ВТОРОЙ МОНОЛОГ ПРИВРАТНИКА

Вы знаете, что Ян Люксембургский[23], первый из наших королей, чеканил золотые монеты? Эти дукаты были сделаны в подражание тем, что изготовлялись во Флоренции, в Италии. Один из них у меня есть. Нумизматы называют его «флорин». Вверху у головы Иоанна Крестителя маленькое изображение чешского льва. Лев — символ нашей страны.

Вообще на монетах часто изображали святых, например Яна Непомуцкого, Кирилла, Вацлава — этого чаще других, еще святого Иржи, то есть Георгия… Я хочу вам рассказать, что произошло через неделю после дня святого Иржи — 24 апреля.

Сижу я за столом, вдруг раздается резкий звонок в дверь. Жена открывает: на пороге Зденда и Атя. Зденда вошел в кухню, еле волоча ноги, сел на кушетку и вздохнул:

— Вот мы и пришли, дорогой хозяин… — Он любил в шутку называть меня хозяином. Следом за ним с убитым видом вошел Атя.

— Что стряслось? — испугалась жена. Зденда помолчал, а потом говорит:

— Спросите Атю…

Я уставился на молодого Моравца. Он сидел рядом со Здендой, выглядел устало и как-то необычно.

— Атя, что такое?

— Беда, — начал он, не поднимая глаз и приглаживая руками волосы. Потом оперся спиной о стену и рассказал, что один из вновь прибывших парашютистов закопал груз, сброшенный с самолета, где-то в поле у Кршивоклата — там, где и сам приземлился. Зденда с Атей отправились туда, чтобы все достать и перевезти в Прагу. С ними поехали еще двое — показать место. Это были Коуба — один из тех, которые там приземлились, и Арношт Микш, прибывший в конце марта вместе с Гериком (с тем, что явился в гестапо еще до покушения).

— Я те места немного знаю, проводил там отпуск, — говорил Атя, — и предложил Зденеку сократить путь. Мы не доехали до Кршивоклата, сошли в Збечно и пошли лесом. Было темно, и мы еле различали дорогу. Я шел со Здекеком, а те двое направились к месту встречи с другой стороны. У Микша была карта, у Зденека — тоже. Лезем через кустарник, по ложбинам, чтобы нас не видели, а когда почти добрались, вдруг перед нами вырос жандарм с винтовкой и потребовал документы. Я показал свое удостоверение, он проверил его и велел немедленно убираться, потому что весь район оцеплен и прочесывается.

— Атя боится, что жандарм запомнил его фамилию и это может плохо кончиться.

Я пытался его успокоить:

— Если он хотел выдать, не стал бы предупреждать вас. Нет, я думаю, просто попался хороший чех.

Зденда обратился к Моравцу:

— Послушай, Атя, ты видишь этот ящик? Если немцы будут лупить по нему, он может не выдержать и заговорить, но ты должен молчать! Понимаешь?

Бледный Атя только кивал. Я испугался за него. Потом они, наверное, отправились спать.

На другой день я узнал, что случилось с Коубой и Микшем. Они напоролись на оцепление. Хладнокровный Вальчик на требование предъявить удостоверение личности спокойно показал документы, но тут Микш выхватил пистолет и началась перестрелка.

Вот вырезка из газеты тех дней с сообщением о происшествии:

«ЧТА, Прага. 30 апреля 1942 г. около 22 часов сотрудники жандармского отделения в Кладно застигли на месте преступления двух мужчин, чехов по национальности, которые собирались осуществить диверсию с помощью взрывчатки. Преступники открыли по жандармам стрельбу. В перестрелке погиб жандармский вахмистр Ометак, прапорщик Коминек тяжело ранен. Один из преступников убит на месте. По приказу исполняющею обязанности имперского протектора вдове жандармского вахмистра Ометака, погибшего при исполнении служебных обязанностей, назначено щедрое материальное обеспечение.

Раненому жандармскому прапорщику исполняющий обязанности имперского протектора выразил свою особую благодарность. Затем обергруппенфюрер СС Гейдрих дал указание выплатить соответствующее вознаграждение кучеру, который помог обнаружить преступников: именно в результате его решительных действий удалось предотвратить возможную диверсию с применением взрывчатки».

Таково было официальное сообщение. Мы с пани Моравцовой сидели и читали газету. Она все беспокоилась за Атю. Что, если жандарм, который их остановил, подаст рапорт…

Рапорта он не подал, а позже, представьте себе, я с ним даже встретился, уже после сорок пятого года. Он пришел посмотреть на наш дом, где жила семья Моравцовых. Родом он был откуда-то из Кардашове-Ржечицы.

Коуба благополучно скрылся. В газете сказано о каком-то кучере. Видимо, это он нашел закопанные в поле вещи и донес властям. Потом, говорят, гестапо привозило туда предателя Герика, чтобы он опознал Микша.

Молчал бы кучер — гестаповцы и жандармы не начали бы розыска…

Ну, а Микш? Если б вместо пистолета он достал удостоверение личности, как это сделали Вальчик и Атя, может, дело бы до перестрелки и не дошло, но жандармы могли бы арестовать обоих, а так хоть Коуба остался в живых. Вы спросите, надолго ли? На какие-то три дня — 3 мая он покончил с собой… На третий день после событий у Кршивоклата. Микш погиб, а груз достался гестаповцам.

И все время у меня перед глазами стоял бледный, испуганный Атя. Я подумал: «Что будет, если он попадется и его как следует отделают? Что окажется сильнее: страх и желание во что бы то ни стало остаться живым или что-то другое?»

Жена молчала и занималась своими делами. В те дни из Моравии к нам приехала девушка, кажется, к Кралю, настоящая фамилия которого была Опалка…

Иногда Моравцову навещал штабс-капитан, бывал он и у Гайского… Фамилии его я не знал и никогда ни у кого не спрашивал…

Однажды пришла молодая красивая женщина. Пани Моравцова потом объяснила, что это связная из Пардубице. Да, и еще: учительница — тоже, кажется, из Пардубице — приезжала к Зденде и привезла ему полный чемодан вещей и еды. Она позвонила к нам и спросила:

— Вы привратник?

— Да, — говорю. — А в чем дело? Она наклонилась ко мне и сказала:

— Ян…

Я, хоть и без особой уверенности, ответил:

— Яновице.

Дело в том, что незнакомому человеку на слово «Ян» я должен был отвечать «Яновице», так велела пани Моравцова.

Девушка улыбнулась и разъяснила:

— Я звонила к Моравцовым, но там никто не открывает. Меня предупредили, что я могу зайти к привратнику, если никого не застану у них. Сказали, что вы в курсе дела…

— Не так, чтоб уж очень, но проходите…

Она оставила у нас чемоданчик, и мы отправились искать Вальчика. Красивая была девушка, и ей очень шло ее светлое пальто. Мы поднялись на холм и сразу увидели Вальчика: он сидел в траве на косогоре, над самым туннелем, а внизу на плацу маршировали эсэсовцы. Девушка поблагодарила меня и поспешила к Вальчику, а я вернулся домой. Вечером жена спросила Зденду: «Эта красавица — ваша невеста?» Он засмеялся в ответ: «У меня нет времени даже мечтать о чем-то подобном».

И добавил, что она очень славная девушка, учительница, ока помогла ему выбраться из Пардубице, когда там земля горела у него под ногами…

У Зденды, к тому же, была собака. Ее звали Балбес. Чудный щенок. Случалось, что Зденда должен был куда-нибудь отлучиться, и он с мольбой в голосе просил:

— Дорогой хозяин, можно мне оставить этого дракона у вас?

Пес залезал под стол и ждал хозяина. Ждать иногда приходилось довольно долго. Как-то моя жена сказала Зденеку, чтоб он выбросил этого волчонка, что у нас нет времени с ним возиться, но тот об этом и слышать не хотел.

Пани Моравцова купила у кого-то а Теплицах велосипед и держала его в гараже по соседству. Ребята часто пользовались им. Гараж был на попечении Янечка. Он работал таксистом и присматривал за гаражом. Хороший парень. Коммунист. И молчать умел… С Вальчиком он познакомился, кажется, еще во время мобилизации в тридцать восьмом году. Янечек любил повторять:

— Вот увидите, как мы заживем, когда кончится война! У нас снова будет наша республика. Наша республика, пан привратник.

В то время я почти забросил свои монеты. Не до того было: человеческая жизнь висела на волоске, а ты возишься с какими-то железками…

В середине апреля к нам зашла пани Моравцова и попросила пустить нескольких парней переночевать.

— Они будут вести себя тихо. Никто ни о чем не узнает…

— Пусть приходят, — сказал я.

Они на следующий день куда-то уехали, а вечером обрелись у Моравцовых.

Я дал Ате ключ от шестого этажа, от чердака, куда никто не ходил. Ребята сложили там какие-то коробки, вещи и портфели. Наверно, там были и гранаты.

И еще пани Моравцова спросила, нет ли у нас в Пльзени хороших знакомых, у которых ребята смогли бы переночевать. Мой брат служил тогда надзирателем в тюрьме Бора, и я дал его адрес. Вечером к нам никто не пришел. Утром я сказал об этом пани Моравцовой, но она успокоила меня: мол, все в порядке, один из парней уже уехал в Пльзень, а остальные были у нее.

Ребята вернулись сердитые и усталые. Они ничего не объяснили, дали нам план Пльзени и свои удостоверения, чтобы мы все спрятали. Да, вместе с удостоверениями они оставили у нас и мужскую шляпу с пардубицким фирменным знаком…

Славная женщина была пани Моравцова. В ее руках все так и горело. Она стирала ребятам, гладила, чинила, бегала по городу, устраивала, что было нужно, ходила за какими-то сведениями и ездила в другие города. Сердце у нее было золотое. Помогали ей несколько женщин. И пани Калиберова. Та здесь бывала каждый день…

Я слышал, что они были знакомы по Красному Кресту. Думаю, что пани Моравцова там работала, занимала какую-то должность.

Однажды поздно ночью — звонок. Жена открыла парадную дверь. Это был Ота-Большой. Она потом спросила его, просто так:

— Ну, как ваши дела?

Она понятия не имела о том, что готовится, а Ота-Большой улыбнулся:

— Скоро услышите о нас, хозяюшка…

Жена так и обомлела. Мы с ней сразу поняли, что речь идет о серьезном деле. Обсуждали это между собой. Думали, может, ребята завод взорвать хотят.

Однажды вечером ребята сидели у Калиберов, говорили о политике и упомянули Гейдриха. Тогда Ота-Малый неожиданно выпалил:

— Вот этот джоб по мне!

Мы ничего не поняли. Уже потом, после покушения, пани Калиберова нам объяснила, что «джоб» — слово английское и означает «работа».