Андалусия

Андалусия

Ее звали Суб, Утренняя заря. Или же Суб-басконка, по ее происхождению. Она была рабыней-певицей будущего халифа аль-Хакама II, любившего ее без памяти, больше всех других в своем гареме (говорят, однако, что он не любил женщин, кроме того, он называл ее с глазу на глаз мальчишеским именем Джафар). На склоне лет она, дабы он был уверен в непрерывности династии, подарила ему сына Хишама и сразу обеспечила себе титул «действительной султанши»; таким образом она стала «сайида», дама. Хакам приказал одному византийцу сделать две прекрасных шкатулки из слоновой кости, дабы подарить их «самой любимой из плодовитых женщин». Ему было пятьдесят лет, и он только начинал править.

Он унаследовал от своего отца Абд аль-Рахмана III, андалусского халифа из династии Омейядов, долгое правление которого было мирным и роскошным, особенное увлечение книгами и страсть к библиотекам, каковые в нем еще больше развились. С самого детства он привык к тому, что специальные посланники объезжают весь известный мир на службе у его фантазии и прочесывают Каир, Дамаск или Багдад, дабы силой золота убедить мудрецов и почитаемых авторов отправлять первый экземпляр любого нового произведения в Кордову, еще даже до того, как их собственная страна об этом услышит. Пользуясь своими могуществом и состоянием он продолжал, чем дальше, тем больше, приобретать, заставлять переводить, классифицировать и архивировать, исполняя обязанности государственного мецената. Хакам, как немногие властелины, пользуясь очевидными удачами своей совершенно молодой династии, пытался при помощи страсти к книгам и культуры доказать, что Кордова лучше Багдада. Его отец присвоил себе халифский титул в ущерб династии Аббасидов, которых он и за людей-то не считал. Чтобы утвердиться, Абд аль-Рахман в течение тридцати лет отбирал треть государственного дохода на постройку в сельской местности административного и дворцового центра, обладающего, с нашей точки зрения, умеренным и трогательным изяществом, но современникам казавшегося экстравагантно роскошным. Отец хотел создать государство, сын — культурный центр.

Эти заботливо собранные книги были рационально организованы: на первой странице каждой стояло полное имя автора вместе с его происхождением, датой и местом рождения, а также названиями других его произведений; в каталоге при каждой книге приводилось ее описание и расположение. Вдоль стен длинного сводчатого зала и примыкающих к нему залов-хранилищ халиф повелел соорудить шкафы из тщательно отделанного дерева высотой в человеческий рост и длиной в три метра, со стеллажами сверху донизу, на которых расставлялись книги. На каждую ветвь знания приходилось по одному такому сооружению.

Однажды к аль-Хакаму пришли с жалобой от священников, которые постоянно требовали запретить алкоголь и другие развлечения. Он собирался ответить, что он готов обсудить это позже, но его главный казначей нашептал ему, что как раз с налогов на вино оплачивается по большей части новое крыло его библиотеки, так что он сказал «нет», и повелел имамам прекратить отвлекаться от молитвы на ничтожные просьбы.

В душистой тени этого «неподвижного халифата» жители Кордовы могли полистать и взять почитать тысячи небывалых книг: историю Египта и Магриба, произведения Шафи, сокращенное изложение Талмуда, медицинский трактат Диоскорида по-гречески, но и по-арабски тоже, речь Орозия против язычников на латыни и ее же в местном переводе, отрывки из Ветхого и Нового Заветов, описание путешествия в Европу, предпринятого аль-Туртуши, «Китаб аль-Агхани», обошедшуюся в тысячу динаров, — это только те произведения, которые, как мы сегодня уверены, там погибли. Библиотека Алькасара, поскольку большая часть библиотеки находилась не в Мединет аль-Захра, а во дворце в центре Кордовы, в западном крыле мечети, стала настоящим предприятием, в мастерских которого можно было освоить каллиграфию, грамматику, поэтическое искусство и переплетное дело. Исследователи обнаружили множество деталей: Ибн Хазм уверял, что он знал Талида, евнуха, занимавшегося исключительно составлением индексов — как покажет будущее, весьма эффективно; вот Лобна, «выдающийся секретарь», с бесчисленными предосторожностями ставит на полку «De materia medica», сплошь изукрашенную золотыми буквами, которую император Византии подарил вместе с трехъязычным монахом в качестве устного переводчика, а вот его коллега Фатима Старшая, уверенно и изящно обращающаяся с пером и настолько порядочная, что, как говорят, умерла девственницей.

Под шифром Ms 874 в мечети Каравийин в Фесе до наших дней дошел манускрипт, изготовленный в июне или июле 970 г. для Хакама и его дворца: этот список Мухтасара, по-видимому, единственный подлинный остаток легендарного собрания, считавшегося огромным. Содержимое его полок оценивается в 400000 «муджаладат», то есть хороших больших томов, поскольку это слово означает «кожаный переплет». Но даже если и меньше, во что не верит, например, Пьер Гишар, все вместе остается неправдоподобным: крупные европейские собрания того времени содержали в среднем около тысячи томов. Вот доказательство этого изобилия: опись кордовских книг, представлявшая собой простой список заглавий, занимала сорок четыре тетради по двадцать листов в каждой. Неожиданным образом этот документ был написан на бумаге, материале, конечно, не выдерживающем сравнения с кожей газели, но таком новом в те времена. Хотя тому еще нет формальных доказательств, вполне вероятно, что первая бумага в Европе была сделана в Кордове, определенно до Ятивы, и на несколько веков раньше, чем в Италии.

Благотворное влияние этого заведения было заметно в городе, переполненном книжными лавками, писчебумажными магазинами, букинистами и книголюбами. Там было не меньше ста семидесяти женщин, которые кормились своим пером, переписывая тексты. Кади Ибн Футаис содержал шестерых переписчиков и в то же время собирал шедевры каллиграфии в здании, вся внутренность которого была выкрашена в зеленый цвет, что, как он говорил, способствовало чтению; когда его лучшие друзья пытались одолжить у него книгу, он заказывал специально для них еще одну ее копию. Мечеть, унаследовавшая в 1011 г. часть его имущества, выставила библиотеку на аукцион и получила за нее не менее 40 000 динаров золотом. Просвещенный аль-Гафики хвастался, что у него самая значительная библиотека, после халифской, включающая полный экземпляр истории аль-Табари; она также была продана с аукциона в 1041 г. и принесла колоссальную выручку: до четверти миткаля за лист. Аверроэс, узнавший это, похоже, от своего деда, писал: «Когда в Севилье умирает ученый муж, его библиотеку отвозят в Кордову, чтобы там продать. Когда в Кордове уходит в мир иной певец или великий музыкант, принадлежности его искусства предлагают севильцам».

А потом в этой спокойной картине появился Ибн Абу Амир, которого называли аль-Мансуром, или Альмансором, ибо его слава простиралась по эту сторону Пиренеев.

Получивший столь же высокое образование, сколь незнатен был его род, этот изворотливый карьерист начал свою службу в судебной администрации и быстро стал управителем при сыне Суб. Ей он был нужен, чтобы обеспечить будущее наследника; он возьмет с них за эти услуги сторицею. Начались пересуды, но вскоре калиф выбрал Альмансора куратором по выморочному имуществу, кади Севильи и заведующим монетным двором. Он обильно черпал из государственной казны, дабы обеспечить свой роскошный образ жизни, и, когда его поймали с поличным, один из его политических союзников возместил расход в сокровищницу. Отношения, связывавшие интригана с его хозяином, были сложными. Тот относился к нему тогда более чем снисходительно: вот Альмансора сделали надзирателем над финансами и поручили поехать инспектировать использование средств, которые Хакам день за днем отправлял своим армиям в Магрибе, сдерживавшим берберов. Он справился с этим двусмысленным поручением к глубокому удовлетворению не только суверена, но и обвиняемых военных, которые стали его союзниками. Как раз в 976 г. умер халиф. Альмансор придушил нескольких визирей и других претендентов, чтобы поддержать Хишама II на троне, доставшемся ему по наследству. Поскольку тому было только одиннадцать лет и, как сказал Ибн Саид, он обладал «душой осла в человеческом обличье», его покровителю было несложно заточить его в глубинах дворца, вырыв даже вокруг большой ров, «дабы позволить ему посвятить себя благочестивым занятиям» и мало-помалу взять в свои руки всю полноту власти. Суб умерла в 999 г., от горя, что ее сын не правит. Альмансор шел за ее телом босиком и сам прочитал погребальную молитву.

Достигнув вершины могущества, он знал, что благовидные маневры, к которым он постоянно прибегал, его частная жизнь и либеральные пристрастия — не был ли он сам любителем книг без всяких предрассудков? — становились объектом все более и более острой критики со стороны законников. А в Андалусии то были фукаха, или улемы, богословы-законоведы, подчинявшиеся малекизму: на протяжении всей истории Испании можно видеть, как эти сторонники самой радикальной правоверности наводняют города — в особенности Севилью, — прочесывают базары в поисках подозрительных книг, книг «материалистов и философов», чтобы сжечь их на месте, а чернь от всего сердца аплодирует этим радостным потехам. Эти силы никогда не одобрялись правительством, но оно всегда склонялось под давлением народа, доверием которого они без меры спекулировали. Как мы увидим дальше, это явление и не думает исчезать.

И тогда, чтобы заручиться поддержкой этих народных критиков, Альмансор придумывает самое радикальное свидетельство: сжечь библиотеку халифов! С дьявольской изворотливостью он сам принимает участие в этом искупительном действе. В его окружении были даже некоторые, кто советовал ему отказаться провозглашать себя халифом: Ибн аль-Макви, законник аль-Азили, грамматик аль-Зубайди, нагромоздивший тяжеловесные возражения философу Ибн Масарра и двум или трем другим, среди которых был Мухаммед ибн Ябка ибн Зарб, посвятивший себя пятнадцатилетнему преследованию учеников того же Ибн Масарры, «вынудив их отречься от своих взглядов и сжечь в их присутствии под восточной стеной великой мечети Кордовы бывшие в их владении экземпляры сочинений этого философа». И клика улемов, опьяненная неожиданно представившейся им возможностью нарушить границы, срывала почтенные книги с калифских стеллажей, чтобы побросать их в большое дворцовое патио, где их сжигали до тех пор, пока больше ничего не осталось[8]. Особенно неистовствовали по отношению к произведениям античных ученых на темы логики, астрологии и других неисламских понятий. Книги о «приемлемых» предметах пощадили. Таковых немного: лексикография, грамматика и правила разделения наследства. То, что не сожгли, побросали в колодцы, засыпав сверху камнями и грязью. Таким образом похоронили лучшее, что было в Андалусии.

Можно спросить, со всей ли желаемой точностью осуществлялся, посреди этого исступления, отбор книг (хотя евнухи-индексаторы и провели работу, но все-таки 400000 томов!). Но что касается Альмансора, ему не составляло труда узнавать и показывать пальцем книги с наиболее дурной репутацией: вполне возможно, что у него были такие же, поскольку его библиотека обогащалась параллельно с библиотекой Хакама, с которым он разделял не одну страсть.

Затем Альмансор продал часть помилованных книг из собрания халифов, чтобы заплатить своей «африканской солдатне», шестистам магрибским наемникам, которыми он укомплектовал свою армию, «гарантируя им барыши». Доказано, что еще оставались несколько книг из великой библиотеки Омейядов, хотя и представлявшие меньший интерес. Берберы не были очень требовательны, они не отказали себе в удовольствии их разграбить, когда некоторое время спустя взяли Кордову.

Слово «файласуф» впервые появилось в арабском языке как раз во времена Абд аль-Рахмана III; этот термин и само понятие пришли вместе с греческой медициной. Первым андалусским философом, таким образом, был тот самый Ибн Масарра (883–931), аскет, тайно живший в сьерре около Кордовы, который один благодаря своему болезненному пристрастию к уединению ускользнул от малекитских инквизиторов. Его концепция, восходящая к неоплатонизму, базировалась на эзотерическом и символическом учении; она заходила так далеко, как только могла позволить та эпоха: спасение каждого могло быть обусловлено не только пророчеством, но и размышлением, и Коран не был необходим. За это в некоторых странах и сейчас могут десять раз удушить. Понятно, что сочинения, вдохновленные Ибн Масаррой и восхваляющие его, особенно преследовались цензорами. Комментатор и кади Толедо Саид аль-Андалузи, или Ибн Саид (1029–1070), свидетельствует на этот счет: «Эти науки не нравились старикам и вызывали хулу властей; всякого, кто их изучал, они подозревали в ереси и считали запятнанным инакомыслием. Большинство тех, кто тогда посвящал себя изучению философии, утрачивали свой пыл, скрывались и хранили в тайне то, что знали».

Возможно, в ожидании более просвещенных эпох? Но последующие времена, напротив, были столь мрачны, что период Омейядов в Европе практически может сойти за пору чистого слепящего света.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >