Глава шестая. «МЫ ДОЛЖНЫ ПРИЗВАТЬ К ЗАКОНУ ВЕРХИ!..»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава шестая. «МЫ ДОЛЖНЫ ПРИЗВАТЬ К ЗАКОНУ ВЕРХИ!..»

8 ноября 1975 года. Борт БПК «Сторожевой»

После голосования в мичманской кают-компании стало ясно: офицеры мешать выступлению не будут. И на том спасибо. Половина всех мичманов — за поход в Питер. Теперь самое главное — матросы, основная часть экипажа. Что скажут они? За кем пойдут?

По кораблю разнеслись звонки «Большого сбора». Строились на юте — в шинелях, в бушлатах… Ежились на холодном ветру.

— Чо будет?

— А хрен его знает.

— И в праздник не отдохнешь…

— Зам речь держать будет.

— Настобрыдло… Одна хренотень.

— Дурак. Он щас такое сказанет… Командира арестовал.

— Не знал, что ль? Смотри — с пистолетом.

— Иди ты!

На юте врубили палубное освещение. Саблин вышел перед строем с пистолетом за пазухой.

Матрос Прейнбергс:

«Он был спокойный, выдержанный. Был скрытный. Ничто в его политбеседах не предвещало будущего мятежника. Обычный замполит, который верно разъяснял политику партии.

…Мы построились на юте. Появился Саблин. Мы удивились, что из офицеров, кроме него, никто не вышел. Нет, кто-то один был… То, что он говорил, не укладывалось в сознании. Совершенно невероятные вещи для политработника. Он говорил о том, что так дальше продолжаться не может, что страна движется к пропасти. Что, декларируя постоянно равенство, руководство пользуется недоступными для народа благами. Конкретно КПСС, Октябрьскую революцию он не винил. Считал, что во всем виноваты конкретные люди, из-за которых творится развал в стране. Под конец речи Саблин призвал всех следовать за ним и идти в Ленинград, там требовать выступления по телевидению».

Матрос Максименко:

«Саблин говорил, что нас поддержат в сорока восьми воинских частях, что в СССР много честных офицеров, которые не согласны с курсом и политикой наших руководителей. Народ не имеет никаких прав, страна разоряется, народ полунищий, кругом несправедливость, мы должны призвать к закону верхи, продающие, разбазаривающие национальные богатства России, одурачивающие нас и плюющие на свой народ. Должны выступить по телевидению. Великая Россия должна стать передовым демократическим и правовым государством мира, а не голодной страной, отсталой, руководит которой ЦК вместе с Брежневым. Руководить страной должны люди, выбранные демократическим путем: честные, верные народу патриоты, а не ставленники политических семейных династий.

Саблин спросил: «Все согласны со мной?» Мы понимали, что дело пахло порохом, но за великие цели… Он прошел вдоль строя, останавливался против каждого и спрашивал: «Аты?» В ответ слышалось: «Да» или «Согласен».

Матрос Шеин:

«После его выступления на юте началось всеобщее воодушевление. То, о чем мы толковали меж собой в курилках, вдруг прозвучало во всеуслышание. Официально. Перед строем. Это было как праздник. Чувство достоинства — оно пробудилось в каждом. Мы людьми себя почувствовали. Впервые!»

Старшина 1-й статьи Соловьев:

«Саблин заявил, что его выступления ждут на Северном флоте, ТОФе[33] и Камчатке, а также в Москве».

Матрос Аверин:

«На юте Саблин говорил, что у него есть единомышленники и друзья. Он уже написал письма, и нас поддержат на Северном, Тихоокеанском и других флотах».

Скорее всего, Саблин блефовал, называя цифру в сорок восемь частей. Но в то, что, если «Сторожевой» поднимет в Питере политическую бурю, его могут поддержать и в Кронштадте, и на Севере, и на Тихом океане хотя бы одиночные корабли, Саблин верил, ибо хорошо знал умонастроения в офицерской среде: они были не в пользу «бровеносца в потемках». Поддержать могли. И письма своим единомышленникам Саблин тоже мог отправить.

В те минуты, ловя сотни горящих взглядов, не мальчишеских уже — враз повзрослевших глаз, — он верил в успех. И вера эта заставляла верить ему.

— Боевая тревога! Корабль к бою и походу экстренно приготовить!.. По местам стоять, с якоря и бочки сниматься!

Матрос Шеин:

«Там, на юте, воздержался только один человек. Все остальные полтораста матросов были «за».

Саблин и еще несколько ребят спустились в носовую выгородку. Командир все еще пытался сорвать замок. Услышав голос Саблина, стал требовать, чтобы его выпустили. Саблин пообещал, что, как только все закончится, его обязательно выпустят. А пока мы с Авериным установили упор на крышку люка. Саблин забрал у меня пистолет и отправил отдыхать. Честно говоря, меня колотила сильная нервная дрожь.

На корабле тем временем расставлялись матросские посты: у арсенала, у каюты замполита, на верхней палубе. Но я уже в этом участия не принимал. Упал на койку и попытался забыться…»

Итак, первые три часа все шло так, как было задумано. Но за час до полуночи…

Матрос Шеин:

«У каждого Моцарта есть свой Сальери, у каждого Шмидта — свой Ставраки. У капитана 3-го ранга Саблина их оказалось по меньшей мере трое…»

Капитан 3-го ранга В. Саблин (из показаний на следствии):

«Матрос Сахневич[34] подошел ко мне и сообщил, что в каюте Саитова собрались офицеры и мичманы и что-то, как он выразился, замышляют против меня. Я видел, что в конце коридора офицерского состава находилась группа матросов БЧ-5. Вместе с Сахневичем я подошел к каюте Саитова и, стоя на пороге этой каюты (в ней находилось несколько человек), разговаривал с Саитовым… На мой вопрос, где Фирсов, Саитов ответил, что все необходимо прекратить, так как Фирсов уже на берегу, все там стало известно и, очевидно, к нам будут предприняты какие-то меры. Я ответил, что раз они меня больше не поддерживают, то я должен их изолировать. В этот момент Степанов через порог каюты схватил меня за руку и потащил в каюту, а мичман Ковальченков толкал в спину. Пытаясь втолкнуть меня в каюту, Степанов и Ковальченков хотели вытащить у меня из внутреннего кармана офицерской тужурки пистолет, оборвав при этом пуговицы на тужурке.

Когда я уже наполовину был в каюте Саитова, подбежали матросы БЧ-5 и вместе с Сахневичем освободили меня из рук Степанова и Ковальченкова. Сахневич мне запомнился в этот момент потому, что он кричал: «На помощь! Спасайте Саблина!», а также тем, что позже задавал мне вопросы, что мы будем делать с офицерами и мичманами, находящимися в каюте Саитова.

Я был взбешен поведением находящихся в каюте Саитова лиц и сказал, что они предатели, что предали дело и будут изолированы. При этом я держал в руке пистолет — я вытащил его, так как мне оборвали пуговицы, тужурка распахнулась и я боялся, что кто-нибудь вытащит этот пистолет из кармана…»

«Это был один из тех опасных моментов, — утверждает генерал-майор юстиции Борискин, — когда на корабле могла начаться перестрелка, так как члены корабельного экипажа были спровоцированы воинственностью и озлобленностью Саблина. Ведь в стволе пистолета Саблина уже находился патрон… Но это не все. Пистолеты с патронами имели в то время и другие офицеры, к примеру, Степанов. Добыто было оружие сразу же после прослушивания речи Саблина. Вот что по этому поводу показал на суде уже упоминавшийся старший лейтенант Фирсов. Он поначалу голосовал за план Саблина, почему и не был изолирован. «Я пошел в кормовую часть корабля, — рассказывал Фирсов, — встретил там лейтенанта Степанова. Мы стали искать командира, но не нашли. На баке мы увидели Саитова. Решили поговорить с Саитовым и разобраться в обстановке нз корабле. Первым делом мы решили достать оружие. С Саитовым достали второй экземпляр ключей от арсенала в каюте командира БЧ-2 и вместе, отключив сигнализацию, открыли арсенал, взяли 5 пистолетов. Но патронов там не было. Они находились в 4-м погребе. Саитов вызвал Сметанина — заведующего погребом, и у него взяли патроны».

Лейтенант Степанов подтвердил эти показания, заявив: “У меня был пистолет, но я его не применил…”

Почему не применил? Пожалел Саблина? Побоялся?

Ведь их по меньшей мере было пятеро против одного Саблина: Саитов, Степанов, Фирсов, Ковальченков плюс арсеналыцик Сметанин, и все вооружены. Пять заряженных пистолетов против одного.

Не посмели? Испугались матросов?

Скорее всего. Только этим можно объяснить, что старший лейтенант Фирсов, он же секретарь партийной организации «Сторожевого», тайком пробрался на бак (носовую часть корабля) и оттуда соскользнул по швартову на якорную бочку. С соседней, стоявшей в парадном строю подводной лодки его заметили и прислали за ним катер, как сообщает генерал Борискин. Откуда на подводной лодке катер? Скорее всего, надувную шлюпку.

Командир подводной лодки не сразу поверил в рассказ перепуганного старлея. Бунт?! Мятеж?! Новый лейтенант Шмидт?! Это все не из нашей оперы, такое может быть только на царском флоте. Уж здоров ли старший лейтенант со «Сторожевого»?

Подводники поверили рассказу, когда увидели, что ВПК снимается со швартовых… Лишь тогда ушел доклад на берег.

Я не знаю, где служит сейчас Фирсов. Но знаю одно доподлинно: на том, на старом, царском русском флоте, руки бы ему не подали, в кают-компании бы не приняли, да и не задержался бы долго на флоте офицер, совершивший подобный «подвиг».

Узнав о бегстве Фирсова, Саблин не мог не понять, что теперь, с потерей внезапности, никаких шансов на благополучный приход в Ленинград нет. Оставалось одно — в открытое море, в, нейтральные воды, и бросить свой клич в эфир оттуда.

«Саблин сказал, — показывал на суде старший лейтенант Фирсов, — что корабль сильно вооружен, находится на Балтике, которая славится боевыми традициями флота, и с нашими требованиями не должны не посчитаться. Как всякий рвущийся к власти авантюрист, не очень-то надеющийся на поддержку внутри страны, Саблин возлагал большие надежды на заграницу. Для этого он предварительно составил текст соответствующей радиограммы. Чтобы передать ее, шел даже на разглашение военной тайны. Он приказывал радиотелеграфистам передавать свое воззвание открытым текстом, но в этом ему отказывались повиноваться даже те матросы, которые из страха или по недомыслию поначалу поддержали его». «Передав один абзац, — показывал на суде матрос Виноградов, — я пошел к Саблину. Он приказал передать это Обращение открытым текстом. Я ему сказал, что передавать открытым текстом нельзя, так как это является грубым нарушением правил связи, об этом будет известно за рубежом, будут_ расшифрованы наши коды. Саблин, несмотря на такие убедительные доводы, настаивал на своем. «Передавая радиограмму: «Всем! Всем! Всем!», я имел в виду, — объяснял он свое упрямство — что будет какая-то поддержка из-за рубежа…

Вряд ли он всерьез верил в такую поддержку. Но если не услышит страна, пусть узнает мир. Весть о его выходе из парадного строя радиоэхом вернется к народу. И если не поднимутся, так хоть узнают…