Революции и эволюции

Революции и эволюции

Монах, показанный со спины, хлещет кнутом альбом с голыми женщинами, слева от него — пузатый графин с вином, а на деревянный книжный шкаф, с которого свисают гирлянды сосисок, пытается вскарабкаться крыса; некоторые полки перегорожены цепями, на других уже не хватает многих томов, оставшиеся же клонятся направо или налево, отчего их корешки начинают трескаться.

Эта ужасная гравюра из альбома «Картины злоупотреблений в монастырях» (1784 г.) служит ярким свидетельством антиклерикального духа, родившегося во времена Вольтера, и общего кризиса веры, который приведет к великому потрясению Европы XVIII в., когда знание, подобно власти, начнет переходить из рук в руки посредством грандиозного перетряхивания библиотек. Где-то это будет сделано довольно мягко, даже с некоторым изяществом, но в основном самым плачевным образом. Во Франции особенно.

Четыре эпизода этого перехода конфессиональных и аристократических собраний к зарождающимся европейским сообществам привлекают наибольшее внимание и иллюстрируют сотрясающие мир перемены: конфискация имущества у иезуитов, поскольку дело это было столь же грандиозным, сколь чреватым последствиями для развития культуры; революция без революционеров в Австрии, которая могла бы стать примером, достойным подражания; великая французская авантюра в качестве модели катастрофической некомпетентности и, наконец, занятная карьера баварца Аретина, действовавшего отчасти по вдохновению свыше.

Сочинение Жана Барбье д’Окура «Бальзам от ожогов, или Секретный способ помешать иезуитам сжигать книги», опубликованное в 1670 г., выдержало шесть изданий в XVII в. и было переиздано в 1826-м. Этот популярный янсенистский памфлет натравливал публику на ненавистных «отцов-поджигателей», на которых стали косо поглядывать в Риме, поскольку они восхваляли глубину и привлекательность конфуцианских обрядов, тогда как христианская стратегия состояла в том, чтобы под корень истреблять везде, где только можно, все местные верования. Итак, не только Португалия и Испания решили избавиться от неудобного Общества Иисуса. В 1761 г. французский парламент постановил сжечь сочинения двадцати трех братьев как противоречащие христианской морали и закрыть школы; через год конгрегацию объявляют вне закона и конфискуют все недвижимое имущество, включая меблировку. Почти три тысячи братьев теряют, таким образом, чуть ли не хлеб насущный. Тогда генерал Лоренцо Риччи освобождает их от обетов; самые непримиримые ищут убежища под более благоприятными небесами, например в Польше. Но чтобы помешать их возвращению и искам по возмещению ущерба, «семейный союз» Бурбонов хочет добиться от Рима официального запрета ордена. «Пусть лучше мне две руки отрубят», — отвечает папа. На следующий день или чуть позже он умирает вроде бы от сердечного приступа, и его место занимает куда более податливый Климент XIV. И вот 16 августа 1773 г. провозглашается уничтожение Общества Иисуса рескриптом «Dominus ас Redemptor» (понятно, что более искренними были бы слова Dominus ас Predator)[28], генерала Риччи отправляют на медленную смерть в каземат замка Святого Ангела, а следы двадцати трех тысяч его соратников теряются на пространстве от Сан-Диего до Шанхая. Безропотно: чтобы войти в число братьев, они давали обет подчиняться любым решениям Его святейшества. Единственный протест исходит от Екатерины Великой, которая заявила, что национальное образование в Польше является главной ее заботой и поэтому папский приказ она считает юридически несостоятельным. Никто не посмел с ней связываться.

Ибо Игнатий Лойола знал, что образование важнее всего и что лишь книга способна дать его. Хотя он сам предавал огню сочинения Теренция, Эразма и Лютера, но в своих «Уставах Общества Иисуса» (1540–1556 гг.) провозгласил, что каждый коллеж должен иметь библиотеку и ректор по своему усмотрению может выдавать ключи любому, кто обязан ею пользоваться. Сверх того, преподавателям предписывалось заводить собственное «профессиональное» собрание, невзирая на обет бедности; после их смерти оно включалось в общий фонд. Это породило некоторые проблемы — слишком много оказалось названий, которым не следовало бы фигурировать в иезуитском каталоге.

Итак, в период между 1762 и 1773 г. тысячи библиотек в мире в один прекрасный день оказались без хозяев и обслуживающего персонала, порой даже с настежь распахнутыми дверьми. Не только главам «провинций» пришлось поспешно бросить свои личные собрания, ибо в каждом из семисот учебных заведений, согласно завету святого Игнатия, имелась по меньшей мере одна и весьма крупная библиотека. Многие книги были уничтожены или выброшены — после грабежа, со всем тщанием произведенного самими инициаторами папского послания. Множество библиофильских сокровищ внезапно переместились в крупные европейские собрания. Отметим, что полки францисканских и доминиканских библиотек также значительно пополнились. Невзирая на тайные утечки книг, сопровождавшие каждую инвентаризацию, многие создаваемые в это время университеты, равно как и некоторые муниципальные собрания, воспользовались манной. Обогатились книготорговцы: к примеру, в Руане один из них устроил аукционную распродажу, которая в целом продолжалась двести восемь часов. В Лионе каталог книготорговца Франсуа де Лорьо в 1777 г. начинается следующими словами: «Быть может, многие удивятся… что в мои руки за столь короткое время попало столько редких и необычных книг…».

Когда сорок один год спустя папа Пий VII отменил запрет ордена, прошения вновь открыть иезуитские школы посыпались со всего мира (во Франции таковых было восемьдесят шесть). Однако братья, которых реабилитировали, невзирая на воспоминание о «черных обманах», помянутых в свое время Блезом Паскалем[29], временно отклонили эти просьбы: они были либо слишком старыми, либо слишком молодыми и не имели больше книг для обучения.

Повозки, прогибающиеся под грузом книг, с трудом ползут по раскисшей дороге в Альпах; время от времени возница сбрасывает какую-нибудь энциклопедию или атлас под копыта вязнущих в грязи лошадей: так на глазах у изумленных крестьян библиотеки австрийских монастырей перевозятся в государственные хранилища. Разумеется, это воображаемая картина, но она обрела необычайную популярность вследствие коллективной травмы, нанесенной стране Иосифом II, который сделал попытку произвести в ней безвременную революцию. «Моя империя не будет больше воплощать собой отвратительную нетерпимость», — пишет он своему главному библиотекарю Ван Свитену. Действительно, устанавливается свобода вероисповедания и прессы, смертная казнь упраздняется, равно как крепостное право и феодальные привилегии: аристократам придется платить поместный налог за неиспользованные земли. Этот человек — нечто большее, чем просвещенный деспот, как принято его называть, он безумец разума, помешавшийся на идее хорошего правительства. Иосиф II отдает венские театры в управление актерам, на столетие раньше других умножает школы, введя обязательное и светское образование. Со всей простотой объявляет, что будет следовать путем, «начертанным многие века назад Заратустрой и Конфуцием, который, к счастью для человеческого рода, становится сейчас путем монархов». Кто из ныне действующих президентов был бы способен произнести такую фразу?

«В эпоху, когда отступников все еще держали под замком, величайшие умы были скованы в монастырских библиотеках. Иосиф освободил всех пленников». Этот анонимный текст, будто бы «переведенный с немецкого», появляется в 1787 г., спустя почти пять лет после того, как император, видя, что церковь завладела едва ли не половиной Австрии, а епископы являются миллионерами, упразднил все ордена, чуждые и науке, и милосердию; таким образом, было распущено 738 конгрегаций, и 36 тысяч монахов разошлись по домам, получив выходное пособие. Здания были переоборудованы под школы или жилые помещения, деньги пошли на создание Религиозного фонда, который со всей серьезностью занялся строительством больниц, сиротских приютов и родильных домов. Что касается библиотек, они были приговорены к рассеянию и для начала подверглись тщательному осмотру с целью отобрать сокровища: манускрипты и старинные кодексы обогатили Императорскую библиотеку, будущую Национальную, где до сих пор могут показать акты перемещений (отметим к слову, что Готфрид Ван Свитен, ее директор с 1777 по 1803 г., учредил важное новшество: каталог на карточках; до этого велись книги записей, вечно неполные и путаные). Изъятия, произведенные этим книгохранилищем, были весьма умеренными, но отбор отличался жесткостью: например, из картезианского аббатства в Гаминге забрали сто пять инкунабул и пятнадцать средневековых рукописей; 12 тысяч книг переехали в Венский университет; оставшихся десятка тысяч хватило на продажу с торгов, и еще несколько сотен украли соседние крестьяне. Несмотря на многочисленные случаи уничтожения книг по невежеству или для практических нужд, великое renovatio ecclesiae (церковное обновление) пошло на пользу университетам Линца, Инсбрука, Праги, Граца и другим. В отличие от того, что вскоре произойдет во Франции, здесь не было ни одного монаха, с которым бы плохо обошлись, и ни одна книга не пострадала из-за своего назидательного содержания. Вдобавок император дал монастырским библиотекам возможность избежать государственного изъятия: так, премонстраты в пражском Страхове постановили открыть двери для исследователей, вследствие чего пять тысяч рукописей и сегодня открыты взору на своем священном месте под вычурной лепниной барочных потолков 1727 г.

Авангард не должен слишком вырываться вперед, иначе общество его не примет — это принципиально важный момент. Император Иосиф II навлек на себя ненависть всего континента навязанными сверху новшествами, и, похоже, в конце своего очень короткого царствования он начал слегка сдавать назад под влиянием парижских событий; ему еще повезло, что он не узнал о казни своей сестры. В 1792 г. все его реформы были резко свернуты преемником, ярым реакционером. За исключением одной, ставшей достоянием страны: перераспределение книг. Историки, изучающие это необычное царствование, размышляют над гипотезой, согласно которой Иосиф II мог бы повлиять своими прогрессивными идеями на зятя — Людовика XVI. Разве не он поддержал недавно женившегося французского короля в одной из самых интимных сфер?

Что бы ни говорили, французская революция была бы, в сущности, не такой уж скверной штукой, если бы она вдобавок отменила смертную казнь и провозгласила неприкосновенность книг. Но общество еще не созрело, чтобы принять эти две добродетели. Только Сад высказался в пользу первого (еще немного, и этот честный человек призвал бы ко второму). Можно подумать, что тогдашние безбожники, один за другим восходящие на эшафот, все-таки немного верили в существование потустороннего мира; сверх того, всеобщий энтузиазм достиг такого пыла, что Вольтера и Руссо, попадись они под руку, тоже гильотинировали бы. В столь накаленной обстановке резкая национализация страны не могла не породить изрядной доли ложного прекраснодушия, мошенничества и непроходимой глупости. Гренобль, переименованный в Грелибр[30], входит в число выразительных побочных явлений этой гигантской перетряски, которая «не нуждается в ученых» или считает Сорбонну «коварным и бесполезным институтом, врагом философии и человечества».

Началом книжных гекатомб стал день 2 ноября 1789 г., когда все церковные и монастырские собрания были объявлены «собственностью Нации», которая и в самом деле крайне нуждается в деньгах, но не имеет структур, способных организовать грабеж. Что касается земли, зданий и инкрустированных рубинами дароносиц, это дело простое и наживное. Но библиотеки? Эти залы с пыльными книгами, где там или сям какой-нибудь знаток, быть может, и отыщет действительно ценную вещь; с инкунабулами или богато иллюстрированными рукописями тоже более или менее понятно, но все остальное сравнить нельзя с расшитой золотом ризой — так что же такое библиотеки? Для нации это не поддающийся счету мертвый груз, для чиновников — чреватая трудностями задача, а для горячих голов — прежде всего символ тирании.

Охота за короной и лилиями входит в моду, это святое занятие для простецов. Но крушить каменные гербы на арках и сводах не так легко, как срывать с книг переплеты или кромсать иллюстрации. Когда толпа вваливается к букинистам с целью очистить фонды, те могут лишь аплодировать. Еще вчера Национальная библиотека была «королевской»: поскольку все хранимые в ней издания носят эти позорные знаки, некий Лагарп требует полного их уничтожения и создания новых переплетов, что математик Ромм оценивает в три миллиона «только в отношении внешних помет», вдобавок «подготовленной для этого кожи недостаточно»; в силу этого ограничиваются тем, что ставят штамп RF[31] везде, где можно, — желательно, красной краской. Зато, поскольку некоторые деятели вполне серьезно предлагают сжечь Национальную библиотеку, вскоре начнутся аутодафе. В Марселе, Тулузе и, к примеру, в Париже: 19 июня 1792 г. один немецкий очевидец отмечает в своем дневнике, что «громадное количество книг было сожжено на Вандомской площади, перед статуей Людовика XIV. Я ходил туда и видел груду еще горячего пепла. Вокруг было множество людей, которые грели над ней руки и ноги, ибо дул холодный северный ветер, и я тоже грелся, как остальные». Временное улучшение личного комфорта обеспечили ему, среди прочего горючего материала в переплетах, 163 папки с описаниями дворянских и рыцарских титулов; 7 августа на том же месте запылали 581 том и папки с эскизами. В целом около 2 тысяч изданий. Кабинет орденов превратился в воспоминание.

Первый декрет о конфискации библиотек не принес большого успеха; монахи упорно сопротивляются, скрывают свои собрания, а муниципалитеты зачастую оказываются на их стороне. С другой стороны, чиновники заранее тоскуют при мысли об этих грудах книг: предполагается, что большую часть их составляют требники, молитвенники, сборники песнопений и жития святых. Они знают, что заплатят им только за хорошую добычу. Тогда провинция, невзирая на запрет, начинает продавать «на вес». Новый декрет в марте 1790 г.: чиновникам дается неделя, чтобы произвести инвентаризацию на местах. Начинаются перемещения. В январе 1791 г. предписания становятся более жесткими, и под страхом наказания «за преступную небрежность» муниципалитеты принимаются с большим рвением изымать книги из монастырей.

Отныне возникает первый большой вопрос: что делать с четырьмя миллионами томов (фактически их окажется в три раза больше)? Уничтожать? Улице такое занятие быстро наскучит. Пустить на торги? В своем «Проекте о возможном использовании национальных книг» бывший аббат Тюэ замечает, что массовая распродажа принесет очень мало, тогда как образование народа принадлежит к числу самых насущных целей; однако по-прежнему встает вопрос о том, что делать с религиозной литературой, которая по новым канонам гроша ломаного не стоит и количество которой остается загадкой. Вот почему Ормессон, все еще издатель короля и в скором времени казненный, предлагает феноменальную идею «Универсальной библиотеки Франции», которая выглядит научной и полезной, но имеет подспудную цель — принудить департаменты отдать библиофильские сокровища, оставив в их распоряжении благословенную макулатуру. Ибо одним из ключей этого дела является то, что Париж ввязался в тотальную войну со всем миром, начиная с французских провинций, которые считаются оплотом феодализма и, что еще хуже, источником географического индивидуализма, именуемого в те годы «федерализмом», страшнейшим из преступлений. Суть трагедии именно в этом, в новом эдиповом комплексе тогдашних чувств, который материализуется в летящих во всех направлениях почтовых депешах, в шквале холодных и даже презрительных инструкций, порождающих в ответ искусные и порой раздраженные оправдания, — от всего этого за версту несет, словно чесноком, человеческим родом.

Опередивший свое время технократ накрыл таким образом всю подведомственную территорию нормальной карточной инвентаризацией, учитывающей каждую книгу во всех библиотеках. На оборотной стороне карточек следует записывать основные библиографические данные любого издания и не позднее чем за четыре месяца отсылать их в Объединенные комитеты «в каталожных ящиках, тщательно обитых внутри и снаружи вощеной тканью». Однако это мероприятие не принесет ожидаемого успеха, поскольку многие шлют вежливые отписки: «Имеем честь обратить внимание на то, что наши многочисленные обязанности…» — или же: «Мы выражаем живейшее сожаление, господа, что замедлили с отправкой этого описания, но подобная работа представляется столь бесполезной…» Полученные же каталоги отличаются скудостью. В одном «удовлетворительным является только почерк», другой, пришедший из Саргемина и предположительно отражающий фонды бенедиктинской библиотеки в Сент-Аволе, был бы превосходен, если бы в нем наличествовали «дата выхода, имя книготорговца и название города, формат и имя издателя или переводчика». Через пять лет грандиозный проект каталогизации всех существующих во Франции книг будет заброшен, однако он успел показать ужасающую реальность: библиотечное достояние, которое будет быстро возрастать за счет книг эмигрантов, казненных и подозрительных всякого рода, находится во власти малокультурного, если не невежественного и абсолютно лишенного мотивации персонала. Аббат Грегуар обличает «небрежение администраторов, которые, разумеется, жалованьем не пренебрегают…в большинстве своем это тупые копиисты, которые искажают названия книг, путают даты, не различают издания и посылают бесполезные каталоги» с такой, например, заключительной пометой: «Сверх того, имеется триста или четыреста томов английских, немецких, греческих, древнееврейских или же на непонятном языке, они старые и с пергаментными переплетами, поэтому мы не сочли нужным их перечислять, да и описания заняли бы слишком много времени…» Между тем, невзирая на скудость переплетов, это «самые ценные, быть может, книги из этих хранилищ…настоящие санкюлоты библиотек». С точки зрения Грегуара, эти издания, вероятно, избежали цензуры «под скромной пергаментной обложкой», тогда как книги, «в которых деспотизм выставлял напоказ свои бесчинства и зверства, почти всегда удостаивались сафьяна».

Катастрофа инвентаризации совпадает с последствиями — порой маскируя их — аутодафе и всеобщего грабежа, который либо происходит посредством распродажи на вес в округах, либо осуществляется самими чиновниками.

Грегуар обвиняет: «Многое разбазарено. Говорят, что из одной только библиотеки Межана в Эксе исчезло десять тысяч томов; известно также, что мошенники проявляют большую разборчивость». Через несколько месяцев он впадает в ярость: «Грабеж начался с библиотек… Книготорговцы, никогда не забывающие о своих интересах, воспользовались обстоятельствами… Большинство чиновников, которые сами не продавали, оставили библиографические сокровища в жертву насекомым, пыли и дождям. Мы только что узнали, как в Арне книги складывали в бочки… Книги в бочки!.. Неистовое желание уничтожать и предавать огню. Вы же понимаете, насколько это проще, чем проводить инвентаризацию. Так поступили в Нарбонне, где множество книг отправили в арсенал, и в Фонтен-ле-Дижоне, где библиотеку Фельянов выбросили в хлам и поместили на склад старой бумаги».

Да, «артиллерийские службы демонстрируют не менее пылкую любовь к старым книгам, чем бумажные фабриканты», примером может служить Дидо в Эссоне. «Отправить книги в арсенал» не означает, что военные стремятся к знаниям: они просто вырывают страницы, чтобы делать зарядные картузы, пакетики для пороха, которые засовывают в ружья; таким образом, посылаемый в лоб врага свинец, быть может, будет приправлен идеями лучших философов. Что до склада старой бумаги, это преддверие резака, иными словами, «переделки», как называли тогда странный обычай, порожденный нехваткой бумаги: повторная переработка.

В сентябре 1791 г. Учредительное собрание было распущено, так и не дав ответа на вопрос: нужно ли использовать бесконечное множество книг для общественного образования, или от них лучше избавиться? Революция колеблется между «обновлением» и местью. Буасси д’Англа в «Некоторых мыслях об искусстве» говорит: французов «следует учить не лишениям, а наслаждениям». Ему отвечает Юрбен Домерг, пурист из Обаня, назначенный главой Комитета по библиографии: «Занесем скальпель над нашими обширными книгохранилищами и отсечем пораженные гангреной органы библиографического тела». Этот страстный визионер предлагает не сжигать книги, но продавать их врагам страны, чтобы вызвать у них «головокружение и бред». С самого начала Ромм мудро полагал, что лучше все сохранить, «оставить времени и философии заботу по очистке наших библиотек». Вновь Буасси, в Комитете общественного образования: «Вы обладаете громадной библиотекой… многих книг еще не хватает; пусть их как можно скорее поместят туда и пусть во Франции не будет ни одной книги, какую нельзя было бы найти». Что до «очистительного отбора… таковая доктрина есть не что иное, как система варварства и мракобесия… и не посредством сожжения вы сумеете заменить их лучшими… Но если хоть в одной из них есть хоть одна мысль, могущая стать полезной счастью человека, ускорить развитие его способностей или расширить круг знаний, о! конечно же, предав их огню, вы навлекли бы на себя позор, от которого не отмоют вас целые столетия».

Эти аргументы будут обретать вес и откроют перспективу создания «многочисленных и должным образом укомплектованных» библиотек благодаря, в частности, «преступному дезертирству трусливых врагов нашей свободы». Но поскольку особенностью любой перспективы является то, что конец ее виден не сразу, сначала придется пережить множество трагедий — столь же прогнозируемых, сколь неизбежных, и среди них дело «хранилищ».

29 ноября 1793 г. Ашар, библиотекарь из Марселя, обрушившись на людей, которые «беспрестанно требуют сжечь все книги как вещи бесполезные или вредные», предлагает собрать их в специально учрежденное для этого хранилище. Итак, Домерг отстранен. Конвент переводит Комитет общественного образования в ранг своих первостепенных забот, а через два месяца постановляет, что в каждом из пятиста сорока пяти округов будет библиотека. Те из них, что успели избавиться от своих книг, начинают поглядывать на фонды соседей. Другие, напротив, приходят к убеждению, что отныне могут свободно сбывать по дешевке хлам. Округ Гайяк, преисполненный гордости, рапортует, что нашел «двух умных граждан» с целью отобрать лучшие книги для хранения. Следует громовой ответ Исполнительной комиссии: «Всякий отбор полностью им запрещен, они должны внести в каталог абсолютно все книги». Но комиссия явно недооценивает упрямство, присущее жителям Тарна: когда библиотекарю Блане Лене предписали начать инвентаризацию с левой части хранилища, продвигаясь направо, он вышвыривает на свалку первую же книгу с не понравившимся ему названием, поскольку не хочет выставить себя на посмешище, внеся ее в список. Сверх того, по его словам, администрация не предоставила каталожный материал и «тем самым разрешила за неимением карточек использовать поля старого готического часослова, у которого нет ни начала, ни конца. Можно ли это назвать проявлением вандализма? Признаюсь, что я приступил к делу, не дожидаясь ответа… Работа продолжается, и задача будет выполнена наилучшим образом».

Учредительное собрание успело издать четкие инструкции по защите книг от влажности, крыс или огня. «При перемещении следует соблюдать строжайший порядок, с тем чтобы сохранились рубрикации, уже установленные в библиотеках». Сладкие сны: в Ренне, когда перевозят книги из библиотеки замка Пире в специальное хранилище, солдаты с явной гордостью раздают их людям, собравшимся поглазеть на кортеж; в другом месте, невзирая на охрану из национальных гвардейцев, грабители «захватили и порвали все книги на раскуривание трубок и отопление своих жилых помещений». Как бороться «с теми, кто разбазаривает книги, если это преимущественно жандармы или другие военные и даже возницы»? Есть все основания полагать, что работа будущего библиотекаря не будет слишком трудной: «Если окажется мало хороших книг по причине кражи либо потери или порчи во время перенесенных ими перемещений, он должен принимать неполные издания, подгнившие тома и другие, рассыпающиеся на куски».

В большинстве случаев хранилища являют собой «хаос»! Обнаруживается, что в Перигё «все библиотеки из всех хранилищ были перемешаны», в Кале — это «чердак, где книги из различных библиотек свалены кучей», в Ньевре «мне пришлось заняться разборкой, отнявшей много времени… один из моих сограждан стал жертвой своего рвения, копаясь в этом нездоровом хранилище». Подобная опасность подстерегает и хранителя в Бельфоре: «Представьте себе бесформенную груду из более чем десяти тысяч томов разного формата, высыпаемых из корзин без разбора посреди голой залы… Большую часть этих книг, возможно, не открывали лет сто, и они источали яд, вынуждавший меня поминутно выходить на свежий воздух и смертельные последствия которого я ощущал очень долго».

Когда 5 жерминаля IX года министр внутренних дел решает доставить в Париж книги из версальского хранилища, иными словами, 127 100 единиц, инспектор д’Эгрефёй, ответственный за отбор, привозит только 30 тысяч. Остальное — но сколько оставалось на самом деле? — он на месте пустил под нож и продал на вес. В конце 1789 г. парижский библиотекарь Амелон рассчитывал получить книги из ста шестидесяти двух религиозных и духовных учреждений: если монахи не лгали (ибо их часто ловили на лжи: так, картезианцы распределили монастырскую библиотеку по всем кельям и каждый монах утверждал, что эта сотня с лишним томов является его личной собственностью, однако вскоре обман раскрылся), ему предстояло разместить 808 120 изданий; когда добавились книги эмигрантов, в Париже образовалось девять хранилищ, сведенных в IV году в два, а в начале IX года — в одно, и эта последняя операция заняла два года. На протяжении целого десятилетия каждый месяц повозки с печатными изданиями тряслись по улицам в разных направлениях, — возможно, они встречались со своими законными хозяевами, которых везли на утреннюю экзекуцию. Сколько было потеряно из-за этих беспорядочных перемещений? Хранителям нет до этого дела: сами они, как и все, обладавшие хоть малейшей властью при Директории, начисто лишены совести. Так, некий Дамбревиль, получивший в свое распоряжение хранилище Луи-ла-Кюльтюр, забрал 9595 лучших книг в собственный дом. Это собрание оказалось настолько хорошо подобранным, что, когда его целиком вернули в хранилище Кордельеров, первый консул выразил желание, чтобы оно было передано ему в дар в качестве личной библиотеки.

Если выражаться в стиле того времени, ненависть к книгам соревнуется с коррупцией и небрежением; нельзя сказать, что принесло больше вреда — глупость или подлость. В 1794 г. на повестке дня новое великое начинание: церкви признаны самым подходящим местом для устройства лабораторий по обжигу селитры, и в бывшем аббатстве Сен-Жермен-де-Пре появляется селитряная мастерская Жермен; «большой резервуар помещают прямо посреди нефа, печь — в галерее, угольный склад — в аббатском дворце» (Луи Рео забыл упомянуть груды фуража). Катастрофа была неизбежной, почти запрограммированной. В августе месяце большая часть из 49 387 изданий и 7072 рукописей обращаются в дым. Несколько десятков, вываленных на тротуар в далеко не блестящем состоянии, покупает за пару монет Петр Дубровский, один из секретарей русского посольства, приобретший большой опыт по ходу грабежа книг из Бастилии: инкунабулы и издания на веленевой бумаге, нынешняя цена которых не поддается исчислению (например, «Великие хроники Сен-Дени», принадлежавшие герцогу Бургундскому Филиппу Доброму или «Послания» святого Иеронима, переложенные во французских стихах и проиллюстрированные в 1509 г. для Людовика XII), — вскоре оказываются у российской императрицы Екатерины Великой, рядышком с библиотеками Дидро и Вольтера и многими другими, почти столь же необыкновенными, наподобие библиотеки Ламуаньона из замка Бавиль. Царица знала толк в управлении и обладала хорошим вкусом, возможно, поэтому якобинцы называли ее «северной шлюхой».

Да, в эти годы Республика ничуть не нуждалась в ученых. Зато ей требовались книги во все больших количествах: война с Европой поглощает зарядные картузы в промышленных масштабах и нехватка бумаги становится хронической. И вот в VI и VII годах из хранилища Кордельеров извлекают 15 тысяч инфолио, поскольку большие форматы востребованы пиротехниками. Замок Со, построенный архитектором Перро для Кольбера, по распоряжению Директории снесен с лица земли: свинцовая крыша пошла на отливку пуль, а великолепная библиотека герцога де Пентьевра — на обертку для зарядов. И параллельно с этим, вплоть до Реставрации, продолжится программа Оздоровления книг. В целом в период между 1789 и 1803 г. от десяти до двенадцати миллионов изданий перемещались с места на место, подвергались отбору, портились или уничтожались, зачастую просто терялись. Вооружившись идеями, несомненно, благородными, но нереализуемыми, французская революция привела к уничтожению «сети частных, нередко открытых для публики библиотек, медленно создававшихся на протяжении столетий». Масштабы этого бедствия вызовут в качестве ответной меры культурную интервенцию государства, последствия которой будут сказываться до конца XX в. Но сегодня эта опасность преодолена: разве не видим мы, как на смену этому абсолютизму приходит доступное любому спонсорство?

Фрайхер (барон) Иоганн Кристоф фон Аретин (1772–1824), несомненно, был «одним из самых ненавистных для мюнхенской интеллигенции людей». Историк, член Академий Мюнхена и Гёттингена, он на протяжении всей своей короткой жизни жадно коллекционировал скандалы, женщин и книги, едва избежал неприятностей после того, как будто бы заколол кинжалом одного из своих хулителей. Фанатичный поклонник Просвещения и французской революции, он провел три волшебных месяца в Национальной библиотеке в Париже, в самый разгар великой истерии свозимых отовсюду книг. Осознав главным образом, как не следует поступать, он старался помнить об этом, когда ему поручили снять сливки с книжных фондов семидесяти трех аббатств Баварии, подвергшихся секуляризации. И вот он, во главе сорока перевозчиков, без особого рвения начинает «извлекать мозг из трупов монастырей» с целью пополнить Хофбиблиотек герцогства и вскоре королевства Виттельбах: Полинг, Шефтларн, Тегернзее (рукописи меровингской эпохи спрятаны под постелями монахов) и т. д. В монастыре Бенедиктбойерн в 1772 г. построили небольшое отдельное и очень красивое здание для того, чтобы предохранить книги от возможного пожара. Аретин, оценив его удобство, размещает там 7231 издание — рукописи, инкунабулы и другие невероятные документы; здесь был обнаружен сборник из 318 слегка неуклюжих стихотворений на кухонной латыни, названный «Carmina burana». Более десятка тысяч томов, не получивших баронского одобрения, пошли с молотка, как в других местах. Полагают, что в реквизированных баварских библиотеках насчитывалось полтора миллиона книг, из которых 200 тысяч обогатили будущую Байерише Штаатсбиблиотек (Баварскую государственную библиотеку)[32]. Но хотя множество печатных изданий было передано также и университету в Ландсхуте, больше половины всех этих фондов превратится в бумажную массу, как это произошло с библиотекой в Роттенбухе, полностью пущенной под нож.

Аретин сумел, при всей несоразмерности масштабов, помешать учреждению гнусных хранилищ на французский манер, поскольку он, не щадя собственных сил, лично производил отбор на местах. Но предотвратить мюнхенское бедствие и ему не удалось: город оказался завален книгами, брошенными в кучу без всякой инвентаризации. Ученые враги барона воспользовались этим, чтобы опорочить его. Он закончит свои дни местным судьей в жалком захолустье. Тем временем для наведения порядка призывают бывшего монаха-бенедиктинца: этот Мартин Шреттингер, работавший с Аретином и приложивший руку к его опале, принимается за дело серьезно; в 1809 г. он доказывает, что «память библиотекаря должна быть отделена от рубрикации книг; в противном случае при каждой смене библиотекаря книжное собрание теряет управляемость и даже, именно в силу этого, перестает быть библиотекой». Впервые речь идет о Bibliothek-Wissenschaft, иными словами, о «библиотечной науке». Уже недалеко до появления жгучего термина «библиотэкономия». На сей раз мир действительно повернулся.

Один из самых ужасных случаев уничтожения книг произошел в Париже в 1871 г., когда на какое-то время вся нация зашаталась на своем основании. За одну ночь три библиотеки превратились в груду мокрого пепла. Даже понеси они меньший ущерб, событие не утеряло бы первостепенной важности: французское общество — и литературное, в частности, — нашло в нем свое зеркало.

В мае месяце того года парижская беднота, отвергшая позор 1870 г. и создавшая зародыш государства в государстве, была утоплена в крови. За несколько благословенных дней Коммуна с грехом пополам создавала законодательство в революционном духе, хотя была зажата в тиски между прусской армией в Венсене и французской в Версале. Надеялись победить обе, но они вступили в сговор. В этой абсолютно сюрреалистической атмосфере множатся акты энтузиазма, самый значительный из которых имел место 6 апреля: 137-й батальон национальной гвардии вывез и торжественно сжег гильотину на площади Вольтера, ныне Леона Блюма. 16 мая приходит очередь Вандомской колонны: ее свергают наземь, к чему пророчески призывал Генрих Гейне тридцать лет назад. Эти символические деяния неотвратимо будут приравнены к другим — даже к тем, что были обусловлены паникой. Никто не заметит, что, если бы Коммуна «хулиганов и бродяг» действительно намеревалась уничтожить библиотеки, она занялась бы этим раньше и использовала бы свои основные силы.

Конец мечты не замедлил наступить: город заполоняют регулярные войска. Первый пожар 22 мая: «Горит министерство финансов. В течение всего дня оно получало свою порцию версальских снарядов, нацеленных на террасу Тюильри, и хранившиеся в его недрах бумаги воспламенились». В ночь с 23 на 24 мая заполыхали большие общественные здания в центре: Государственный совет, Дворец правосудия, Тюильри и, наконец, Ратуша. Хотя пожары вызваны главным образом беспрестанным обстрелом из пушек Тьера, последние два объекта, судя по всему, загорелись по вине оставивших свои позиции коммунаров или даже «керосинщиц». Пламя «говорит победителю Парижа, что для него там места не будет и что эти монархические памятники больше не станут прибежищем для монархии». Они не станут больше и прибежищем для своих значительных библиотек. Ибо ничего не осталось от собраний Государственного совета, Ратуши и — в особенности — от восьмидесяти тысяч интересных книг в богатых переплетах, шедевров типографского искусства, копившихся в Лувре на потребу его сменяющих друг друга обитателей, королей и принцесс. «Сколько чудес! самые великолепные издания, самые прекрасные экземпляры хранились здесь со всем тщанием, и их не каждому давали в руки, чтобы даже просто на мгновение взглянуть. Не один прославленный библиофил томился в ожидании служителя, никогда не расстававшегося с ключами, которые преграждали доступ к этим редкостям. Тут были украшенные миниатюрами часословы и рисунки, требовавшие бесконечного таланта и терпения от художников, которые всю жизнь посвящали созданию одного из них, дабы угодить суверену». Но красота этой библиотеки ничего не значила в сравнении с ее бесконечной ценностью: кроме всего прочего, она хранила секреты, часто государственной важности, поскольку в ней находились издания запрещенные или изъятые из обращения. Это относилось, в частности, если ограничиться только одним примером, к полной коллекции «Меркюр де Франс»: семейство д’Эпернон повсюду скупало и уничтожало эти газеты, чтобы стереть память о публичном унижении, перенесенном в XVII в. тогдашним герцогом, губернатором Гиени, который вполне его заслужил, но принял с достоинством; потомки же были не на шутку им расстроены. Свод каталогов Короны занимал шестьдесят томов — все они также погибли. Незадолго до этого было принято решение присоединить к собранию Лувра книги Музея, однако передача происходила с ленцой, что и спасло последнюю коллекцию.

Итак, от трех парижских библиотек ничего не осталось, кроме детальных описаний, которые быстро — очень быстро — составили Анри Бодрийар, главный инспектор библиотек, Луи Парис, директор «Исторического кабинета» и Патрис Сален, глава департамента в Государственном совете. Масштабы ущерба были ошеломляющими, негодование проверяющих и общественного мнения — безмерным. Судьба тридцати тысяч мужчин, женщин и детей, убитых на улице или расстрелянных по двадцать человек из митральезы на площади Шатле, не вызовет такого всплеска эмоций.

Сален: «…удручающая картина деяний простонародья… его грубые инстинкты… тупая ярость… идиотическая потребность… сжечь библиотеку Лувра, хранительницу редкостей, отныне потерянных навсегда! Ратуша, эта колыбель наших муниципальных свобод, чьи архивы и библиотека включали исторические сокровища, уникальные оригиналы документов, бесценных для истории нашего города…» По мнению Мишеля Корнюде, «эти злобные животные… были всего лишь орудием; истинные виновники находятся в другом месте, в журналистской и литературной среде, в адвокатуре, быть может, даже в Институте… это они своими писаниями и речами развратили душу народа, побудили восстать против Господа и его служителей, это они внушили ему материализм, проповедующий наслаждение любой ценой… именно их нам следует остерегаться и уберечь от них детей народа и наших собственных, если мы не хотим, чтобы те же причины привели к тем же последствиям» (цитата из «Контанпорен»).

Некий аббат Лакруа пробирается из Версаля в поисках своего архиепископа, взятого в заложники и уже расстрелянного. Всячески избегая ведер с опасным «пикратом калия», которым намереваются взорвать город, он ищет также заблудшую душу, чтобы спасти ее. И вот удача: в Пале-Рояле ставят к стенке предполагаемого поджигателя Государственного совета. Молодой, смертельно бледный, он кричит: «Кончайте со мной!» Аббат предлагает ему свое благословение. «Не надо мне этого!» — отвечает он, прежде чем получить пулю в лоб. В Тюильри «догорает то, что было некогда жилищем французских королей… внутренние враги сдержали свое безбожное слово!». От Ратуши «нам остается только громадное пепелище… Сколько богатств, сколько ценных документов уничтожено за несколько часов и какими руками!». В самом деле, вносит свою лепту муниципальный советник Жиль, «негодяи, побуждаемые инстинктом разрушения, за несколько часов уничтожили редчайшее из сокровищ, быть может, самое безупречное в глазах истинных парижан»: 120 тысяч томов, в том числе требник Жювеналя дез Юрсена, недавно приобретенный городом за 36 тысяч франков, или три альбома планов, сделанных рукою Леду. Однако библиотекарь Жюль Кузен, получивший назначение в сентябре 1870 г., говорил, что нашел там «больше навоза, чем жемчужин…массу современных книжонок, обыкновенный магазинный товар, скорее обуза, чем польза… все нужно переделывать в этой библиотеке Ожья», совсем не пользующейся уважением, где он вел «гомерические сражения, чтобы вернуть книги, которые были, словно на рынке, реквизированы крупными шишками, и не думающими отдавать их назад». Этот воистину увлеченный человек, «смещенный коммунарами и отправленный в отпуск националами», в июле предлагает городу в качестве компенсации собственные шесть тысяч томов — дар, который ему удалось навязать с большим трудом, в конечном счете станет зародышем Исторической библиотеки города Парижа.

Один из зевак-туристов, сэр Уильям Эрскин: «Я только что видел лежащую в руинах парижскую Ратушу, которую любовно ласкали лучи великолепного заходящего солнца… это изумительно. Коммунары — жуткие мерзавцы, не буду отрицать, но какие художники! И они сами не могли оценить свое творение, они не знали, что делают! Это еще более восхитительно». За исключением этого коварного свидетельства, сделанного с одной целью — воспламенить и без того непростые франко-британские отношения, все остальные являли собой единый вопль негодования.

Лавина ненависти, хлынувшая на коммунаров, выглядит просто поразительной. Нечего удивляться, когда она исходит от стариков, прекрасно устроившихся в механизме власти: это эпопея апогея буржуазии, которая «помышляет лишь о том, чтобы перейти от красного дерева к палисандровому» и больше всего боится малейших потрясений установленного порядка. Однако, кроме немногочисленных бродяг (Рембо, Верлен, Вилье) и Катю-ля Мендеса, видевшего все своими глазами, ни один из писателей не проявит даже капли сочувствия к горестной судьбе и отчаянию парижан, которое описывает Эли Реклю: «Все горит! Версальцы начали, коммунары продолжили… Пусть горит то, что горит. Сброшенные в пропасть, погруженные в пучину несчастий, когда стольким живым людям пронзают пулями грудь, когда раскалывают столько мыслящих голов, когда мы захлебываемся в море крови, какое нам дело до памятников и статуй, книг и картин, бумаги и ковров?» Напротив, вся пишущая братия вторит самой инфантильной реакции (графиня де Сегюр, Элемир Бурж) или с преувеличенной яростью опережает ее[33]. Эрнест Ренан задает тон и научно объясняет: «Громадное большинство человеческих голов не восприимчиво к сколько-нибудь возвышенным истинам». Золя восхваляет семейные ценности и торговлю, Флобер, испуганный мелкий собственник, не скрывает узости мышления и мечтает о том, чтобы Францией правила «железная рука», Жорж Санд все же проявляет некоторую умеренность в словах. Грандиозный ущерб французской словесности, пожар в библиотеке, вот он налицо. Их считали великими писателями, а они оказались всего лишь фразерами в домашних туфлях. Совершенно бесчувственны все эти Готье, Гонкуры, Франсы, от которых ждешь не сострадания, но хотя бы предвидения того, что в дверь их загородных особняков стучится другое будущее. Они не только ни о чем не догадываются — им катастрофически недостает стиля.

Зато Виктор Гюго — снова он, — в очередной раз проявив уникальность, спасает свою репутацию: находясь в Брюсселе, он пишет «Ужасный год», где занимает позицию, прямо противоположную той, которую демонстрирует писательское племя. Это принесет ему дополнительные неприятности, а собратья разразятся оскорблениями в его адрес (Барбе: «Раньше думали, что он француз», Сарсе: «Старый дурак»). В сборнике есть знаменитое стихотворение «Чья вина?», написанное второпях и потрясающее лишь своей концовкой: «— Я не умею читать», — бросает поджигатель, которого поэт упрекает в гибели библиотеки, хотя лишь книги могут вытащить его из социальной ямы, откуда и название. Между тем все тогдашние писатели, кроме Жорж Санд, отвергают всеобщее обязательное, светское и бесплатное образование, что было великой идеей Парижской коммуны, дочери Конвента. Но без него «Госпожа Бовари» осталась бы книжицей, доступной только выпускникам подготовительных курсов Эколь Нормаль.

К чему, однако, так терзаться из-за избытка или недостатка книг, с иронией вопрошал еще в 1781 году Луи Себастьен Мерсье. «Неутомимая рука бакалейщиков, москательщиков, торговцев маслом и проч. ежедневно уничтожает столько же книг и брошюр, сколько печатается. Не будь этих счастливо разрушительных рук… бумажная масса печатной продукции увеличилась бы самым неудобным образом и изгнала бы в конечном счете всех владельцев и съемщиков из их жилищ». Эти поразительные «Картины Парижа» впоследствии вдохновили другого писателя: «Моя «Книга песен» послужит бакалейщику для кульков, в которые он будет насыпать кофе и нюхательный табак для старушек будущего». Так прогнозировал в «Лютеции» (1855 г.) Генрих Гейне последствия «победы пролетариата». А Мерсье заключает с присущим ему стихийным даосизмом: «Наблюдается такая же пропорция между производством и разрушением книг, как между жизнью и смертью; это утешение я адресую тем, кого раздражает или печалит множество книг».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Есть у эволюции начало, нет у эволюции конца

Из книги Любовь к истории (сетевая версия) ч.4 автора Акунин Борис

Есть у эволюции начало, нет у эволюции конца 16 декабря, 2011Вторая встреча Оргкомитета-24, назначенная на сегодня, не состоится.Всё было приготовлено, завезена аппаратура для обещанной трансляции с «обратной связью», но когда другое равноценное место искать было уже поздно,


4. Теория Перманентной революции и Мировой революции. Ленин против Маркса, Троцкий за Ленина

Из книги Великая русская революция, 1905-1922 автора Лысков Дмитрий Юрьевич

4. Теория Перманентной революции и Мировой революции. Ленин против Маркса, Троцкий за Ленина Ленин пошел, казалось, на немыслимое: в силу особой специфики России движущей силой и руководителем революции, которая по всем признакам должна была быть буржуазной, он объявил


Механика эволюции

Из книги Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола [= Другая история Московского царства. От основания Москвы до раскола] автора Кеслер Ярослав Аркадьевич

Механика эволюции События следующих после смерти Иоанна Грозного 29 лет, вместивших правление Федора Иоанновича, Бориса Годунова и Смуту, до сих пор вызывают бурные споры. Кто прав, кто виноват и в чем? Каковы причины происходившего? И здесь нам необходимо опять вернуться


К вопросу об эволюции пирамид

Из книги Путь Феникса [Тайны забытой цивилизации] автора Элфорд Алан

К вопросу об эволюции пирамид В первой главе я упоминал о существовании удивительно высокой культуры неких народов в Иерихоне и в Стоунхендже еще в 9 тысячелетии до н. э. Я также писал о том, что мы и не могли бы найти каких-либо существенных археологических свидетельств,


Перекрестки эволюции

Из книги Чаша и клинок автора Айслер Риан

Перекрестки эволюции Сегодня мы снова стоим на перекрестке, где от выбора пути может зависеть вся наша судьба. Теперь, когда убийственная сила Клинка, умноженная в миллионы раз мегатоннами ядерных боеголовок, угрожает положить конец всей человеческой культуре,


Сдвиг в культурной эволюции

Из книги Чаша и клинок автора Айслер Риан

Сдвиг в культурной эволюции Мы ни в коем случае не хотим сказать, что единственной причиной радикальных изменений в культурной эволюции западного общества явились завоевательные войны. Как увидим далее, этот процесс был намного сложнее. Однако не вызывает сомнений то,


«Траектория эволюции». Миф или реальность

Из книги Франсиско Франко и его время автора Пожарская Светлана

«Траектория эволюции». Миф или реальность Впервые о «траектории эволюции», как выразился сам Франко, он заявил американскому журналисту Генри Тэйлору 4 декабря 1943 г. Это было первое интервью с тех пор, как Франко стал главой государства, в котором бы шла речь о месте


Сложные пути эволюции

Из книги Заселение Земли человеком [С иллюстрациями] автора Окладников Алексей Павлович

Сложные пути эволюции Геологические исследования убедительно показали, что во время существования австралопитеков климат на Земле стал более сухим, тропические леса отступили. Австралопитеков подстерегали опасности на открытых, безлесных пространствах. Им необходимо


5. Чудеса эволюции

Из книги История людей автора Антонов Антон

5. Чудеса эволюции Есть один детский вопрос, который задает чуть ли не каждый ребенок, впервые услышавший о том, что человек произошел от обезьяны. Звучит он примерно так: «А у нас в зоопарке тоже есть обезьяна — почему же она не превращается в человека?»Ребенку такие


По законам эволюции

Из книги Медики, изменившие мир автора Сухомлинов Кирилл

По законам эволюции Вернувшись домой, Мечников в 1862 году поступил в Харьковский университет. С первого курса он занялся научными исследованиями и даже написал критические замечания на книгу западного светила – знаменитого берлинского физиолога Кюне. Когда эта


Про «хвосты эволюции»

Из книги Разные человечества автора Буровский Андрей Михайлович

Про «хвосты эволюции» Палеонтологи прошлого вывели такое грустное правило: «эволюция не оставляет хвостов». Они имели в виду, что переходные формы, как правило, не сохраняются в геологической летописи.Но, во-первых, более примитивные формы жизни после появления более


Сложные пути эволюции

Из книги Заселение Земли человеком [Без иллюстраций] автора Окладников Алексей Павлович

Сложные пути эволюции Геологические исследования убедительно показали, что во время существования австралопитеков климат на Земле стал более сухим, тропические леса отступили. Австралопитеков подстерегали опасности на открытых, безлесных пространствах. Им необходимо


ПОСЛЕ 1991: ЭВОЛЮЦИИ И РЕВОЛЮЦИИ

Из книги Украинский национализм: ликбез для русских, или Кто и зачем придумал Украину автора Галушко Кирилл Юрьевич

ПОСЛЕ 1991: ЭВОЛЮЦИИ И РЕВОЛЮЦИИ Логично уделить время и оживленной современности. Торжество советской власти остановило реализацию украинской национальной программы на второй фазе — создания независимой государственности. Ситуация повторилась более успешно в 1991 г.,


С точки зрения эволюции

Из книги Разум и цивилизация [Мерцание в темноте] автора Буровский Андрей Михайлович

С точки зрения эволюции Без всякого «ведического креационизма» и других форм околонаучного бреда, основываясь на эволюционной теории, можно утверждать: и до homo sapiens на Земле могло обитать существо, способное создать цивилизацию. «Могло обитать» и «обитало» – это


ПОСЛЕ 1991: ЭВОЛЮЦИИ И РЕВОЛЮЦИИ

Из книги Украинский национализм: ликбез для русских, или Кто и зачем придумал Украину автора Галушко Кирилл Юрьевич

ПОСЛЕ 1991: ЭВОЛЮЦИИ И РЕВОЛЮЦИИ Логично уделить время и оживленной современности. Торжество советской власти остановило реализацию украинской национальной программы на второй фазе — создания независимой государственности. Ситуация повторилась более успешно в 1991 г.,