Иерофанты

Иерофанты

Спустившись на одно деление на шкале Абсолютного, скажем, что философская идея уничтожения библиотеки сводится к литературному наслаждению.

Гастон Башляр справедливо замечает: «Чтобы вернуться к поэтической изначальности, нужно избавиться от книг и собирателей». Все поэты-символисты получили классическое образование. Они были провозвестниками морального раскрепощения, но сегодняшний фетишизм умаляет эмоциональную силу идеи, превращая ее в штамп и выхолащивая смысл, как это случилось с Монтальбаном.

Самые знаменитые иерофанты — Борхес, Брэдбери, Канетти, Кортасар, Эко, Франс, Жид, Гюго, Хаксли, Оруэлл, Швоб, Шекспир и Шоу. Приведем несколько отрывков в хронологическом порядке их выхода в свет.

Шекспир, наполнявший свои пьесы шумом и яростью, не был чужд риторики о сожженной библиотеке. Единственный способ разрушить дом Просперо, решает он, это уничтожить его бумажную стену.

Калибан

…Но помни — книги!

Их захвати! Без книг

Он глуп, как я,

И духи слушаться его не будут:

Ведь им он ненавистен, как и мне.

Сожги все книги.

(Перев. Мих. Донского)[108]

Последний роман Виктора Гюго «Девяносто третий год» увидел свет в 1874 г., его написание сопровождалось горестными событиями в личной жизни автора (смерть дочери Адели и двух сыновей) и национальными трагедиями («Страшный год»). Это беспорядочный, бессвязный рассказ о событиях 1793 г., в котором Вандея противопоставляется Парижской коммуне, он написан в судорожной манере, интрига его схематична, но образы несравненны: пушка, перекатывающаяся по трюму «Клеймора», невероятный разговор Марата с Робеспьером и Дантоном в бистро, длинное описание сеанса библиокластии, совершаемого тремя ребятишками, запертыми в библиотеке и обреченными сгореть вместе с ней. Они играючи уничтожают «…великолепное и редчайшее in quarto. «Евангелие от Варфоломея» вышло в 1682 году в Кёльне в типографии славного Блева, по-латыни Цезиуса, издателя Библии. «Варфоломей» появился на свет с помощью деревянных прессов и воловьих жил, отпечатали его не на голландской, а на чудесной арабской бумаге, которой так восхищался Эдризи и которая делается из шелка и хлопка и никогда не желтеет; переплели его в золоченую кожу и украсили серебряными застежками»[109].

Подобный образчик дурного вкуса заслуживает наказания, но думать так — значит предавать автора. Дети видят первый эстамп лежащей на аналое книги: святой мученик несет в руках содранную с него кожу. «Первая вырванная страница подобна первой капле пролитой крови. Истребление уже неминуемо». Получив пинок ногой, огромный том упал с аналоя: «…безжалостная расправа так увлекла их внимание, что они даже не заметили прошмыгнувшей мимо мышки». Виктор Гюго свято верит: необходимо всегда защищать «часть против целого», в данном случае — Вандею против бесчеловечной Республики, обскурантизм должен быть уничтожен. Большой эстамп с изображением святого Варфоломея — предмет культа, столь противный сердцам протестантов, — становится для писателя символом. Картинка превращается в рой маленьких белых бумажек («— Бабоцьки!» — восклицает маленькая Жоржетта), которые кружатся в воздухе и улетают, подхваченные ветром. Гибель «Евангелия от Варфоломея» становится прологом к уничтожению в самоубийственном пожаре всей библиотеки заброшенного замка Ла-Турга: книг и самого зала, где в простенках между окнами на дубовых консолях стоят бюсты забытых ныне персонажей, отличившихся в изучении потерянных творений. «Огонь по своей природе расточитель: любой костер беспечно пускает на ветер целые алмазные россыпи… Потрескивание горящих балок сопровождалось гудением огня. Стекла в библиотечных шкафах лопались и со звоном падали на пол. Было ясно, что перекрытия замка сдают. Не в силах человека было предотвратить катастрофу»[110]. Дети рвут жизнеописание святых, огонь шуанов уничтожает бесполезный храм эрудиции — библиотеку, у которой нет читателя. Виктор Гюго удаляется «на высокой ноте», поприветствовав становление нового мира.

«До чего ужасно было наблюдать за этим в замочную скважину! Большие, средние, совсем маленькие, всех форм и цветов, они громоздились у четырех стен, от плинтуса до карниза, на каминной полке, столах и даже на полу!..» На двери этой библиотеки крупными буквами написано: «Вход воспрещен!» Библиотека в «Аббате Жюле» — «святая святых», закрытая на ключ, где хранится «Тот» сундук. И стул. Умирая, Жюль передает состояние главе епархии, тот слагает с себя сан и приказывает тому, кто унаследовал библиотеку, сжечь сундук. На похоронах не произошло ничего «сверхъестественного и комичного», все родственники и друзья сходятся вокруг костра. Не известно, предвидел аббат Жюль, что произойдет или нет. Роман Октава Мирбо увидел свет в 1888 г., но актуальности не утратил и доныне, хотя священников стало меньше.

Если Борхес пусть запоздало и в «завуалированной» форме, но все-таки заявил, что стал новеллистом после прочтения «Мнимых жизней» Марселя Швоба, то Андре Жид так никогда и не признал, что его неудобоваримые «Яства земные» — беззастенчивый плагиат тонкой «Книги Монеля».

Сочинение Швоба, вышедшее в 1894 г., призывало читателя (читательницу) забыть знания и правила: «Построй дом своими руками и сам же его и сожги… предай свои писания муке страстей… Ты сотрешь левой ногой след правой». Тремя годами позже Жид приказывает: «Ты должен сжечь в себе все книги, Натаниэль». И добавляет in fine: «А теперь выбрось мою книгу». Потенциальные покупатели приняли эту фразу за руководство к действию: за десять лет было продано всего пятьсот экземпляров «Яств», да и то с трудом, а книги Марселя Швоба шли нарасхват. Потом все изменилось. И может измениться снова.

В 1901 г. в пьесе «Цезарь и Клеопатра» Джордж Бернард Шоу раскрыл александрийскую тайну, получив наконец «признание» Юлия Цезаря:

«ЦЕЗАРЬ. — Теодот, я и сам писатель. И я скажу тебе: пусть лучше египтяне живут, а не отрешаются от жизни, зарывшись в книги…

ТЕОДОТ (Потину). — Я должен идти спасать библиотеку. (Поспешно выходит.)»[111]

В 1924 г. сюрреалисты опубликовали свой первый групповой манифест. Назывался он «Труп» и был, по сути дела, страстным панегириком на смерть Анатоля Франса. Они упрекали члена Французской академии не столько в его эстетской снисходительности к левому центру, сколько в том, что он тратил свой талант на пошлые сюжеты. Родившийся в семье книготорговца будущий нобелевский лауреат жил жизнью библиотечного ребенка; библиотека была, по сути, главной темой многих его произведений, от «Преступления Сильвестра Боннара» до «Восстания ангелов». Герой «Харчевни Королевы Гусиные Лапы» (1893 г.) алхимик Астарак собрал библиотеку, «в сравнении с которой королевская библиотека — лавчонка с книжным хламом…». «Ежели все эти строчки, выведенные на бессчетных листах бумаги и пергамента, вошли бы нерушимым строем в ваш мозг, сударь, вы узнали бы все, все бы могли, стали бы повелителем природы и гончаром вещей; вы держали бы весь мир у себя в щепоти, как держу я между большим и указательным пальцами понюшку табаку.

С этими словами он протянул табакерку доброму моему наставнику.

— Вы весьма любезны, — промолвил аббат Куаньяр»[112].

На последней странице этой поучительной сказки большой ребенок Анатоль Франс сводит счеты с матерью-кормилицей своего воображения:

«Густой дым столбом поднимался над замком. Дождь искр и пепла обрушился на меня, и я вскоре заметил, что одежда моя и руки покрылись копотью. С горестью подумал я о том, что сажа, наполнявшая воздух, — это все, что осталось от множества великолепных книг и бесценных манускриптов, доставлявших радость доброму моему наставнику… Я понял, что в эти минуты умерла и часть моего существа. Поднявшийся ветер раздувал пожарище, и пламя завывало, словно пасть прожорливого зверя… И тогда я с ужасом различил высокую темную фигуру г-на Астарака: пробираясь по краю крыши, алхимик кричал громовым голосом:

— Возношусь на крыльях огня в пределы божественной жизни!

Едва произнес он эти слова, как кровля рухнула с ужасающим грохотом, и гигантские языки пламени поглотили верного почитателя саламандр»[113].

Мы часто забываем, что получивший известность в 1970 г. великолепный роман «Ауто-да-фе» был написан в конце 20-х совсем молодым человеком и назывался «Die Blendung» — «Ослепление» или «Помрачение». Время появления и название подчеркивают пронизывающий его насквозь экспрессионизм. Роман Элиаса Канетти входит в число самых страшных литературных вымыслов. Герой романа китаист Кен живет в Вене, у него так много книг, что он закладывает окна кирпичами, чтобы поставить дополнительные стеллажи. По мере того как вокруг Кена смыкается библиотека, растет и пугающая власть над ним его экономки Терезы, на которой он по непонятной причине женился. Роман тяготеет к гротеску, действие разворачивается медленно, а ледяной юмор автора так зыбок, что кончится все может только убийством, безумием, пожаром. Название книги содержит намек на разгадку, процитируем же три последние строчки романа: «Он устанавливает стремянку в центре комнаты, там, где она когда-то находилась. Взбирается на шестую ступеньку, наблюдает за огнем и ждет. Когда языки пламени наконец добираются до него, он начинает смеяться в полный голос, как никогда прежде не смеялся».

«Книга о будущем интересует нас в одном случае — если изложенные в ней пророчества выглядят осуществимыми». Так в 1946 г. высказался в своем романе «О дивный новый мир» Олдос Хаксли. Книга была издана в 1932-м, и жизнь успела подтвердить некоторые высказанные в ней рассуждения о тоталитаризме. Другие описанные в романе методы и события, конечно, абсолютно нереальны: никому не придет в голову, показывая детям книги, подвергать их электрошоку или травить «две тысячи фанатиков культуры серным дихлорэтилом».

Немыслим был бы и такой диалог:

«— А почему запрещен? — спросил Дикарь. Он так обрадовался человеку, читавшему Шекспира, что на время забыл обо всем прочем.

Главноуправитель пожал плечами.

— Потому что он — старье; вот главная причина. Старье нам не нужно.

— Но старое ведь бывает прекрасно.

— Тем более. Красота притягательна, и мы не хотим, чтобы людей притягивало старье. Надо, чтобы им нравилось новое»[114].

Одного из учеников Хаксли в Итоне звали Блэр. Он не слишком усердствовал в учебе, уехал в Бирму, служил там в полиции, был клошаром в Париже, сражался на стороне республиканцев во время Гражданской войны в Испании, отличился в сражении при Теруэле и в конце концов стал литературным критиком в маленькой левой газетенке. Выбрав в качестве псевдонима название любимой реки — Оруэлл, — он начал зарабатывать деньги сатирой на коммунистическое государство. В 1944 г. вышел его роман «Скотный двор» («Ферма животных»). Пятью годами позже увидела свет знаменитая антиутопия «1984». В 1950 г. Джордж Оруэлл умер от туберкулеза. Роман-антиутопия «1984», разоблачающий атмосферу всеобщего страха и духовного подавления, царившую при нацистах в Германии и в сталинском СССР, пользовался неизменным успехом у многих поколений читателей, выражения «Большой Брат» и «новояз» вошли в обиходный язык. Герой романа живет в мире, где «охота на книги и их уничтожение весьма тщательно велись не только в пролетарских кварталах, но и повсюду в городе. Маловероятно, что где-нибудь, например в Океании, мог существовать хоть один экземпляр книги, отпечатанной до 1960 года». Его задача — открывать архивы по мере «надобностей момента. Вся История была подчищенным палимпсестом, который неоднократно переписывали, а потом переиздавали, даже не упоминая внесенные изменения». Очень жаль, что Джордж Оруэлл не дожил до девяноста лет и не написал послесловия к своему бестселлеру, учитывая потрясающие возможности, привнесенные в мир оцифровыванием и Интернетом.

«Сегодня книги не сжигают», — неосторожно восхищается автор предисловия к «451° по Фаренгейту». Конечно, сжигают повсюду в мире, и современное состояние знаний наводит на мысль, что пожары разгораются все чаще. Незамысловатый роман сделал Рея Брэдбери знаменитым и уже в 1953 г. стал культовой книгой интеллектуалов, задыхавшихся в реакционном пуританском воздухе Америки тех лет. «Жечь было наслаждением. Какое-то особое наслаждение видеть, как огонь пожирает вещи, как они чернеют и меняются». Так начинается роман Брэдбери. Станет ли пожарный-пироман Монтаг мыслить иначе? «Зачем мне читать?» Многие наверняка знают наизусть отдельные куски этой книги:

«— Я — «Республика» Платона. Хотите прочесть Марка Аврелия? Мистер Симмонс — Марк Аврелий.

— Рад знакомству, — сказал мистер Симмонс»[115].

Рассуждая о библиотеках, было бы странно не упомянуть имя Борхеса и не процитировать ни одной фразы из его произведений. Какой-нибудь шутник наверняка учудил бы забавную эскападу. Так произошло с «Библиотекой Робинзона» — неизданной рукописью, проданной в 2001 г. за 300 000 франков и украшающей ныне собрание одной из южноафриканских библиотек. Эксперт датировал текст 1930 г., вдова писателя утверждает, что это фальшивка, а Жан-Пьер Бернес считает его подлинным. Там есть такие строки о Коране: «Обещанный на его страницах ад не так жесток, как маленький островок, где из всех книг в библиотеке есть только Коран». Не слишком тонкая провокация для человека, считавшего, что в его жилах течет арабская кровь, раз уж не повезло родиться евреем. Будущие Робинзоны должны взять на заметку, что Полное собрание сочинений Борхеса в великолепном издании «Плеяд» составляет два тома и очень подходит для чтения на пустынном острове, вот только издатель не имеет права продажи из-за запрета, наложенного правообладателем. Думается, нашего героя эта ситуация развеселила бы…[116]

Каждая фраза «Вавилонской библиотеки» кажется созданной для того, чтобы следующие поколения литераторов могли использовать ее в качестве эпиграфа, а в «Конгрессе» автор переходит к сути: логика действий бесконечной Вселенной такова, что она готовит собственное исчезновение. Дон Алехандро приказывает сжечь библиотеку Мирового Совета: «В разрушении есть загадочное наслаждение; сияющие языки огня потрескивают и рвутся вверх… Во дворе остались лишь ночь, зола и запах горелого». Этот рассказ 1955 г. — не лучшее произведение автора, но Борхес через 20 лет настаивал на его включении в двухтомник, называя «самым автобиографичным»: «…это описание мистического опыта, которого у меня не было, но который я пытался вообразить». Объяснение странное, даже абсурдное, но такое «борхесовское»…

Богумил Грабал, живший в 1968 г. в Праге, хорошо знал, что такое советское давление на библиотеки. Он написал роман «Слишком шумное одиночество», увидевший свет в 1976 г. Действие происходит во время Второй мировой войны. Главный герой — рабочий Ганта, он прикован к гидравлическому прессу, уничтожающему тонны замечательных и вполне заурядных книг, которые товарищи в течение тридцати пяти лет день за днем вываливают ему на голову. В таких условиях начинается перекрестный разговор между Иисусом, Лао-цзы, Кантом и Ван Гогом. «Я никогда не чувствую себя покинутым, я один и могу жить в одиночестве, населенном мыслями, я — Дон Кихот бесконечности и вечности, а бесконечность и вечность имеют слабость к подобным мне людям». Пытаясь покормить голубя, чешский король многословия в 1997 г. выпал из окна шестого этажа больницы, откуда его должны были наутро выписать. Всю жизнь Грабал говорил, что боится упасть или ощутить желание выброситься из окна собственной квартиры: он жил на шестом этаже.

«Фантомас против вампиров мультикорпораций» — этот коллаж из комиксов и рассказа от первого лица расстроенный Хулио Кортасар опубликовал после трибунала «Рассел-II», где судили южноамериканских диктаторов (на первом заседании, по инициативе Бертрана Рассела и Жан-Поля Сартра, судили США за Вьетнам, но вряд ли сегодня найдется человек, который рискнет созвать «Рассел-III»). Этот путаный текст сначала вышел в Мексике; он был переведен на французский язык и издан только в 1991 г. Некая мультинациональная суперкорпорация, желающая контролировать весь мир, таинственным образом лишает библиотеки всего мира миллиардов книг. На помощь им приходит единственная сила, способная бороться с корпорацией (и заинтересовать рядового латиноамериканского читателя): Фантомас. Не известно, удается ли сверхчеловеку вновь заполнить книгами библиотечные стеллажи, но по телевизору зачитывают обвинительный приговор расселовского трибунала Никсону и Киссинджеру… из рассказа Кортасара.

«Так, значит, библиотека служит не для распространения истины, а для ее сокрытия? — с изумлением спросил я». Конечно, сын мой, ведь каждая книга подобна глухонемому, она до последнего хранит свои тайны, и, чтобы их узнать, нужно научиться выпытывать их страница за страницей. Когда Умберто Эко описал в «Имени розы» эталон преданной огню библиотеки, он и представить себе не мог, какой успех уготован этой замечательной сказке: двадцать лет спустя двое из троих опрошенных на улице людей назовут ее «Романом о розе». Популярность «Имени розы» может быть признанием растерявшегося, утратившего культурные ориентиры мира, не знающего, что с собой делать. Позже исследователи напишут, что к 2000 г. сожжение библиотек станет навязчивой идеей, как миф о Франкенштейне при смене богов. Медиевисты, оскорбленные размером потиражных, неустанно уличают Эко в «ереси»: он пишет, что в старинном монастыре якобы хранилось восемьдесят семь тысяч томов, а нормой для 1327 г. было штук двадцать старинных рукописей плюс триста манускриптов, так что на переплеты для «эковских» 87 тысяч пошла бы кожа восьми миллионов волов, а переписывать их пришлось бы аж двум поколениям всех живших на свете переписчиков. Все так, но мечтатели и фантазеры смеются над бухгалтерами.

В 1995 г. профессор сравнительного анализа Йон Тим затрагивает тему глобального оцифровывания и предсказывает его будущее. Год 2039-й: Всемирная библиотека выложена в Сеть; двадцать лет спустя она возводится на уровень мифа. Это «сфера, центр которой находится повсюду, а окружность найти невозможно». Автор проводит параллель с птолемеевским архивом, или с «вавилонским», проклятым. К 2060 г. стали ясны две вещи: «предсказания о потоке многословных, плохо сформулированных, мошеннических и заимствованных сообщений оправдались», кроме того, появилось множество культов и сект, для которых электронная реальность стала либо новым Богом, либо Зверем на заклание: Анонимисты, Апокрифисты, Борхесианцы, Луддиты, Ньюзеры… Во вполне предсказуемом посткриптуме автор сообщает читателям, что вирус, запущенный семьдесят лет назад обожателями книги, навсегда уничтожил все мировое Знание. И человечество охватывает легкая эйфория.

В своего рода пародии на научно-фантастический роман с апокалиптическим уклоном Пол Остер описывает город саморазрушения («In the Country of Last Things», 1987 г.)[117], где тотальная нехватка превращает людей в стервятников. Невыносимо холодной и голодной зимой, «когда солнце задерживалось на небе всего на несколько жалких часов», героине случайно удается укрыться в Национальной библиотеке, и книги служат ей топливом. «Возможно, это высвобождало во мне какую-то скрытую ярость или просто было способом показать, что происходящее не имеет никакого значения. Мир, к которому они принадлежали, исчез, так пусть принесут хоть какую-то пользу. Большинство не стоило и открывать: сентиментальные романы, сборники политических речей, устаревшие учебники». Впрочем, иногда героиня все-таки читает, но без особой пользы (иначе роман стал бы назидательным), «куски из Геродота» и «забавную книжонку» Сирано де Бержерака. «Но в конце концов все отправлялось в печку, все обращалось в дым».

Все эти горы книг вкупе с читательской любовью — сущий обман, полагает Жан Рудо («Зубы Береники», 1996 г.). Для него «библиотека — это потайная комната: все, что находится на виду, таится, то, чем овладеваешь, уводит в сторону, то, что запоминаешь, понуждает продолжать. Ты чувствуешь непреодолимую тягу и входишь в заполненную книгами комнату и понимаешь, что никогда не прочтешь все, что стоит на полках, но угнетает не это, а мысль о том, что любая библиотека есть препятствие на пути к другой и ничто не способно утолить желание».

«Фиктивные дипломы, профессора на замену, надувательские конкурсы, неонацисты-негационисты…»[118]

Дидье Дэнинкс, как всегда милосердный к тем, кто ленится читать между строк, опубликовал исследование о Мафии, вдохновляясь рецептом приготовления лионского салата и — главное — пожаром строившейся библиотеки университета Лион-II (2000 г.). Дэнинкс не боится «смешивать приправы» (Калюир, Алжир, Пномпень…)[119], и некоторые охранители здравомыслия — прочти они этот текст! — не преминули бы упрекнуть его в преувеличении. Однако недосказанность, насквозь пропитавшая «лионское дело», абсолютно реальна, а новые данные, открывшиеся в 2003 г., могли бы лечь в основу небольшого по объему, но занимательного научного труда. Как бы там ни было, библиотеку действительно сожгли.

Все литераторы сходятся на том, что собирание книг превращает человека в пленника пагубной страсти, а если библиоман и заговаривает о том, чтобы избавиться от книг, он заведомо убежден, что сделать это невозможно.

«Напрасно Анри-Матье открывает выходящие на бульвар окна: всякий раз, когда он заводит мотор, комната наполняется едким дымом. Синеватое облачко загрязняет воздух, от него желтеют стены, потолок, деревянные панели. Необходим техосмотр, но механика на четвертый этаж привести невозможно. Хуже всего то, что выхлопные газы вредят книгам, пачкают переплеты. Рано или поздно ему придется выбирать между библиотекой и грузовиком». (Жан-Клод Бирабан, 2003 г.)

Поделитесь на страничке

Следующая глава >