1]

«Я жил достаточно долго для природы и для славы»

Цезарь, 46 год до н. э. [2]

В начале 44 года до н. э. Цезарю исполнилось 56 лет. Было бы удивительно, если бы тяготы многолетних военных походов со временем не взяли свое, поэтому Светоний говорит о его слабеющем здоровье. Однако у нас нет оснований полагать, что его эпилептические припадки ослабили его кипучую энергию. По римским меркам он уже давно миновал пору расцвета, но вполне мог бы жить еще 15—20 лет или еще дольше. Цезарь не ожидал своей гибели в марте 44 года до н. э., и люди, убившие его, явно не питали надежд, что природа сделает свое дело за них в ближайшем будущем. Смерть диктатора была внезапной и непредвиденной для всех, кроме заговорщиков. Поэтому когда мы смотрим на Цезаря и на созданный им режим, то должны понимать, что видим нечто незавершенное и находившееся в развитии. Август держал в руках бразды правления более сорока лет, и у системы, которую он создал, было достаточно времени для постепенного укрепления. В конечном счете невозможно узнать, что Цезарь собирался совершить и каких успехов он мог бы добиться. Слухи о его намерениях, иногда самые нелепые, широко распространились еще при его жизни, а после его смерти активная пропаганда противоборствующих сторон во время нового витка гражданской войны внесла еще большую путаницу. Особенно жаль, что письма Цицерона за первые три месяца 44 года так и не были опубликованы и у нас не осталось литературных свидетельств современников, относящихся к этому важному периоду.

Неизбежно остаются некоторые сомнения о многих долгосрочных замыслах Цезаря, но ясно, что он собирался покинуть Рим и Италию на ближайшие три года. Заговорщики нанесли удар, зная о том, что диктатор через несколько дней собирается приступить к новой военной кампании. На этот раз его противниками были чужеземцы, и слава от победы над ними не могла быть подвергнута никаким сомнениям. Первой его целью была война на Балканах против даков и царя Буревисты, которую он, вероятно, планировал еще в 58 году до н. э. Цезарь мог надеяться на завершение этой кампании до конца года. После этого он собирался выступить против парфян, так как поражение Красса в битве при Каррах до сих пор оставалось неотомщенным. Недавно парфяне снова вторглись в Сирию и оказали поддержку одному из непримиримых сторонников партии Помпея, намеревавшемуся возобновить гражданскую войну. Война с Парфией задумывалась как крупномасштабная операция: Цезарь отдал приказ о формировании шестнадцати легионов при поддержке 10 000 всадников. Хотя план прокладки канала через Коринфский перешеек предусматривал развитие торговли, он в первую очередь был предназначен для налаживания линий снабжения с будущим театром военных действий. По словам Плутарха, для работы над этим проектом был назначен греческий архитектор, но она вряд ли продвинулась дальше теоретических расчетов и была заброшена после смерти Цезаря.

Победа над Парфией считалась важной государственной задачей, и еще до начала гражданской войны ходило много слухов о том, что поход должен возглавить Цезарь или Помпей. Цезарь собирался приступить к делу с максимальной осторожностью и узнать как можно больше о противнике и его манере ведения войны, прежде чем дать генеральное сражение. Неясно, собирался ли он завоевать Парфию или просто хотел нанести парфянскому царю такое поражение, которое бы вынудило его принять мир на условиях Рим. Ходили фантастические слухи, будто он собирался вернуться в Италию после широкого обхода вокруг Каспийского моря через будущие области южной России и покорить германские племена по пути в Галлию. Но это противоречит методичности его расчетов. Такой поход неизбежно должен был занять более трех лет. Возможно, идея войны на Востоке была привлекательной для Цезаря по аналогии с Александром Великим, но у нас нет оснований полагать, что он пал жертвой таких непомерных амбиций. Конечно, сейчас нельзя сказать, могла ли его парфянская кампания завершиться успехом. Прошлые военные достижения Цезаря склоняют к такому выводу, если бы только ему не изменила обычная энергия и военное мастерство, не говоря уже о поразительной удаче. Однако парфяне были грозными противниками и упорно сопротивлялись Марку Антонию, когда он напал на них шесть лет спустя. Август предпочел войне дипломатию, подкрепленную угрозой силы, и достиг прочного мира на своей восточной границе. Его успех, как и неудачи следующих императоров в попытке одержать полную победу над Парфией, не обязательно означает, что план Цезаря был обречен на успех [3].

Цезарь не оставался в Риме постоянно в течение нескольких месяцев после своего триумфа, но каждый раз, когда он появлялся там, то развивал бурную деятельность. В декабре 45 года он прибыл на побережье Кампании в сопровождении эскорта из доверенных лиц, включая Бальба, и большой свиты, насчитывавшей около 2000 человек. Он остановился на ночлег на вилле рядом с поместьем Цицерона в окрестностях Путеолы и впоследствии написал подробный отчет об обеде, который он дал 19 декабря. Интересно, что он счел необходимым позаимствовать телохранителей (возможно, гладиаторов) у своего соседа, так как подозревал, что в противном случае его дом может быть ограблен солдатами, стоявшими лагерем поблизости. Утром Цезарь оставался на соседней вилле:

«...до седьмого часа [т. е. примерно до обеда] и никого не принимал; насколько известно, он был занят своими делами с Бальбом. После восьмого часа он вышел на берег и искупался. Потом он выслушал дело Мамурры, не изменив выражения лица [неизвестно, в чем оно заключалось, но скорее всего дело касалось нарушения закона о роскоши]. За обедом он ел и пил свободно и беззаботно; если тебя интересует, обед был знатный, отлично приготовленный, и вообще все прошло хорошо».

В то же время члены его свиты — как рабы, так и свободные люди — угощались и развлекались за столами, выставленными на улице. За обедом «не было разговоров о государственных делах, зато много говорили о литературе; в ответ на твой вопрос могу сказать, что он был рад и очень доволен». Несмотря на успешную трапезу, Цицерон сокрушенно заявляет, что Цезарь — не такой гость, которого хочется увидеть снова, хотя он явно понимал, что не может не пригласить Цезаря, когда тот окажется поблизости. В последние месяцы своей жизни Цезарь постоянно был занят, но оставался дружелюбным и обаятельным компаньоном за обеденным столом. Впрочем, он не всегда бывал так доступен, как многим хотелось. В начале 44 года Цицерон посетил Цезаря в Риме и долго ждал, пока его не пригласили в покои диктатора. Впоследствии он вспоминал слова Цезаря: «Разве я могу сомневаться, что меня сильно недолюбливают, когда Марку Цицерону приходится сидеть и ждать и он не может просто прийти и встретиться со мной, когда пожелает? Если на свете есть благовоспитанный человек, это он, но я не сомневаюсь, что он ненавидит меня».

Цезарь был подвержен вспышкам гнева, но у нас нет никаких оснований полагать, что его характер заметно изменился в худшую сторону. В связи с предстоящей кампанией и без того огромный объем его работы еще увеличился, поэтому создавалось впечатление, что он постоянно куда-то спешит. В личном общении Цицерон и большинство других сенаторов по-прежнему находили его любезным и обходительным. Они ненавидели в Цезаре не самого человека, а его положение и то, что оно означало для Римской республики. В конце 45 и начале 44 года это положение еще не вполне утвердилось, и по мере укрепления его власти отношение к нему тоже менялось. Это приводит нас к основополагающему вопросу о долгосрочных планах Цезаря [4].

ЦАРЬ, БОГ ИЛИ ЦЕЗАРЬ?

Нет сомнения, что в конце 45 года до н. э. Гай Юлий Цезарь фактически стал монархом. Он в буквальном смысле обладал гораздо большей властью, чем любой другой человек, группа людей или государственное учреждение в Римской республике. Он достиг этого положения благодаря победе в гражданской войне, но особые властные полномочия были получены им от сената и римского народа. Традиционно власть диктатора ограничивалась шестимесячным сроком. В сходных обстоятельствах Сулла не ставил себе временных ограничений, слагая с себя властные полномочия и возвращаясь к частной жизни по своему желанию. Цезарь считал это безграмотным с политической точки зрения. Он уже был назначен консулом и диктатором на десять лет, что совершенно не вписывалось в рамки римского права. В начале 44 года он был назначен пожизненным диктатором (dictatorperpetuo). Кроме того, ему были даны полномочия цензора, которыми он эффективно пользовался до конца своей жизни. Многие его почести имели более символический характер. Его назвали «отцом отечества» (parens patriae), хотя он был не первым, кого возвеличили подобным образом: Цицерона провозгласили «отцом отечества» после раскрытия заговора Катилины. Цезарю также позволили совершать один ритуал, более престижный, чем триумф, — право посвящения «высших трофеев» (spolia opinia), которым наделяли только полководца, убившего вражеского предводителя в личном поединке. У нас нет сведений, что он хотя бы однажды успел совершить этот ритуал. Еще одной выдающейся почестью было разрешение сидеть в театре рядом с народными трибунами. В других официальных случаях он восседал между двумя консулами, когда сам не осуществлял консульские обязанности. Старое церемониальное сиденье из слоновой кости было заменено креслом с золотой отделкой. Его день рождения стал общественным праздником, а один из месяцев был переименован в его честь. Он также стал первым римлянином, изображенным на монетах, отчеканенных при его жизни. Его профиль появлялся лишь на некоторых монетах, и только во времена Августа этот обычай был введен повсеместно [5].

Почести, оказанные Цезарю, явно принадлежали к традиции прославления других знаменитых римских аристократов, таких как Сципион Африканский (старший и младший), Марий, Сулла и Помпей. Однако в его случае объем и количество привилегий, дарованных одному человеку, были беспрецедентными. Вынос его статуи вместе со статуями богов на церемонии открытия игр и установка его статуй в храмах на Капитолии указывали на статус, близкий к божественному. Когда в Рим пришла весть о победе при Taпce, там была установлена очередная статуя Цезаря, изображавшая его стоящим на земном шаре с надписью на пьедестале, гласившей «Непобедимому Богу», но по возвращении он приказал уничтожить ее. Однако в конце 45 и начале 44 года впечатление божественности Цезаря лишь усилилось, так как ему были оказаны новые почести. Его дом снабдили высоким фронтоном с точно такой же колоннадой, как в римских храмах. Была создана Юлианская жреческая коллегия, ответственная за проведение древнего празднества луперкалий. Вскоре было принято решение посвятить новый храм «Цезарю и его милосердию» или, возможно, «милосердному Цезарю», так как источники не дают полной ясности в этом вопросе. Отправление культа было возложено на нового жреца (фламина), что напоминало древний пост Flamen Dialis, или жреца Юпитера; считалось, что первым жрецом нового культа был назван Марк Антоний. Дион Кассий доходит до утверждения, что теперь Цезаря полагалось чтить как «Юпитера Юлия» (Jupiter Julius), но у нас нет других свидетельств такого тесного отождествления с главным божеством Рима. После победы при Фарсале к Цезарю уже официально обращались как к богу в поздравлениях и постановлениях местных эллинистических общин. В этом не было ничего нового: другие римские полководцы за последние 150 лет удостаивались сходных почестей. На Востоке существовала старинная традиция божественного правления, распространявшаяся на могущественных римлян. Однако в Риме до сих пор никто не пытался проповедовать подобные взгляды [6].

После смерти Цезаря объявили богом, или «Божественным Юлием» (divus Jilius), а его приемный сын именовал себя «сыном Бога». Впрочем, сам Август был обожествлен в Риме лишь после своей смерти, и его преемники продолжили эту традицию. Процесс стал автоматическим, так что последние слова императора Веспасиана: «Я думаю, что становлюсь Богом», — напоминали зловещую шутку. Лишь императоры, одержимые манией величия, объявляли себя живыми богами, и этот обычай впоследствии привел к дискуссии о том, соглашался ли сам Цезарь со своим божественным статусом. Римская религия была сложной и политеистической, с огромным количеством различных богов и богинь, а также целым сонмом героев и полубогов. В греческих мифах говорится о людях, приобщившихся к божественному началу; самым известным из них является Геракл/Геркулес. Род Цезаря гордился своим происхождением от Венеры, а другие аристократы возводили свои родословные к разным божествам римского пантеона. Четкое различие между Богом и человеком, существующее в современной монотеистической традиции, было гораздо менее очевидным для римлян. В речи, произнесенной через несколько недель после смерти Цезаря, Цицерон упомянул об Антонии и о его назначении жрецом Цезаря, поэтому мы можем не сомневаться, что такое назначение было предусмотрено, хотя оно едва ли состоялось на самом деле. Таким образом, очень трудно оспорить, что Цезарь еще при жизни приобрел по меньшей мере полубожественный статус. Впрочем, его культ не получил значительного развития, и можно считать, что Цезарь в лучшем случае стал очередным добавлением к римскому пантеону. Дион Кассий представляет этот эпизод как чисто политическую необходимость, когда раболепный сенат был вынужден восхвалять диктатора. Он также отмечает, что Цезарь получил право быть похороненным в черте города, тогда как по римскому обычаю похороны должны были проходить за пределами столицы. Указ об этом был начертан золотыми буквами на серебряной табличке и помещен под статуей Юпитера на Капитолии. По словам Диона Кассия, для диктатора это служило напоминанием о том, что он смертен, как и все люди [7].

Помимо своих официальных полномочий, Цезарь во многом выделялся среди всех остальных. Его род славился происхождением от царей Альба Лонга — города, не существовавшего со времен захвата его римлянами в незапамятные времена. По торжественным случаям он облачался в наряд этих монархов, включая короткие сапоги из красной кожи. Багряно-красная туника и тога полководца, удостоенного триумфа, которую он теперь носил по праздникам и на официальных мероприятиях, тоже имели тесные ассоциации с царской властью. К этому он добавил лавровый венок и якобы особенно любил носить его из-за своей растущей лысины, а в 44 году на смену лавровому венку пришел золотой.

Официальная власть Цезаря была огромной, но неофициально он выходил за ее границы в любой момент, когда считал нужным. Вероятно, в конце 46 года Клеопатра и ее брат Птолемей прибыли в Рим вместе со своей свитой. Они поселились в одном из домов Цезаря на дальнем берегу Тибра и оставались там до его смерти. Неизвестно, по чьей инициативе состоялся этот визит, но маловероятно, что она отправилась бы в Италию и оставалась там так долго, если бы Цезарь не желал этого. Клеопатра была обязана троном своему римскому любовнику и вполне могла чувствовать себя в большей безопасности рядом с ним и вдали от Египта, надеясь, что со временем ее недоброжелатели в Египте и других местах смирятся с ее владычеством. Кроме того, некоторые политические преимущества и уступки она могла выторговать только у самого Цезаря. Возможно, известие о его романе с царицей Евноей во время африканской кампании вызвало озабоченность Клеопатры и сомнения в его поддержке. С точки зрения Цезаря, Египет с его богатыми урожаями зерна играл важную роль в снабжении предстоящей военной кампании против Парфии. И Цезарь и Клеопатра очень редко позволяли себе забывать о политических соображениях, но поскольку она приехала меньше чем через год после его отбытия из Египта и осталась в Риме надолго, трудно сомневаться, что он снова хотел приблизить царицу к себе и возобновить их роман. Клеопатра безусловно продолжала занимать высокое место в списке его чувственных увлечений. Храм Венеры (Venus Genetrix) занимал центральное место на новом форуме. Цезарь приказал изготовить золотую статую Клеопатры и поставить ее рядом со статуями богинь. По свидетельству Аппиана, она находилась там и в его время, более 150 лет спустя. Цезарь по-прежнему был женат на Кальпурнии, и из рассказа Плутарха можно понять, что супруги продолжали спать вместе. Кажется немыслимым, что она не знала о неверности мужа и о том, что египетская царица, жившая на другом берегу реки, была его любовницей. За время ее пребывания в Риме Клеопатру часто посещали знатные римляне, желавшие оказать услугу одному из своих клиентов, ведущих дела в ее царстве, или, возможно, в надежде повлиять через нее на какие-то решения Цезаря. По-видимому, Цицерон был разочарован такой встречей и жаловался на высокомерие царицы, но стоит заметить, что он посетил ее одним из первых [8].

По крайней мере одна из почестей, дарованных Цезарю, могла передаваться по наследству, но он пока что не имел сына или, во всяком случае, законного наследника. Его единственная дочь умерла, а ее ребенок, даже если это был мальчик, пережил ее лишь на несколько дней. Клеопатра назвала своего сына Цезарионом, очевидно с позволения Цезаря. Год его рождения точно не установлен, но, судя по всему, это произошло в конце 46 года до н. э. Хотя вполне вероятно, что младенец отправился вместе с ней в Рим, никто из авторов, писавших незадолго до смерти Цезаря, не упоминает о Цезарионе. Иногда это приводило к предположению, что он был не сыном диктатора, а ребенком, появившимся на свет лишь после того, как Антоний и Клеопатра захотели уменьшить влияние Октавиана как наследника Цезаря. Один из аргументов в пользу этого мнения состоит в том, что Цезарь, несмотря на три супружества и частые любовные романы, так и не зачал ни одного ребенка после Юлии, родившейся много лет назад. Утверждение галльского аристократа, который более ста лет спустя назвал себя потомком Цезаря, могло иметь или не иметь отношения к действительности. Однако стоит вспомнить, что брак Цезаря с Помпеей был несчастливым и закончился разводом и большую часть времени, пока он был женат на Кальпурнии, его физически не было в Риме. В республиканскую эпоху жены редко сопровождали губернаторов провинций или наносили им визиты, поэтому возможность завести ребенка была довольно ограниченной. Антоний и Клеопатра едва ли могли родить ребенка, о котором бы ничего не слышали при жизни Цезаря, поэтому скорее всего мальчик уже находился в Риме в марте 44 года до н. э. Мы не можем с абсолютной уверенностью утверждать, что Цезарь был его отцом, так как слишком мало знаем об интимной жизни царицы. Большинство античных авторов, высказывавшихся на эту тему, признают, что Цезарион был сыном диктатора, но все они написали свои сочинения значительно позднее. Светоний упоминает о том, что после смерти Цезаря его доверенный помощник Гай Оппий написал книгу с опровержением притязаний Цезариона [9].

В целом будет разумнее склониться к тому, что Цезарь был отцом Цезариона (или, по крайней мере, верил в это), но его сын был незаконным, не являлся римским гражданином и находился в младенчестве. Имя мальчика даже не упоминается в завещании, составленном диктатором в последние месяцы его жизни. На самое видное место он поставил внука своей сестры, восемнадцатилетнего Гая Октавиана, к которому проявлял определенный интерес в последние годы. По всей видимости, Цезарь разглядел зачатки большого таланта в юноше, который впоследствии стал императором Августом. Его отец занимал пост претора, но умер в 59 году до н. э. В возрасте всего лишь двенадцати лет Октавиан произнес речь на похоронах дочери Цезаря. В 47 году Цезарь принял его в коллегию понтификов и назначил на место, оставшееся вакантным после гибели Домиция Агенобарба в битве при Фарсале. Это была большая честь для такого молодого человека. Октавиан сопровождал его во время испанской кампании, но из-за болезни присоединился к диктатору лишь после того, как сопротивление противника было сломлено. По завещанию Октавиан был объявлен главным наследником и официально признан приемным сыном Цезаря, но было бы неразумно преувеличивать его влияние до мартовских ид. Он был еще очень молод и играл незначительную роль в общественной жизни. Гораздо более известными фаворитами Цезаря были Марк Антоний и Долабелла. После того как Антоний встретился с Цезарем в Галлии в 45 году, он путешествовал рядом с диктатором до конца похода, а Октавиан оставался в другой повозке вместе с Децимом Брутом. Марку Антонию предстояло стать коллегой Цезаря на посту консула в 44 году, но его продолжающаяся вражда с Долабеллой угрожала планам диктатора сложить с себя консульские полномочия в пользу последнего перед отъездом из Рима. Пункт об усыновлении Октавиана в завещании Цезаря не был широко известен. Крайне маловероятно, что если бы диктатор внезапно умер от естественных причин, то юноша смог бы унаследовать нечто большее, чем его движимое и недвижимое имущество. Он не был обозначен как наследник властных полномочий и привилегий Цезаря, а в политическом отношении другие люди стояли гораздо ближе к диктатору. Формально Антоний и Долабелла были еще слишком молоды для консульства, но пользовались широкой известностью среди римской элиты [10].

В свое время братьев Гракхов подозревали в монархических амбициях (regnum), и ходили слухи, что некий азиатский царь прислал корону Тиберию Гракху. После изгнания последнего царя и учреждения Республики римская аристократия глубоко ненавидела монархию, и обвинение политических соперников в стремлении к абсолютной власти было обычным инструментом в междоусобной борьбе. Власть диктатора по существу приравнивалась к монархической, но Цезарь взял себе и другие полномочия, поэтому в действительности правил как монарх. Он одевался наподобие древних царей из Альба Лонга. В эллинистическом мире правители были одновременно царями и богами, поэтому некоторые римляне рассматривали божественные или полубожественные почести, оказываемые Цезарю, как переходный этап к самодержавию на восточный манер.

В первые месяцы 44 года вопрос о том, присвоит ли себе Цезарь титул царя, был прямо поставлен перед общественностью. Двадцать шестого января он отмечал традиционный латинский праздник на Альбанском холме в окрестностях Рима, и сенат дал ему особое разрешение на овацию — усеченную разновидность триумфа — с правом возвращения в Рим на коне во главе торжественной процессии. Во время парада кто-то из толпы приветствовал его как царя. Rex по-латински означает «царь», но это также было семейное имя (Marcius Rex), и Цезарь превратил эпизод в шутку, сказав, что он «не царь, а Цезарь». За несколько дней до этого два трибуна, Гай Эпидий Марулл и Луций Цестий Флав, приказали убрать царскую корону, или головной обруч, с одной из статуй Цезаря на форуме. Теперь те же самые трибуны распорядились арестовать человека, который первым выкрикнул приветствие. Цезарь был раздосадован и заподозрил, что они пытаются чинить ему препятствия и умышленно воскрешают призрак монархии с целью очернения его имени. Он опротестовал их действия, а они в ответ заявили, что он мешает народным трибунам осуществлять их законные полномочия. Тогда Цезарь собрал заседание сената и осудил трибунов, сказав, что они поставили его в безвыходное положение, когда он должен либо примириться с оскорблением, либо принять суровые меры наперекор своей истинной природе. Кто-то предложил казнить трибунов, но Цезарь не пожелал этого и довольствовался тем, что их сместили с должности по представлению, внесенному другим трибуном. Цезарь попросил отца Луция Флава лишить наследства своего сына, который имел двух «более одаренных братьев», но когда тот отказался сделать это, диктатор не стал настаивать. Человек, который многое говорил о правах трибунов перед началом гражданской войны, теперь бесцеремонно подавил их выступление, хотя его наказание было гораздо более мягким, чем предпочел бы Сулла на его месте [11].

Пятнадцатого февраля 44 года до н. э. Рим отмечал древний праздник луперкалий, тесно связанный с плодородием. Во время одного ритуального действа жрецы-луперки, полностью обнаженные, за исключением кожаных набедренных повязок, бегали по улицам и стегали прохожих кнутами из козлиной кожи. Прикосновение такого кнута считалось благотворным, особенно для женщин, рассчитывающих зачать ребенка, или для беременных женщин, надеявшихся на легкие и успешные роды. Тридцатидевятилетний консул Антоний был предводителем этих бегунов, так как он возглавлял Юлианскую жреческую коллегию. Цезарь наблюдал за действом, облаченный в тунику с длинными рукавами, багряную тогу и красные сапоги альбанских царей; увенчанный золотым венком, он восседал на своем позолоченном престоле. Антоний подбежал к нему и преподнес царскую корону, предлагая взять ее и стать царем. При виде этого зрелища в толпе наступила тишина. Когда Цезарь отказался, люди разразились приветственными криками, а после того, как Антоний повторил свое предложение и диктатор вновь отказался, ему устроили овацию. Цезарь распорядился отнести корону в храм Юпитера на Капитолии, потому что в Риме «есть только один царь».

Трудно поверить, что этот эпизод не был спланирован заранее, хотя мы не знаем, до какой степени Антоний импровизировал во время представления. И тогда, и впоследствии циники говорили, что Цезарь хотел принять корону и сделал бы это, если бы не реакция народа. В таком случае попытка была крайне неуклюжей, но следует заметить, что все предыдущие почести были сначала предложены и одобрены в сенате. Более вероятно, что Цезарь хотел прославиться, отклонив подобное предложение, и надеялся положить конец слухам после неприятного эпизода с трибунами. Это ему не удалось, так как вскоре появился новый слух об оракуле, который предрек, что только римский царь сможет разгромить парфян. Будучи членом коллегии авгуров, Цицерон впоследствии объявил, что эта история была ложной и никакого оракула на самом деле не существовало, но многие поверили услышанному, что дает некоторое представление о настроениях того времени. Потом распространился новый слух, что сенат якобы предложит Цезарю стать царем «везде, кроме Италии». Цезарь уже обладал regnum в смысле абсолютной власти, и ничто не указывало на его желание официально называться царем. Даже более поздние авторы говорят лишь о слухах, а не намерениях. Еще в юности Цезарь познакомился с устройством эллинистической монархии в Вифинии, а недавно побывал в гораздо более великом Египетском царстве, но нет никаких доказательств, что он хотел устроить нечто подобное в Риме. Его положение в государственной системе Римской республики было результатом личных заслуг, и он до сих пор не имел настоящего преемника, который мог бы унаследовать царскую власть [12].

ЗАГОВОР

Около 60 сенаторов объединились и составили заговор с целью убийства Цезаря. В Риме уже несколько лет ходили слухи о подобных заговорах, но все они оказались беспочвенными. До начала 44 года Цезарь находился под защитой личной стражи, состоявшей из испанских союзников, но публично распустил ее после того, как сенат принес ему клятву верности и предложил сформировать новую стражу, состоящую из всадников и сенаторов. В кризисные моменты было принято формировать такие подразделения — известно, что в 63 году до н. э. Цицерона охраняли вооруженные всадники, — но в данном случае отряд телохранителей так и не был создан. Заговорщиками двигали разные побуждения, но всех их объединяла убежденность в том, что единоличная власть на постоянной основе несовместима с идеалом свободной Республики. Государством должны были управлять избираемые магистраты, занимающие свои посты в течение ограниченного времени и направляемые сенатом, где проводятся открытые дебаты с участием наиболее выдающихся граждан, занимавших высокие должности в прошлом. При Цезаре многие решения принимались за закрытыми дверями самим диктатором и его ближайшими советниками. Несмотря на то что эти решения часто оказывались хорошими, они противоречили республиканской организации государственного управления. Традиция допускала приостановку обычных процедур в кризисные моменты, но лишь на короткое время, пока не минует угроза. Возвышение Суллы было куда более кровавым, чем диктатура Цезаря, но он в конце концов сложил с себя диктаторские полномочия. Цезарь явно не собирался подражать ему, и назначение пожизненным диктатором подчеркивало незыблемость его власти. В Республике произошли необратимые перемены, и недовольство аристократов было вызвано не столько действиями Цезаря, сколько манерой его действий. Цезарь приложил значительные усилия для того, чтобы сохранить хотя бы фасад старинной конституции. Магистраты избирались по его рекомендации, а не прямо назначались сверху. Сенат продолжал заседать и дискутировать; именно сенаторы наделили диктатора большинством полномочий и привилегий. Кроме того, суды продолжали функционировать по-прежнему, и Цезарь приобрел репутацию строгого ревнителя закона. Однажды он аннулировал брак бывшего претора, который женился на аристократке на следующий день после ее развода с бывшим супругом. Судебные заседатели теперь были представлены только всадниками и сенаторами, так как он удалил из состава третью группу (tribuni aerarii), которая по указу Суллы должна была участвовать в заседаниях на равноправной основе вместе с двумя другими [13].

Хотя Цезарь славился своей учтивостью и хорошими манерами, он был подвержен нетерпению и вспышкам гнева. Большую часть последних четырнадцати лет он провел на посту главнокомандующего армией и крайне редко находился в обществе людей, обладавших такой же властью. Он трудился не покладая рук, планировал военные кампании, возглавлял армию в походе, управлял своими провинциями, а с 49 года до н. э. на его плечи легло бремя управления огромной державой, которая впоследствии стала Римской империей. Он часто обнаруживал, что без его личного участия дела идут плохо или не так, как было задумано. За эти годы он очень мало отдыхал и в последние месяцы своей жизни тоже не имел возможностей для отдыха. Цезарь продолжал трудиться изо всех сил, а поскольку он давно привык командовать, то скорее всего стал менее терпимо относиться к формальным и неэффективным условностям политической жизни, тем более что многие из них лишились содержания и сохранили лишь внешнюю оболочку.

В конце 45 или начале 44 года сенат собрался для того, чтобы проголосовать за наделение Цезаря многими почестями и привилегиями, о которых упоминалось выше. Он отсутствовал на заседании, так как предпочитал сохранить видимость свободных дебатов. После окончания заседания все сенаторы под предводительством консула Антония (или Фабия и Требония, если это произошло в 45 году до н. э.) отправились сообщить Цезарю о своем решении. Цезарь восседал в церемониальном кресле около ростры или рядом с храмом Венеры на форуме и занимался своими обычными делами. Он не поднялся навстречу сенаторам, когда они приблизились к нему. Это оставило горький осадок, так как создалось впечатление, что Цезарь презрительно отнесся к консулам и к достоинству сената. С формальной точки зрения, будучи диктатором, он превосходил консула и поэтому мог оставаться на месте, но многие сенаторы восприняли это как оскорбление. Ходили слухи, будто он попытался встать, но был остановлен Бальбом, который решил, что ему не подобает выказывать такое уважение к сенату. По сведениям из другого источника, Цезарь впоследствии объяснял инцидент тем, что он почувствовал приближение эпилептического припадка и боялся опозориться на людях, так как во время припадков у него помрачалось сознание и он мог задрать одежду, что считалось большой непристойностью. Этого не произошло, так как дальше сказано, что он без помех вернулся домой, когда завершил свои дела. Более того, в беседе с сенаторами он отклонил ряд предложенных привилегий, назвав их чрезмерными, и принял лишь незначительную часть. Некоторые сенаторы, в том числе Кассий, выступали или голосовали против новых полномочий и привилегий в самом сенате и не подверглись никаким гонениям. Однако теперь — или, возможно, в последующие дни — многие сенаторы, поддержавшие принятые меры, открыто выражали свое возмущение бесцеремонным поведением Цезаря, и инцидент был раздут сверх всякой меры. Интересно отметить, что никого не озаботило нежелание Цезаря встать со своего места, когда к нему приблизился консул Антоний на празднике луперкалий [14].

Большинству ближайших сторонников Цезаря не нравилось, что Республикой, по сути дела, управляет один человек. Это относилось даже ко многим из тех, кто продолжал утверждать о своей абсолютной преданности Цезарю после его убийства. Впрочем, несмотря на общее недовольство, сенаторы продолжали заниматься своими делами и приспосабливались к новому положению вещей. Все они имели обязательства перед своими клиентами, а поскольку многие услуги или поблажки в конечном счете зависели от Цезаря, они отправлялись к диктатору или к его друзьям, которые, по общему мнению, могли повлиять на него. Этот аспект сенаторской жизни продолжал действовать независимо от ограничения политической свободы. Масштаб заговора был довольно большим, но в нем участвовало лишь около семи процентов от состава сената. Большинство заговорщиков во время гражданской войны принадлежали к партии Цезаря, а некоторые занимали высокие должности. Гай Требоний несколько лет служил легатом в Галлии и руководил осадой Массилии. Он был назначен временным консулом в 45 году до н. э., после возвращения Цезаря из Испании. Децим Юний Брут, сын Сервилии, принимавший участие в заговоре Катилины, тоже служил в Галлии и добился отличия за свое мужество. Цезарь очень любил его и назвал его имя в списке кандидатов на выборах консулов 42 года. Он также числился в списке «наследников второго эшелона» в завещании диктатора. Сервий Сульпиций Гальба был другим легатом, служившим под командованием Цезаря во времена Галльской войны, но он не смог одержать победу на консульских выборах 49 года (вероятно, из-за тесной связи с Цезарем) и в результате затаил обиду на него. Другим разочарованным человеком был Луций Басилий, которого Цезарь отказался назначить губернатором из-за сомнений в чистоте его намерений. В большей или меньшей степени все эти люди много получили в результате правильного выбора сторон во время гражданской войны, как и многие другие, менее видные заговорщики. Очевидно, некоторые из них считали, что их дела могут пойти еще лучше, и теперь решили продолжить карьеру без Цезаря. В некоторых случаях они пришли к этому решению уже довольно давно. Почти за год до описываемых событий Требоний обратился к Марку Антонию с предложением присоединиться к заговору. Это случилось в то время, когда раскол между Антонием и Цезарем еще казался очень глубоким. Антоний отказался и сохранил верность Цезарю, но не предал заговорщиков; возможно, он надеялся, что в конце концов заговор закончится ничем [15].

Хотя в заговоре участвовали многие сторонники Цезаря, двумя его главными вдохновителями стали бывшие помпеянцы. Брут сдался в плен после битвы при Фарсале, и его влияние на Цезаря помогло убедить последнего помиловать Кассия. В 46 году оба они стали преторами, а Брут, как упоминалось выше, числился среди кандидатов на пост консула. По словам Плутарха, Кассий затаил обиду, потому что Цезарь отдал Бруту престижный пост городского претора. Диктатор якобы признался, что Кассий более достоин этого поста, но из любви к сыну Сервилии он был вынужден поступить иначе. Другие авторы упоминают о более давней обиде на Цезаря, который якобы конфисковал животных, собранных Кассием для участия в гладиаторских боях. Последний безусловно имел причины для разочарования в человеке, которого раньше называл «старым милосердным хозяином», особенно после того, как миновала угроза со стороны Гнея Помпея, известного своей жестокостью. Кассий был женат на одной из трех сестер Брута, Юнии Терции, которая, по слухам, имела роман с Цезарем. Скорее всего это было неправдой; во всяком случае, ни в одном источнике нет упоминания о таком личном мотиве, как ревность. Даже в случае с Брутом, который едва ли мог не знать о любовной связи между его матерью и Цезарем, нет оснований полагать, что это играло какую-либо значительную роль в его действиях. Он присоединился к заговору одним из последних, под влиянием анонимных памфлетов и надписей на стенах с язвительным вопросом о том, «не спит ли Брут». Последний римский царь был низложен и изгнан предком Брута, хотя у римлян существовали большие сомнения в достоверности этой легенды. Глубоко изучивший философию, особенно стоицизм с его принципами долга и самоотречения, Брут хорошо знал о высокой оценке убийства тиранов в эллинистической литературе. Семейная гордость, подкрепленная неизменным уважением к Катону, тоже подталкивала его к действию. Порция была волевой, хотя и довольно неуравновешенной женщиной; у нескольких авторов встречается история о том, как она умышленно ранила себя кинжалом в бедро с целью доказать, что она может выдержать боль и достойна доверия своего мужа. Отдельную роль мог сыграть фактор вины. Катон, герой Брута, продолжал борьбу в то время, как сам Брут сдался на милость победителя. Когда его дядя разрывал руками собственную рану в Утике, Брут управлял Цизальпийской Галлией по поручению Цезаря. Имелись все основания полагать, что при диктаторе его карьера была бы успешной. Цезарь однажды заметил: «Если Брут чего-то хочет, он хочет этого очень сильно». В характере Брута действительно присутствовала некоторая одержимость. После того как он решил присоединиться к заговорщикам, его намерение дойти до конца было нерушимым. Но, несмотря на бремя семейной репутации, влияние дяди и жены, в конечном счете им двигало побуждение избавить Республику от человека, сосредоточившего в своих руках такую огромную власть. Сходные помыслы, невзирая на другие личные мотивы, имели решающее значение и для Кассия [16].

Заговорщики мечтали о свободе и верили в то, что ее можно будет восстановить лишь после устранения Цезаря. Они полагали, что их действия направлены на благо страны. После смерти Цезаря государственные учреждения должны были заработать надлежащим образом, чтобы в Риме снова правил сенат и свободно избираемые магистраты. В качестве демонстрации благих намерений они решили убить только диктатора и никого больше, исключив Антония из списка жертв. Брут убедил их в этом, отвергнув советы некоторых наиболее прагматично настроенных заговорщиков. Он пользовался наибольшим влиянием — во всяком случае, среди людей, принадлежавших к римской элите. Но, несмотря на веру в общее благо Республики, заговорщики не были бы римскими аристократами, если бы не жаждали личной славы. Следует также отметить, что самые выдающиеся лидеры заговора, такие как Кассий, Марк и Децим Бруты, Требоний и Гальба, значительно усиливали свое политическое влияние в случае успеха. Они выдвинулись бы на первый план среди сенаторов, управляющих восстановленной Республикой, особенно потому, что верные сторонники Цезаря едва ли могли рассчитывать на сохранение своих позиций после его смерти. И Марк, и Децим Бруты отказывались от перспективы консульства, предложенной диктатором, но могли рассчитывать на уверенную победу на свободных выборах. Другие недовольные могли надеяться на менее высокие должности. Восстановление республиканской системы также означало возврат к господству немногочисленных знатных семейств с громкими именами, возможность подкупа избирателей и богатой наживы за счет грабежа жителей провинций. Брут пользовался большим уважением и большую часть своей жизни оправдывал фразу Шекспира о «благороднейшем из римлян». Однако известно, что в одном случае он приказал своим посредникам любым способом взыскать 48 процентов от суммы долга с одной критской общины, которая неразумно взяла у него ссуду под процент, в четыре раза превышавший официально установленную норму. Та Республика, в которую верили заговорщики, должна была поддерживать и укреплять привилегии сенаторской элиты. Но вера в систему была уже не столь прочной в народе, как они наивно полагали.

УБИЙСТВО

Заговорщики решили действовать быстро, так как знали, что Цезарь собирается покинуть Рим 18 марта и вернется лишь через несколько лет. Возможно, их также поощряла враждебность к диктатору из-за его обращения с Флавом и Маруллом и двусмысленный эпизод на празднике луперкалий. Впоследствии Цицерон утверждал, что настоящим убийцей Цезаря был Антоний, воскресивший призрак монархии в тот злосчастный день. В Риме ходили лживые слухи о пророчествах и фантастические истории, будто Цезарь собирается перенести столицу в Александрию или даже в Трою. Один из трибунов, по имени Гельвий Цинна, якобы рассказал своим друзьям, что он собирается предложить Цезарю законопроект, дававший диктатору право брать в жены столько женщин, сколько он пожелает, чтобы иметь сына и наследника. Вероятно, эта история распространилась уже после убийства, так как Цинну растерзала толпа на похоронах Цезаря и он не мог опровергнуть ее.

Зная о намерениях диктатора покинуть Рим, заговорщики решили нанести удар 15 марта, когда Цезарь собирался присутствовать на заседании сената, где он был более уязвим, чем где-либо. Доклады и слухи о заговорах безусловно доходили до диктатора, но они были расплывчатыми, и в число подозреваемых часто попадали такие люди, как Антоний и Долабелла, наряду с настоящими заговорщиками. Цезарь игнорировал предостережения, хотя однажды сказал, что гораздо более склонен подозревать желчного и скрупулезного Кассия, чем буйных Антония и Долабеллу. В другой раз он якобы заявил, что у Брута достаточно здравого смысла, чтобы не желать ему скорой смерти [17].

Цезарь был рационалистом и полагал, что Рим нуждается в нем, потому что без него в стране снова начнется гражданская война.

Несмотря на абсолютную власть, он редко прибегал к жестоким мерам и пользовался своими полномочиями ради общего блага. В Республике наступил мир, и государственное управление стало лучше, чем за последние несколько десятилетий, хотя и отошло от традиционного образца. Последнее мало значило для человека, назвавшего Республику «пустым звуком», но, вероятно, Цезарь не сознавал, как много значили для других привычные идеалы, или просто считал, что выгоды его правления перевешивают ностальгию по былым временам. Несмотря на неоднократные просьбы близких соратников, Цезарь отказался от личной стражи и других мер предосторожности, заметив, что он не хочет постоянно жить в страхе. Возможно, неустанные труды последних лет, в сочетании с перспективой грандиозной задачи по управлению Римской республикой и ее провинциями, ослабили его бдительность. Для него сама природа общественной жизни изменилась и теперь почти исключительно состояла из решения повседневных проблем, так как все люди, с которыми он некогда соперничал — прежде всего Красс и Помпей, но также Катул, Катон и даже Бибул, — безвозвратно ушли в прошлое. Однако Цезарь всегда серьезно относился к должностным обязанностям и продолжал направлять всю свою огромную энергию на службу Риму, а грядущие войны с даками и парфянами безусловно приумножили бы его славу.

Наверное, Цезарь не боялся смерти, но это не значит, что он бросал ей вызов. Новый режим не мог бы долго продержаться на страхе, а должен был опираться на более прочное основание. Показывая, что он не боится представителей собственного сословия, как союзников, так и бывших врагов, Цезарь демонстрировал уверенность в себе. Он понимал, что его недолюбливают, но надеялся на терпимое отношение в ближайшем будущем и верил в свою удачу, которая помогла ему одержать так много побед в прошлом. Три года походов и новые победы должны были помочь римской элите привыкнуть к новому порядку вещей. Неизвестно, собирался ли он по возвращении и дальше укреплять свою власть либо наметить возможного преемника. Предполагается, что Цезарь собирался сделать Октавиана своим «мастером конюшни», по крайней мере в первый год новой военной кампании, но существовал другой человек с таким же именем, и Цезарь не делал никаких намеков, указывающих на личность своего будущего преемника. Вполне может быть, что он еще не имел каких-либо конкретных планов.

Зимой 53/52 годов до н. э. Цезарь неправильно оценил настроения римской аристократии. Теперь он совершил такую же ошибку [18].

Тексты наших источников изобилуют описаниями чудес, предупреждавших о гибели самого могущественного человека в Риме. Одна из наиболее известных историй гласит, что ночью 14 марта Кальпурнии приснился кошмар, в котором она либо видела рухнувшую крышу своего дома, либо держала в объятиях тело убитого мужа. Утренние жертвоприношения 15 марта повторялись несколько раз, но знамения неизменно оказывались дурными. Цезарь якобы был удивлен, так как его жена не отличалась суеверностью. Однако в конце концов Кальпурния убедила его остаться дома. Он уведомил сенат, что не может заниматься общественными делами из-за болезни. Вероятно, он действительно чувствовал себя не лучшим образом. Антоний должен был доставить послание в сенат, но еще раньше к нему зашел Децим Брут (среди сенаторов, поддерживавших дружеские отношения, было принято наносить ранние утренние визиты, так что встреча не могла вызвать никаких подозрений). Прошлым вечером все они ужинали в доме Лепида, где после трапезы был поднят вопрос о лучшей смерти, подобающей римлянину. Цезарь почти не принимал участия в разговоре, но заметил, что внезапный и неожиданный конец будет лучшим ответом. На следующее утро Брут смог уговорить Цезаря изменить решение не идти в сенат. По словам Плутарха, он высмеял предупреждения гадателей и выманил Цезаря из дома обещанием, что сенат собирается предложить ему царскую власть, действительную за пределами Италии, но скорее всего это позднейшая выдумка. У Цезаря имелись все основания для присутствия на заседании сената, принимая во внимание, что через три дня он собирался покинуть город. Так или иначе, в конце концов диктатор сел в паланкин, и его отнесли на форум, где сенаторы собрались в одном из храмов, образовывавших часть театрального комплекса Помпея. Несколько месяцев назад Цезарь удостоился похвал за восстановление общественных статуй и монументов в честь Суллы и Помпея, поэтому могло случиться так, что статуя его бывшего зятя «взирала» на происходящее. После отъезда Цезаря к нему домой пришел раб, который якобы принес важное известие для диктатора. Рабу разрешили остаться и подождать возвращения Цезаря [19].

Цезарь появился поздним утром, к немалому облегчению злоумышленников, страшившихся раскрытия заговора. Не считая Децима Брута, заговорщики собрались очень рано под предлогом того, что сын Кассия должен был официально стать полноправным гражданином и публично облачиться в toga virilis. Потом они подошли к храму и ждали снаружи. Их кинжалы были спрятаны в футлярах, где сенаторы обычно хранили свои длинные перья для письма. В Театре Помпея находился отряд гладиаторов, принадлежавших Дециму Бруту. Они были вооружены и готовы к бою, но имели право находиться там, поскольку в ближайшие дни театр должен был стать ареной для гладиаторских схваток. Кто-то приветствовал Брута и Кассия довольно загадочным образом, и сначала они истолковали приветствие как признак того, что кто-то выдал их замысел диктатору. Напряжение усилилось, когда тот же самый человек подошел к Цезарю после его прибытия и довольно долго говорил с ним. Но вскоре заговорщики поняли, что он всего лишь хотел подать петицию о деле личного свойства. По пути Цезарю вручили свиток от греческого философа Артемидора, который тогда жил в доме Брута и, по-видимому, знал о заговоре. Случайно или намеренно, но диктатор не стал разворачивать свиток и читать послание. Нигде не упоминается о его беспокойстве или подозрительности; он благодушно обратился к прорицателю, который ранее посоветовал ему бояться мартовских ид. В знакомом диалоге из трагедии Шекспира это выглядело следующим образом: «Настали иды марта». — «Но, Цезарь, не прошли». Заговорщики приветствовали его, когда он вышел из паланкина. Требоний (или, по версии Плутарха, Децим Брут) отвел Антония в сторону и отвлек его разговором, пока Цезарь и остальные шли к храму. Коллега Цезаря на посту консула был не только предан ему, но и отличался мощным телосложением. Обычно он сидел рядом с диктатором и находился достаточно близко, чтобы прийти ему на помощь в случае необходимости. Все сенаторы уже находились в зале, когда туда вошел Цезарь. Диктатор направился к своему позолоченному креслу, предположительно стоявшему рядом с церемониальной скамьей Антония [20].

Перед началом заседания заговорщики собрались вокруг диктатора. Луций Туллий Кимвр, в прошлом служивший под командованием Цезаря, ходатайствовал за своего брата, который принадлежал к партии Помпея и не получил разрешения вернуться в Италию. Другие подступили к Цезарю и умоляли его удовлетворить просьбу, прикасаясь к его одежде и целуя ему руки. Публий Сервилий Каска обошел вокруг кресла Цезаря и встал за его спиной. Диктатор отказался удовлетворить просьбу заговорщиков и спокойно отклонял их аргументы. Внезапно Кимвр схватил Цезаря за тогу и сдернул ее с плеча. Это был условный сигнал к атаке. Каска выхватил кинжал и нанес удар, но он так нервничал, что лишь легко ранил диктатора в плечо или шею. Цезарь повернулся и произнес нечто вроде: «Негодяй Каска, что ты делаешь?» По свидетельству некоторых авторов, он схватил Каску за руку и попытался вырвать кинжал, хотя, по версии Светония, он воспользовался собственным стилом как оружием и смог поранить нападавшего. Каска призвал на помощь своего брата (по словам Плутарха, при этом он вдруг заговорил по-гречески). Тем временем другие заговорщики наносили Цезарю колющие и рубящие удары. Несколько человек, включая Брута, получили случайные ранения в поножовщине, завязавшейся вокруг диктатора. Лишь двое сенаторов попытались помочь Цезарю, но не смогли прорваться к нему. Диктатор боролся до конца, стараясь вырваться из окружения. Марк Брут нанес ему удар в пах; некоторые утверждают, что при виде сына Сервилии он прекратил сопротивление и произнес свои знаменитые последние слова: «И ты, Брут?» К сожалению, у нас нет прямых доказательств версии Шекспира (et tu Brute). Потом диктатор накрыл голову тогой и рухнул у подножия статуи Помпея. Впоследствии на теле Цезаря насчитали 23 раны[97] [21].

Нападение было таким внезапным и неожиданным, что сотни сенаторов, собравшихся в зале, сначала не поверили своим глазам. Когда расправа завершилась и заговорщики столпились над телом в растрепанной и запятнанной кровью одежде, Брут обратился к Цицерону, не посвященному в тайну, и призвал его возглавить заседание. Он не успел договорить, как по залу распространилась волна паники и все остальные сенаторы, включая знаменитого оратора, разбежались в разные стороны. Заговорщики не рассчитывали на такую реакцию, но, все еще гордые успехом своего предприятия, вышли на Капитолий и воздели на шесте войлочный «Фригийский колпак» — головной убор освобожденного раба, символизировавший свободу, которую они принесли римлянам. Антоний некоторое время находился в укрытии, но немного спустя велел поднять тело, положить его в паланкин и отнести домой. Рим был ошеломлен случившимся, и никто не знал, что будет дальше. В конце концов Цицерон пришел на Капитолий и поздравил убийц, но когда Брут и Кассий спустились на форум и стали произносить речь с ростры, собравшаяся толпа не выказала признаков энтузиазма. Антоний остался в живых, как и Лепид, командовавший войсками, которые стояли лагерем за городской чертой. Первые дни прошли в напряженной, но примирительной обстановке; Антоний тайно встретился с заговорщиками, а на следующий день сенат издал указ, подтверждающий все законы и назначения Цезаря, так как отказ от них был бы невыгоден огромному количеству людей, включая многих заговорщиков.

В том же примирительном духе сенат проголосовал за публичные похороны Цезаря, которые состоялись на форуме 18 марта. Антоний приказал глашатаю зачитать список почестей и привилегий, недавно полученных диктатором от сената, и огласить клятву о защите его жизни, данную каждым сенатором. Потом он произнес короткую речь. Он также прочитал завещание Цезаря, по которому диктатор даровал обширные сады около Тибра римскому народу и выделял дополнительную награду в 300 сестерциев (75 денариев) для каждого гражданина. Багряная тога Цезаря, изорванная и залитая кровью, была выставлена на всеобщее обозрение, а по свидетельству некоторых авторов, рядом стояла восковая статуя Цезаря с изображением его ран. Собралась огромная толпа — впоследствии Цицерон назвал ее «городским сбродом», — где присутствовали представители всех римских сословий. Несколько действующих и бывших магистратов попытались поднять погребальное ложе с телом Цезаря, которое собирались отнести на Марсово поле и кремировать рядом с гробницей его дочери, но разгневанная толпа помешала этому. Тело народного героя Клодия было сожжено в сенате, поэтому Цезарь тоже заслуживал похорон на форуме, в самом центре города. Люди разбивали скамьи судебных заседателей и столы торговцев, чтобы разжечь огромный костер. Толпой овладело истерическое настроение. Актеры, нанятые для погребальной процессии в честь Цезаря и его предков, срывали парадные одежды, рвали их на части и бросали в огонь. Его ветераны швыряли в костер свое оружие и доспехи, а женщины добавляли свои лучшие украшения.

Иногда римляне высказывали Цезарю свой протест, но только в тех случаях, когда речь шла о конкретной обиде или несправедливости. Их добрые чувства к человеку, который на протяжении всей своей карьеры последовательно выдвигал меры, направленные на благо широких масс, а не узкого круга элиты, в целом оставались неизменными. В 49 году огромное большинство римлян не пожелало поднять оружие против Цезаря. Тогда, как и теперь, им было гораздо труднее, чем противникам Цезаря в сенате, видеть в нем врага Римской республики, да и в любом случае это понятие -- Республика — понималось по-разному народом и знатью. После похорон начались стихийные бунты и нападения на дома заговорщиков и тех, кто поддерживал их. Преданный сторонник диктатора Гельвий Цинна был растерзан толпой, по ошибке принявшей его за Корнелия Цинну, который был видным критиком Цезаря. Диктатора оплакивали не только римские граждане. По свидетельству Светония, после похорон многие чужеземцы устраивали траурные церемонии по своему обычаю; еврейская диаспора в Риме особенно выделялась в этом отношении [22].

Через несколько недель после убийства один из сподвижников Цезаря пришел к мрачному выводу, что «если Цезарь при всей своей гениальности не смог найти выхода, кто сможет это сделать?». Его предсказание о мятеже в Галлии сразу же после известия о гибели Цезаря оказалось совершенно необоснованным, но он был прав в предположении о том, что гражданская война вскоре возобновится с новой силой. Антоний встал на путь борьбы с заговорщиками. Октавиан, получивший официальное усыновление по завещанию Цезаря и теперь носивший имя Гая Юлия Цезаря Октавиана, проявил замечательную инициативу и уверенность для восемнадцатилетнего юноши: призвав под свои знамена ветеранов приемного отца, он стал важной фигурой, которую больше никто не мог игнорировать. Сначала он выступал в сенате против Антония, но потом дальновидно рассудил, что с консулом можно будет поквитаться после победы над заговорщиками, и присоединился к Антонию и Лепиду во Втором триумвирате. Новая война заставила забыть о милосердии Цезаря и по своей жестокости больше напоминала борьбу между Марием, Цинной и Суллой. Через три года практически все заговорщики были разгромлены и погибли, а некоторые сами покончили с собой. Сенаторское и всадническое сословие подверглось такой чистке по проскрипционным спискам, о какой не мечтал даже Сулла. Со временем Лепид был оттеснен на обочину политической жизни и провел остаток дней в изгнании, пока Антоний и Октавиан боролись за господство над Римом. Последнему было лишь 32 года, когда разгромленный Антоний и Клеопатра совершили самоубийство, сделав его единственным правителем огромной империи. Рим снова стал монархией, хотя ненавистное слово «царь» не употреблялось, и на этот раз перемена оказалась долговечной. Октавиан принял имя Август и выказал больше умения в маскировке своей абсолютной власти, чем его приемный отец. Отчасти это было причиной его успеха, но безжалостность в истреблении и общая усталость от междоусобиц римлян, более десяти лет страдавших от непрерывного кровопролития, помогли убедить элиту, что будет лучше примириться с владычеством Октавиана, чем вернуться к гражданской войне [23].